ГлавнаяПрозаМалые формыРассказы → Дом рухнул.

Дом рухнул.

6 марта 2012 - Елена Соловьева
Надя Шелестова, 24 года, портниха.
Рому хоронили в картинный день. Заметила вообще, что похороны случаются часто в дни ярчайшие, выписанные с тщанием, вышитые блестящими нитками. Природа смеется над людьми.
Мне запомнилось, как сверкали на солнце листья – так обычно в мае бывает, уж никак не в сентябре. Неловко было, потому что знала: волосы у меня так же сверкают, не успели мы с мамой разыскать траурную косынку. А на похоронах нехорошо выглядеть празднично.
Попрощавшись с Ромой, я встала поодаль, да так и держалась все похороны. Его родителям я не нравилась, особенно Екатерине Сергеевне. Рома говорил, она считает, что мы с ним – не пара, потому что моя мама – библиотекарь, а папа – слесарь. Странная она, непонятная. Пара – не пара, но были же мы вместе.
Но в тот момент Екатерину Сергеевну я жалела. Она кричала и билась о гроб, Ромин отец её оттаскивал, а она вырывалась. Только когда Екатерина Сергеевна оттолкнула свою мать, пытавшуюся её успокоить, и громко прокляла убийцу сына, я перестала её жалеть. Нельзя же клясть человека, которого её сын осудить не посмел бы. Ромкина душа ведь летала поблизости, и ей наверняка было больно.
Мне тоже тяжело было от того, что Ромка погиб. Такое чувство, что вынули сердце и кровь унимать не стали. Но я знаю: мы еще увидимся, да и сейчас он где-то рядом, летает, как мечтал, на полном просторе. А дядя его в тюрьме. То есть был тогда в тюрьме. Мне вот не верится, что восемь лет прошло: кажется, только успела прожить эти безжалостные и ясные три дня.
У нас был турслет за городом. Ромка должен был от нашего класса бежать кросс, на него очень рассчитывали, а он не пришел. Классная сердилась, староста звонил ему, а он трубку не брал. На следующее утро классная сказала, что Ромка погиб в аварии.
  Он стоял на остановке, а мимо проезжал его дядя. Остановился, предложил Ромку подвезти. Дядя почему-то уже с утра был пьяный. Ехал быстро. Дорога после дождя была скользкая. Как объяснял мне потом папа, они, видимо, не вписались в поворот. И вот Рома погиб.
Но поймите, я просто не могу осуждать его дядю. Рома мне о нем говорил только хорошее: дядя его талантливый и добрый, а пьет, потому что его не понимают и не ценят. Увидела этого человека только на суде. Знаете, Рома был на него похож. Оба высокие, стройные, по-мужски грациозные, точно благородные олени. У человека за решеткой были Ромины волосы, вьющиеся, как темный плющ, и голубоватые глаза. Только Ромка был юный, быстрый и вольный, а этот больной, затравленный, умирающий.
      Почему я жалею его? Почему, помня Ромку каждую минуту, могу любить другого человека? Наверное, так держится во мне жизнь.

Настя Щеголихина, 21 год, актриса.
     В дипломном спектакле нашего областного театрального я играла роль Гонерильи. Бабушка, Лешка и Надька жалели, что не Корделию. Корделия не может быть брюнеткой, конечно. Да и вообще…
    Вот передо мной отражение в зеркале: тяжелый лоб, узковатые зеленые глаза смотрят с подозрением и презумпцией неприятия, низко нависают густые брови. Волосы зачесаны, зализаны, затянуты. Хотя у меня хорошие волосы, знаю. Просто мать зачесывала именно так.
    Нет, я Гонерилья прирожденная и пожизненная, приговоренная судьбой. Я осуждаю отца и презираю мать. Кощунство? Как знаете.
    Но что, скажите, мне чувствовать к отцу, который не смог из-за глупых своих амбиций удержаться в приличном городе и завез семью в эту глухомань? Который при неработающей жене и двух детях-подростках умудрился спиться, заливая, видите ли, душевные раны? Который пьяным садился за руль и рисковал не только своей, но и чужой жизнью? Который даже справедливое, по сути, наказание не смог принять по-мужски.
   Почему я не уехала с матерью? А смысл? Кому мы нужны в Москве – «тяжкие крестяги» на шею холостому до этого мужику? Он рассчитывал получить в постоянное пользование лишь красивую и молодую еще женщину. Без довесков.
  Поступка матери я тоже понять не могу. И не из-за того, что в некоторых ситуациях личную жизнь налаживать стыдно. Но можно было оставить нам хоть денег побольше?
И не обвиняйте меня в цинизме. Попробуйте перебиваться энное количество месяцев с макарон на картошку без всякой надежды на перемены и при этом нормально учиться в школе. Где, пардон, всем пофиг, что там у тебя в семье, ибо сижавый в городе – каждый четвертый.
  Бабушка не могла нас нормально кормить на свою пенсию. Надька тоже ничем толком не могла помочь. Про деда даже говорить не хочу – не ту нас деда, баста. О дискотеках, свиданиях и прочих невинных радостях старшеклассницы мне пришлось забыть напрочь. Года три не могла себе позволить ни одной новой шмотки, ни одной новой книги. Алешка пошел в рост, аппетит стал волчий, а чем кормить? В общем, отвечают сын и дочь за отца по полной.
  Пережили все. Благополучно забыли мать, проглотили свою долю измывательств в школе. Отца похоронили. После девяти классов я уехала в облцентр, поступила в театральное. По ночам и по выходным мыла полы в магазинах. Теперь вот вернулась и играю в нашем театре.
  Я выхожу на сцену и забываю об отце-убийце и матери-предательнице, о тетке, которую держат в психушке, о дедушке, ансмерть затраханном молодой женой. Я вырываю у судьбы три часа другой, чужой, красивой жизни и только ими и живу. Я нашла свой мир. И даже если он рухнет – сумею восстановить.
  И никто не знает, и я сама долго не верила – но я люблю родителей. Вот так, осуждая и презирая – люблю. Вы бы так смогли? Не уверена.
Не каждой же дано быть Гонерильей по жизни.

