ГлавнаяВся прозаМалые формыРассказы → Картавая овчарка

Картавая овчарка


Первые послевоенные годы. Громадный двор-шанхай с воронкой от бомбы посредине, по периметру двадцать четыре залатанных лачуги. Рядом с воронкой деревянное строение с двумя входами и зловонием, туда по утрам тянулась вереница дам с ночными вазами доверху. На выходе из строения собиралась кучка соседок побеседовать, держа ведра на вытянутых руках, что не спасало от запаха, но и не влияло на содержание и темперамент бесед. Каждая семья жила обособлено в своей хате, плюс все выгородились друг от друга разнообразной изгородью, раскромсав двор на двадцать четыре лоскута – мини-дворика по три-пять квадратных метра. В них размещались ящик-сиденье и ящик-столик с примусом, где все лето готовили еду. У некоторых цветы-вьюнки отгораживали летнюю кухню, но запахи сами говорили за себя.

В индивидуальном секторе было почти все Окей. За пределами изгородей: въездные ворота; дорога для проезда бочки к деревянному сооружению с двумя входами; четыре веревки для сушки белья, натянутые между сооружением и старой акацией у третьей квартиры. Еще был погреб под десятой квартирой со спуском в него под окном; водопроводный кран и приямок для варки повидла, которые соседствовали с оградкой зеленщицы Веры. Вот и все, что нас связывало и раздирало. Веревки для сушки белья и палки-подпорки, чтобы единственная рубашка земли не касалась, были главными причинами многих раздоров. Когда бы ты не встал – веревки уже были заняты, и начиналось… Перебранки проходили не тет-а-тет. Обиженная хозяйка заходила быстро на свой лоскуток участка и, высунув голову за оградку в сторону обидчицы, выдавала громко абсолютно все, что о той думала: о застиранных тряпках, замызганных детях, о муже, у которого штаны вечно падают от ворованного с работы мяса… А купленное мясо из штанов Гриши вчера так воняло – укроп не помог…

Разборки проходили регулярно, к завтраку затихали и, как всегда, опять веревки занимались нагло-молчаливой торговкой Верой и мадам Варшавский. Мадам Варшавский сидела еще и на погребе, считая себя хозяйкой его. Холодильников тогда не было, а солнце летом также грело, а куда рыбу, котлеты и кусочек масла прикажете деть? Опять крики – погреб на замке. Не буду морочить вас рассказом о сезоне варки повидла из слив. Но аромат тот на всю жизнь сохранился, да и повидла такого не купишь – мазня в магазине. Конец варки определяла тетя Циля, к ней с блюдцем бегали на пробу. Стоять без порчи деликатес мог годами, если бы была другая еда, а так к февралю еле уже наскребали на завтрак.

В каждой семье, в каждой лачуге бурлила и клокотала своя жизнь, которая, достигнув точки кипения, вырывалась наружу во двор душераздирающим криком о помощи. И она, в лице всего двора, мгновенно приходила, реакция была активной и шумной, и душевный пожар, тлея, угасал потихоньку, лишь отрывистые всхлипы еще долго слышались, царапая слух.

Картина двора будет неполной без упоминания соседа из четырнадцатой квартиры Миши Токалина, который своеобразно общался с двором. Миша носил залихватски надвинутую на левую часть головы кепку, прикрывая отсутствие уха и безволосую часть черепа. С правой стороны выбивался густой рыжий чуб. Инвалид войны хромал (контузия), поэтому трудился дома от фабрики, шил головные уборы – кепки. Один раз в месяц относил пошитые кепи, получал заработанные гроши, выпивал с товарищами бокал вина в закусочной у Кривошейки и был готов. Друзья провожали его до ворот, а далее Миша – бессловесный, мухи не обидевший работяга – распрямлял плечи, направлялся к погребу, стуча палкой:

- Мадам Варшавский, кто позволил замок на погребе вешать? Сама? Потому что под твоей комнатой? Хочешь окно прорезать в полу… Это хорошо – будут два входа в подвал. А сейчас по доброму сними замок – люди мучаются, а то... Вот так... Прошу всех, у кого есть, что в холод прятать…

Соседи спешили гурьбой с мисками и казанками к подвалу. Далее, распалившись, Миша направлялся к бельевым веревкам, но мадам Варшавский и Вера сами уже спешно снимали простыни и пледы, без напоминания. А соседки, не мешкая, отжимали накануне замоченные вещи и, ужавшись, вешали так, чтоб всем места хватило на веревках. Двор в такие дни ликовал – торжествовало равенство. Поля, жена героя, от Миши ни на шаг – калека же, мало ли что. А ведь она его пичкала болячками всего двора, которые он по-своему разрешал. Соседки чуть что – к Поле плакаться, Миша чтобы помог, а та далее Мишу накручивала. Про Нюсю вот напомнили, сироту шестнадцатилетнюю, она от квартиранта понесла, а тот в кусты, будто и не причем. Конечно, надо вмешаться. Опять стук:

- Нюся, пригласи своего кавалера на пару слов, разговор есть. Не хочет, говоришь? Ему же хуже будет, когда я зайду к нему. Милицию хочет вызвать? Это даже лучше, сами позовем. Люба, кличь Леню, есть дело.

Появился заспанный здоровяк в нижней рубашке и галифе – Фукс Леня из одиннадцатой квартиры, единственный еврейский страж города. Люба принесла гимнастерку с погонами и надела на мужа. Проверили паспорт у квартиранта, который оказался плюгавым, малорослым жителем Оргеева, и проживал без прописки. Двор единогласно свидетельствовал, что он девочку насиловал, слышали, видели… и тюрьма ему точно обеспечена. Короче, дело потихоньку уладили, родилась законная девочка, плюгавая, вся в папу. Второй ребенок родился у Нюси года через три, мальчик, Ромкой назвали. Так вот, к двенадцати годам мальчонка вымахал за два метра. Нюся, улыбаясь, говорила, что беременной засматривалась на высоких парней, тетя Варя ей посоветовала, и помогло, сами видите!..

В памяти много сценок тех лет, но остановлюсь лишь еще на двух. Жила в пятой квартире молодая вдова Елена с двумя малыми детьми, бедствовали ужасно. Жили за счет жареных семечек и винца на розлив и в долг. Соседки, жалеючи, заносили малышам поесть яблочки, иногда одежду. Знакомый же Леня-милиционер повадился за вином в долг, да еще стал руки распускать... Короче, Лена поплакалась Поле, как все, и поэтому в очередной день зарплаты дядя Миша прямиком к одиннадцатой направился. Постучался клюшкой и крикнул хозяина. Люба растормошила и вытолкнула заспанного мужа, дежурившего по ночам в КПЗ милиции, а днем вечно дрыхавшего. Миша бесцеремонно взял Леню за рубашку и, труханув, спросил, сколько тот задолжал за вино Лене, почему не платит и не подавился до сих пор, обирая сирот? Люба спешно пыталась напялить на мужа милицейскую форму, но после слов Лены, что главное здесь не гроши, а то, что пристает и лапает, гимнастерку содрала и влепила пару горячих пощечин. С деньгами рассчитались тут же, но крики Любы, жалкий лепет мужа и удары пощечин еще долго раздавались из одиннадцатой. Дядя Миша, подталкиваемый женой, устало заковылял домой отсыпаться, отвоевался уже, бедный.

В седьмую квартиру вселился майор с явной ППЖ, не наше дело, но из Германии приехали. Так вот, с собой они привезли породистую овчарку, которая без привязи лежала во дворе у их крыльца. Грех жаловаться – никого не трогала, но ее грозный вид внушал страх, и люди обходили стороной ее. Один лишь Андрюша, внук тете Цили, дружил с собакой. Малышу было где-то три-четыре года, живой, как ртуть, все с полуслова понимал, но сам не говорил и не ходил, а быстро-быстро ползал и ужимками требовал себе нужное. Еще кусался иногда, если что не так. Весь сыр бор разгорелся из-за Бэти из пятой квартиры, которая при виде овчарки дрожать начинала, а несколько раз ложилась на землю, спрятав голову, и лежала так, пока соседи домой не отвели. Жила Бэтя одна замкнутой и отрешенной жизнью. В разговоры не вступала, и о себе – ни слова. А было, думаю, ей не более тридцати лет.

Майор постоянно куда-то исчезал, а просьбы соседей к дамочке, чтоб убрала собаку со двора, оставались без внимания. Поэтому и накрутили дядю Мишу на очередной разбор. Как всегда, постучался и попросил выйти на пару слов. Он надеется, что дамочка видела, что с Бэтей делается при виде овчарки? Собака тут не причем, фашисты над ней, видимо, поизмывались, видите, до чего довели? Так что будьте добры, дамочка, собачку надо бы на цепочке у дверей держать. Почему не будете? Не хотите потакать чокнутым. Нет, я не алкаш чубастый, а калека, смотри, сука! Миша сорвал кепку и обнажил изуродованный безухий череп, глаза кровью налились, руки затряслись. Поля кинулась к мужу, обхватив его, пыталась удержать. Двор был в полном составе у места событий. Раздавались советы убрать пса, но даму уже понесло, она оскорбляла всех и кричала, что овчарка ей дороже оборванцев, и... а если кто осмелится подойти к собаке... Послышался крик Цили: «Андрюша, где внук? Кто видел, люди...» Люди расступились, и все увидели, как малыш тянет за уши собаку, а та его всего облизывает, лежа на спине.

Раздался дружный смех, отчего дамочка, взбесившись, толкнула пса ногой, зовя его за собой. Тот ни с места. Стала истерично кричать, обзывать всех кретинами недорезанными и злобно избивать собаку стала. Андрюшка крепкими зубчиками вцепился даме в ногу, она же дико завизжала, оттолкнув малыша, он в громкий рев. Услышав плачь внука, тетя Циля ринулась на помощь, выдав порцию проклятий на идиш и сильно толкнула белобрысую, отчего та через собаку упала. Тут уж и «жиды» пошли в оборот, что «мало вас уничтожили», и что «ненавидит всех этих...» Незаметно майор появился и отвел дамочку домой, затем и собаку забрал. Двор опустел, утихомирился, надолго ли? С наступлением темноты, чтобы меньше видели, с вещами и навсегда уходила «шлюха», как ее у нас прозвали. Наутро майор подвел собаку к Андрюшке и попросил поиграть с ней пока его не будет, если бабушка позволит. Бабуля в его сторону и смотреть не хотела из-за вчерашнего. А майор еще сообщил малому громко, что его деда также фашисты расстреляли, он евреев гетто лечил как врач. А злобную тетю он выгнал, чтоб не обижала более никого. И, повернувшись, спросил напрямую: «Так как, тетя Циля, можно Рекса оставить?» Бабуля, увидев три пары просящих глаз, улыбнулась и развела руками. Майор вскорости уехал, тепло попрощавшись. Овчарка прижилась в закутке у бабы, но от постоянного общения с ней картавить почему-то стала, рыча.

Двора того в помине нет, как и многих соседей по жизни, все уходит, остается лишь память. Андрей Липкин стал ветеринарным врачом, его не пустили в другой вуз. Живет в Австралии, где успешно лечит животных, и знакомых и экзотических. У него своя ферма и офис, где на видном месте висит большая черно-белая фотография с изображением бабы Цили, мордатого карапуза и овчарки.