Алеша Щеголихин, 19 лет, студент юрфака.
  Начать с того, что я люблю девушку много старше себя. Я знаю, что Надю считают чокнутой, «не от мира сего». Но люблю и принимаю её полностью. И ответственность готов взять на себя – целиком. Насколько повлияла на мои чувства память об истории родителей – не знаю.
  Отца я любил. Он всегда был добр и снисходителен к нам с Настей, да и мама о нас хорошо заботилась. Конечно, они не были парой, мама не имела высшего образования и, как выразились бы в старину, не стремилась воспитывать свои чувства и разум. Вот последнее и стало подлинной причиной разлада. Моя Надя тоже ведь закончила швейное ПТУ – потому что её тянет не проектировать красивые вещи, а создавать их непосредственно. Но я мало встречал людей со столь тонкой и воспитанной душой.
  Не знаю, начал ли отец пить из-за ссор с мамой, из-за потери работы, или наложилось все разом. Но беды нашей семьи нарастали в геометрической прогрессии. Помню, бабушка, придя к нам на новоселье, говорила отцу, что чувствует: несчастья только начинаются.
  Из местных родственников, кроме бабушки, успел поближе узнать двоюродного брата Рому. Он быстро сдружился с отцом, заходил часто. Веселый и открытый был парень. Остальных – деда, тетку, её мужа – признаться, помню плохо. Мы виделись два или три раза. 
  Так вот… Полгода спустя после нашего приезда Ромка погиб, и нашего отца арестовали. Мы с Настей пришли из школы, а на кухне сидела бабушка и говорила с мамой. Помню, у сестры была истерика, мама с бабушкой ссорились. Через несколько дней мать велела нам собирать вещи: сказала, уедем в Москву. А Настя отказалась наотрез, не объясняя причин, и мне велела остаться.
  Что бы сестра ни говорила сейчас, я ей благодарен. Она не позволила мне предать отца.
Нас стали опекать бабушка и Надя – девушка Андрея. Надя приходила, приносила продукты, прибиралась. Помогала мне с уроками, пыталась научить Настю шить. Представилась она внучкой бабушкиной подруги, и если бы бабушка потом не сказала, мы не поняли бы, кто Надя на самом деле.
  Надя не изменилась с тех пор. Ростом пониже Насти, хрупкая. Профиль тоненький до остроты, в серых глазах переливается синева, ослепительно блестят золотисто-рыжие завитки. От этого и еще от нежных веснушек на белых щеках у нее всегда праздничный вид. Даже когда мы хоронили отца: Надя плакала вместе с нами, но волосы её блестели до неприличия ярко.
Я не оговорился: на похоронах нашего отца. Отец покончил с собой в ночь после приговора. Я знаю, он дорожил семьей и вот так – отчаянно, из последних сил – пытался восстановить то, что сам невольно разрушил. Но восстанавливать было уже нечего. Дом рухнул.

Анна Дмитриевна Щеголихина, 70 лет, пенсионер.
  Мой внук выразился очень правильно. Дом рухнул. И что Настя, Алеша, я выбрались из-под завалов – не есть наша заслуга.
  Не могу назвать нашу с Сережей семью образцовой. Сережа как муж был небезгрешен передо мною. Сама я страдала из-за взятой по молодости и глупости роли домохозяйки. Мне тесно и душно было в четырех стенах нашего дома, пусть и прочного, и богатого. Но стыдилась признаться в этом даже мысленно. Огорчало, что к детям муж не относился ровно: он баловал Катю, а с Валерой был, по мне, излишне строг, несколько запугал нашего мальчика. Я старалась заглаживать промахи Сережи в воспитании, но сама невольно повторила их: жалея сына, я во всем становилась на его сторону, а мое покровительство быстро переросло в потакание его слабостям.
  Теперь-то, издалека, видны и мои ошибки, и проступки Сережи. Но ничего не исправить. И даже если бы мне дали шанс, сомневаюсь, что смогла бы его использовать правильно.
Жуткие дни, когда мы сначала похоронили Ромочку, а потом ждали суда над Валерой, я вычеркнула из памяти: иначе слишком больно жить. Хотя – о чем это я? Только я да Валерины дети ждали суда, остальные же дожидались справедливого возмездия для убийцы. Никто не хотел понять, что Валера не хотел зла, что он глубоко раскаивается в содеянном.
Катя день и ночь кляла брата. Валентина, его жена, сразу укатила в Москву с любовником. И то – не те времена, да и не тот муж, чтобы декабристку изображать. Сережа отказывался платить адвокату сына и даже помогать Насте и Алеше. Я тратила свои сбережения, продавала украшения, которые когда-то дарил мне муж, дошло и до обручального кольца. Вот тогда Сережа рассвирепел, выгнал меня из дома и подал на развод.
  Внуки были только рады, что я перебралась к ним. А вскоре и помощь пришла, откуда не ждали. Наденька, невеста Андрея, разыскала меня и передала деньги. Как она объяснила, Рома недавно подарил ей на день рождения серьги, а годом раньше – цепочку. И теперь он был бы только рад, что его подарки пригодились.
  Конечно, эти деньги ушли довольно быстро, но Надя помогала мне с внуками и впоследствии. Она уже тогда шила на заказ. Конечно, грешно пользоваться плодами труда бедной девушки – тем более, когда не имеешь на них никакого права. Но сами посудите: у меня оставалась минимальная пенсия, а надо было платить адвокату, кормить детей на что-то да еще Валере передачки носить.
  Не хочу вспоминать, как увидела его в тюрьме. Наверное, легче видеть своего ребенка мертвым, чем опозоренным и страдающим. Я не желала подсознательно сыну смерти – нет!  Но невольно подумала, что и ему легче было бы теперь умереть, чем жить, осознавая совершенное преступление.
  И Валера умер. Адвокат оказался бессилен, судья приговорил моего сына к семи годам лишения свободы, а ночью Валера вскрыл вены.
  Катя радовалась… Радовалась, понимаете! Смеялась над моим горем. Да что с нее взять – она уже тогда пила вовсю. Муж её завел любовницу, да и съехал. А доченька моя допилась до белой горячки, на людей бросалась с ножом. Сережа упрятал её в психушку, там она и сейчас лежит. Совсем беспамятная, но ей так легче, наверное.
  И мужа моего бывшего три года назад не стало. Завел себе молодую жену, а та его уморила. Помню эту Любочку, секретаршей у мужа работала. Симпатичная, шустренькая, только большеротая. Так сейчас, говорят, такие в моде…

Люба Щеголихина, 32 года, домохозяйка.
Муж мой умер сам. Есть свидетельство о смерти, есть справка, там черным по белому: инфаркт. Не лезьте с глупостями!
Во мне сейчас видят главную виновницу «падения дома Щеголихиных». Как будто это я спаивала страдальца Валеру, сажала его за руль и заставляла в тюрьме вскрывать вены. Как будто я же спаивала страдалицу Катю. И я же надоумила страдалицу Анну Дмитриевну продать обручальное кольцо – поступок для женщины непростительный, с моей точки зрения.
К счастью, у меня самой с детства были твердые нравственные устои, я была приучена уважать мужчин. Кроме того, я умею держать эмоции под контролем и в нужный момент оказываться рядом. Сергей Петрович имел достаточно времени, чтобы оценить меня, чтобы сравнить с эгоисткой-женой и истеричной, стервозной дочерью (работала я сперва под началом Екатерины Сергеевны, так что знаю, о чем говорю).
  Да, близкие подвели его, дом рухнул. И тогда в поисках утешения он и обратился ко мне. Ничто не сможет так утешить мужчину, как молодая ласковая жена. Я была последней его любовью, последним счастьем.
  Вполне естественно, что все имущество Сергей Петрович завещал мне. Да, сейчас бизнес моего покойного мужа ведет супруг нынешний. Я отдала ему все, как и велит долг любящей жене. Да, я люблю его – я молодая женщина, меня постигла тяжкая утрата, я нуждалась в любви вдвойне и вот нашла её. Мой дом крепок. Это главное.
 