© Copyright: Филипп Магальник, 2014

Регистрационный номер №0213280

от 5 мая 2014

[Скрыть] Регистрационный номер 0213280 выдан для произведения:


Первые послевоенные годы. Громадный двор-шанхай с воронкой от бомбы посредине, по периметру двадцать четыре залатанных лачуги. Рядом с воронкой деревянное строение с двумя входами и зловонием, туда по утрам тянулась вереница дам с ночными вазами доверху. На выходе из строения собиралась кучка соседок побеседовать, держа ведра на вытянутых руках, что не спасало от запаха, но и не влияло на содержание и темперамент бесед. Каждая семья жила обособлено в своей хате, плюс все выгородились друг от друга разнообразной изгородью, раскромсав двор на двадцать четыре лоскута – мини-дворика по три-пять квадратных метра. В них размещались ящик-сиденье и ящик-столик с примусом, где все лето готовили еду. У некоторых цветы-вьюнки отгораживали летнюю кухню, но запахи сами говорили за себя.

В индивидуальном секторе было почти все Окей. За пределами изгородей: въездные ворота; дорога для проезда бочки к деревянному сооружению с двумя входами; четыре веревки для сушки белья, натянутые между сооружением и старой акацией у третьей квартиры. Еще был погреб под десятой квартирой со спуском в него под окном; водопроводный кран и приямок для варки повидла, которые соседствовали с оградкой зеленщицы Веры. Вот и все, что нас связывало и раздирало. Веревки для сушки белья и палки-подпорки, чтобы единственная рубашка земли не касалась, были главными причинами многих раздоров. Когда бы ты не встал – веревки уже были заняты, и начиналось… Перебранки проходили не тет-а-тет. Обиженная хозяйка заходила быстро на свой лоскуток участка и, высунув голову за оградку в сторону обидчицы, выдавала громко абсолютно все, что о той думала: о застиранных тряпках, замызганных детях, о муже, у которого штаны вечно падают от ворованного с работы мяса… А купленное мясо из штанов Гриши вчера так воняло – укроп не помог…

Разборки проходили регулярно, к завтраку затихали и, как всегда, опять веревки занимались нагло-молчаливой торговкой Верой и мадам Варшавский. Мадам Варшавский сидела еще и на погребе, считая себя хозяйкой его. Холодильников тогда не было, а солнце летом также грело, а куда рыбу, котлеты и кусочек масла прикажете деть? Опять крики – погреб на замке. Не буду морочить вас рассказом о сезоне варки повидла из слив. Но аромат тот на всю жизнь сохранился, да и повидла такого не купишь – мазня в магазине. Конец варки определяла тетя Циля, к ней с блюдцем бегали на пробу. Стоять без порчи деликатес мог годами, если бы была другая еда, а так к февралю еле уже наскребали на завтрак.

В каждой семье, в каждой лачуге бурлила и клокотала своя жизнь, которая, достигнув точки кипения, вырывалась наружу во двор душераздирающим криком о помощи. И она, в лице всего двора, мгновенно приходила, реакция была активной и шумной, и душевный пожар, тлея, угасал потихоньку, лишь отрывистые всхлипы еще долго слышались, царапая слух.

Картина двора будет неполной без упоминания соседа из четырнадцатой квартиры Миши Токалина, который своеобразно общался с двором. Миша носил залихватски надвинутую на левую часть головы кепку, прикрывая отсутствие уха и безволосую часть черепа. С правой стороны выбивался густой рыжий чуб. Инвалид войны хромал (контузия), поэтому трудился дома от фабрики, шил головные уборы – кепки. Один раз в месяц относил пошитые кепи, получал заработанные гроши, выпивал с товарищами бокал вина в закусочной у Кривошейки и был готов. Друзья провожали его до ворот, а далее Миша – бессловесный, мухи не обидевший работяга – распрямлял плечи, направлялся к погребу, стуча палкой:

- Мадам Варшавский, кто позволил замок на погребе вешать? Сама? Потому что под твоей комнатой? Хочешь окно прорезать в полу… Это хорошо – будут два входа в подвал. А сейчас по доброму сними замок – люди мучаются, а то... Вот так... Прошу всех, у кого есть, что в холод прятать…

Соседи спешили гурьбой с мисками и казанками к подвалу. Далее, распалившись, Миша направлялся к бельевым веревкам, но мадам Варшавский и Вера сами уже спешно снимали простыни и пледы, без напоминания. А соседки, не мешкая, отжимали накануне замоченные вещи и, ужавшись, вешали так, чтоб всем места хватило на веревках. Двор в такие дни ликовал – торжествовало равенство. Поля, жена героя, от Миши ни на шаг – калека же, мало ли что. А ведь она его пичкала болячками всего двора, которые он по-своему разрешал. Соседки чуть что – к Поле плакаться, Миша чтобы помог, а та далее Мишу накручивала. Про Нюсю вот напомнили, сироту шестнадцатилетнюю, она от квартиранта понесла, а тот в кусты, будто и не причем. Конечно, надо вмешаться. Опять стук:

- Нюся, пригласи своего кавалера на пару слов, разговор есть. Не хочет, говоришь? Ему же хуже будет, когда я зайду к нему. Милицию хочет вызвать? Это даже лучше, сами позовем. Люба, кличь Леню, есть дело.

Появился заспанный здоровяк в нижней рубашке и галифе – Фукс Леня из одиннадцатой квартиры, единственный еврейский страж города. Люба принесла гимнастерку с погонами и надела на мужа. Проверили паспорт у квартиранта, который оказался плюгавым, малорослым жителем Оргеева, и проживал без прописки. Двор единогласно свидетельствовал, что он девочку насиловал, слышали, видели… и тюрьма ему точно обеспечена. Короче, дело потихоньку уладили, родилась законная девочка, плюгавая, вся в папу. Второй ребенок родился у Нюси года через три, мальчик, Ромкой назвали. Так вот, к двенадцати годам мальчонка вымахал за два метра. Нюся, улыбаясь, говорила, что беременной засматривалась на высоких парней, тетя Варя ей посоветовала, и помогло, сами видите!..

В памяти много сценок тех лет, но остановлюсь лишь еще на двух. Жила в пятой квартире молодая вдова Елена с двумя малыми детьми, бедствовали ужасно. Жили за счет жареных семечек и винца на розлив и в долг. Соседки, жалеючи, заносили малышам поесть яблочки, иногда одежду. Знакомый же Леня-милиционер повадился за вином в долг, да еще стал руки распускать... Короче, Лена поплакалась Поле, как все, и поэтому в очередной день зарплаты дядя Миша прямиком к одиннадцатой направился. Постучался клюшкой и крикнул хозяина. Люба растормошила и вытолкнула заспанного мужа, дежурившего по ночам в КПЗ милиции, а днем вечно дрыхавшего. Миша бесцеремонно взял Леню за рубашку и, труханув, спросил, сколько тот задолжал за вино Лене, почему не платит и не подавился до сих пор, обирая сирот? Люба спешно пыталась напялить на мужа милицейскую форму, но после слов Лены, что главное здесь не гроши, а то, что пристает и лапает, гимнастерку содрала и влепила пару горячих пощечин. С деньгами рассчитались тут же, но крики Любы, жалкий лепет мужа и удары пощечин еще долго раздавались из одиннадцатой. Дядя Миша, подталкиваемый женой, устало заковылял домой отсыпаться, отвоевался уже, бедный.

В седьмую квартиру вселился майор с явной ППЖ, не наше дело, но из Германии приехали. Так вот, с собой они привезли породистую овчарку, которая без привязи лежала во дворе у их крыльца. Грех жаловаться – никого не трогала, но ее грозный вид внушал страх, и люди обходили стороной ее. Один лишь Андрюша, внук тете Цили, дружил с собакой. Малышу было где-то три-четыре года, живой, как ртуть, все с полуслова понимал, но сам не говорил и не ходил, а быстро-быстро ползал и ужимками требовал себе нужное. Еще кусался иногда, если что не так. Весь сыр бор разгорелся из-за Бэти из пятой квартиры, которая при виде овчарки дрожать начинала, а несколько раз ложилась на землю, спрятав голову, и лежала так, пока соседи домой не отвели. Жила Бэтя одна замкнутой и отрешенной жизнью. В разговоры не вступала, и о себе – ни слова. А было, думаю, ей не более тридцати лет.

Майор постоянно куда-то исчезал, а просьбы соседей к дамочке, чтоб убрала собаку со двора, оставались без внимания. Поэтому и накрутили дядю Мишу на очередной разбор. Как всегда, постучался и попросил выйти на пару слов. Он надеется, что дамочка видела, что с Бэтей делается при виде овчарки? Собака тут не причем, фашисты над ней, видимо, поизмывались, видите, до чего довели? Так что будьте добры, дамочка, собачку надо бы на цепочке у дверей держать. Почему не будете? Не хотите потакать чокнутым. Нет, я не алкаш чубастый, а калека, смотри, сука! Миша сорвал кепку и обнажил изуродованный безухий череп, глаза кровью налились, руки затряслись. Поля кинулась к мужу, обхватив его, пыталась удержать. Двор был в полном составе у места событий. Раздавались советы убрать пса, но даму уже понесло, она оскорбляла всех и кричала, что овчарка ей дороже оборванцев, и... а если кто осмелится подойти к собаке... Послышался крик Цили: «Андрюша, где внук? Кто видел, люди...» Люди расступились, и все увидели, как малыш тянет за уши собаку, а та его всего облизывает, лежа на спине.

Раздался дружный смех, отчего дамочка, взбесившись, толкнула пса ногой, зовя его за собой. Тот ни с места. Стала истерично кричать, обзывать всех кретинами недорезанными и злобно избивать собаку стала. Андрюшка крепкими зубчиками вцепился даме в ногу, она же дико завизжала, оттолкнув малыша, он в громкий рев. Услышав плачь внука, тетя Циля ринулась на помощь, выдав порцию проклятий на идиш и сильно толкнула белобрысую, отчего та через собаку упала. Тут уж и «жиды» пошли в оборот, что «мало вас уничтожили», и что «ненавидит всех этих...» Незаметно майор появился и отвел дамочку домой, затем и собаку забрал. Двор опустел, утихомирился, надолго ли? С наступлением темноты, чтобы меньше видели, с вещами и навсегда уходила «шлюха», как ее у нас прозвали. Наутро майор подвел собаку к Андрюшке и попросил поиграть с ней пока его не будет, если бабушка позволит. Бабуля в его сторону и смотреть не хотела из-за вчерашнего. А майор еще сообщил малому громко, что его деда также фашисты расстреляли, он евреев гетто лечил как врач. А злобную тетю он выгнал, чтоб не обижала более никого. И, повернувшись, спросил напрямую: «Так как, тетя Циля, можно Рекса оставить?» Бабуля, увидев три пары просящих глаз, улыбнулась и развела руками. Майор вскорости уехал, тепло попрощавшись. Овчарка прижилась в закутке у бабы, но от постоянного общения с ней картавить почему-то стала, рыча.

Двора того в помине нет, как и многих соседей по жизни, все уходит, остается лишь память. Андрей Липкин стал ветеринарным врачом, его не пустили в другой вуз. Живет в Австралии, где успешно лечит животных, и знакомых и экзотических. У него своя ферма и офис, где на видном месте висит большая черно-белая фотография с изображением бабы Цили, мордатого карапуза и овчарки.

Рейтинг: +3 237 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Популярная проза за месяц
117
116
113
107
100
96
92
91
90
88
82
81
79
78
77
73
72
70
70
69
66
64
64
63
62
61
58
57
56
54