 

© Copyright: Елена Соловьева, 2012

Регистрационный номер №0032909

от 6 марта 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0032909 выдан для произведения:
Надя Шелестова, 24 года, портниха.
Рому хоронили в картинный день. Заметила вообще, что похороны случаются часто в дни ярчайшие, выписанные с тщанием, вышитые блестящими нитками. Природа смеется над людьми.
Мне запомнилось, как сверкали на солнце листья – так обычно в мае бывает, уж никак не в сентябре. Неловко было, потому что знала: волосы у меня так же сверкают, не успели мы с мамой разыскать траурную косынку. А на похоронах нехорошо выглядеть празднично.
Попрощавшись с Ромой, я встала поодаль, да так и держалась все похороны. Его родителям я не нравилась, особенно Екатерине Сергеевне. Рома говорил, она считает, что мы с ним – не пара, потому что моя мама – библиотекарь, а папа – слесарь. Странная она, непонятная. Пара – не пара, но были же мы вместе.
Но в тот момент Екатерину Сергеевну я жалела. Она кричала и билась о гроб, Ромин отец её оттаскивал, а она вырывалась. Только когда Екатерина Сергеевна оттолкнула свою мать, пытавшуюся её успокоить, и громко прокляла убийцу сына, я перестала её жалеть. Нельзя же клясть человека, которого её сын осудить не посмел бы. Ромкина душа ведь летала поблизости, и ей наверняка было больно.
Мне тоже тяжело было от того, что Ромка погиб. Такое чувство, что вынули сердце и кровь унимать не стали. Но я знаю: мы еще увидимся, да и сейчас он где-то рядом, летает, как мечтал, на полном просторе. А дядя его в тюрьме. То есть был тогда в тюрьме. Мне вот не верится, что восемь лет прошло: кажется, только успела прожить эти безжалостные и ясные три дня.
У нас был турслет за городом. Ромка должен был от нашего класса бежать кросс, на него очень рассчитывали, а он не пришел. Классная сердилась, староста звонил ему, а он трубку не брал. На следующее утро классная сказала, что Ромка погиб в аварии.
  Он стоял на остановке, а мимо проезжал его дядя. Остановился, предложил Ромку подвезти. Дядя почему-то уже с утра был пьяный. Ехал быстро. Дорога после дождя была скользкая. Как объяснял мне потом папа, они, видимо, не вписались в поворот. И вот Рома погиб.
Но поймите, я просто не могу осуждать его дядю. Рома мне о нем говорил только хорошее: дядя его талантливый и добрый, а пьет, потому что его не понимают и не ценят. Увидела этого человека только на суде. Знаете, Рома был на него похож. Оба высокие, стройные, по-мужски грациозные, точно благородные олени. У человека за решеткой были Ромины волосы, вьющиеся, как темный плющ, и голубоватые глаза. Только Ромка был юный, быстрый и вольный, а этот больной, затравленный, умирающий.
      Почему я жалею его? Почему, помня Ромку каждую минуту, могу любить другого человека? Наверное, так держится во мне жизнь.

Настя Щеголихина, 21 год, актриса.
     В дипломном спектакле нашего областного театрального я играла роль Гонерильи. Бабушка, Лешка и Надька жалели, что не Корделию. Корделия не может быть брюнеткой, конечно. Да и вообще…
    Вот передо мной отражение в зеркале: тяжелый лоб, узковатые зеленые глаза смотрят с подозрением и презумпцией неприятия, низко нависают густые брови. Волосы зачесаны, зализаны, затянуты. Хотя у меня хорошие волосы, знаю. Просто мать зачесывала именно так.
    Нет, я Гонерилья прирожденная и пожизненная, приговоренная судьбой. Я осуждаю отца и презираю мать. Кощунство? Как знаете.
    Но что, скажите, мне чувствовать к отцу, который не смог из-за глупых своих амбиций удержаться в приличном городе и завез семью в эту глухомань? Который при неработающей жене и двух детях-подростках умудрился спиться, заливая, видите ли, душевные раны? Который пьяным садился за руль и рисковал не только своей, но и чужой жизнью? Который даже справедливое, по сути, наказание не смог принять по-мужски.
   Почему я не уехала с матерью? А смысл? Кому мы нужны в Москве – «тяжкие крестяги» на шею холостому до этого мужику? Он рассчитывал получить в постоянное пользование лишь красивую и молодую еще женщину. Без довесков.
  Поступка матери я тоже понять не могу. И не из-за того, что в некоторых ситуациях личную жизнь налаживать стыдно. Но можно было оставить нам хоть денег побольше?
И не обвиняйте меня в цинизме. Попробуйте перебиваться энное количество месяцев с макарон на картошку без всякой надежды на перемены и при этом нормально учиться в школе. Где, пардон, всем пофиг, что там у тебя в семье, ибо сижавый в городе – каждый четвертый.
  Бабушка не могла нас нормально кормить на свою пенсию. Надька тоже ничем толком не могла помочь. Про деда даже говорить не хочу – не ту нас деда, баста. О дискотеках, свиданиях и прочих невинных радостях старшеклассницы мне пришлось забыть напрочь. Года три не могла себе позволить ни одной новой шмотки, ни одной новой книги. Алешка пошел в рост, аппетит стал волчий, а чем кормить? В общем, отвечают сын и дочь за отца по полной.
  Пережили все. Благополучно забыли мать, проглотили свою долю измывательств в школе. Отца похоронили. После девяти классов я уехала в облцентр, поступила в театральное. По ночам и по выходным мыла полы в магазинах. Теперь вот вернулась и играю в нашем театре.
  Я выхожу на сцену и забываю об отце-убийце и матери-предательнице, о тетке, которую держат в психушке, о дедушке, ансмерть затраханном молодой женой. Я вырываю у судьбы три часа другой, чужой, красивой жизни и только ими и живу. Я нашла свой мир. И даже если он рухнет – сумею восстановить.
  И никто не знает, и я сама долго не верила – но я люблю родителей. Вот так, осуждая и презирая – люблю. Вы бы так смогли? Не уверена.
Не каждой же дано быть Гонерильей по жизни.

Алеша Щеголихин, 19 лет, студент юрфака.
  Начать с того, что я люблю девушку много старше себя. Я знаю, что Надю считают чокнутой, «не от мира сего». Но люблю и принимаю её полностью. И ответственность готов взять на себя – целиком. Насколько повлияла на мои чувства память об истории родителей – не знаю.
  Отца я любил. Он всегда был добр и снисходителен к нам с Настей, да и мама о нас хорошо заботилась. Конечно, они не были парой, мама не имела высшего образования и, как выразились бы в старину, не стремилась воспитывать свои чувства и разум. Вот последнее и стало подлинной причиной разлада. Моя Надя тоже ведь закончила швейное ПТУ – потому что её тянет не проектировать красивые вещи, а создавать их непосредственно. Но я мало встречал людей со столь тонкой и воспитанной душой.
  Не знаю, начал ли отец пить из-за ссор с мамой, из-за потери работы, или наложилось все разом. Но беды нашей семьи нарастали в геометрической прогрессии. Помню, бабушка, придя к нам на новоселье, говорила отцу, что чувствует: несчастья только начинаются.
  Из местных родственников, кроме бабушки, успел поближе узнать двоюродного брата Рому. Он быстро сдружился с отцом, заходил часто. Веселый и открытый был парень. Остальных – деда, тетку, её мужа – признаться, помню плохо. Мы виделись два или три раза. 
  Так вот… Полгода спустя после нашего приезда Ромка погиб, и нашего отца арестовали. Мы с Настей пришли из школы, а на кухне сидела бабушка и говорила с мамой. Помню, у сестры была истерика, мама с бабушкой ссорились. Через несколько дней мать велела нам собирать вещи: сказала, уедем в Москву. А Настя отказалась наотрез, не объясняя причин, и мне велела остаться.
  Что бы сестра ни говорила сейчас, я ей благодарен. Она не позволила мне предать отца.
Нас стали опекать бабушка и Надя – девушка Андрея. Надя приходила, приносила продукты, прибиралась. Помогала мне с уроками, пыталась научить Настю шить. Представилась она внучкой бабушкиной подруги, и если бы бабушка потом не сказала, мы не поняли бы, кто Надя на самом деле.
  Надя не изменилась с тех пор. Ростом пониже Насти, хрупкая. Профиль тоненький до остроты, в серых глазах переливается синева, ослепительно блестят золотисто-рыжие завитки. От этого и еще от нежных веснушек на белых щеках у нее всегда праздничный вид. Даже когда мы хоронили отца: Надя плакала вместе с нами, но волосы её блестели до неприличия ярко.
Я не оговорился: на похоронах нашего отца. Отец покончил с собой в ночь после приговора. Я знаю, он дорожил семьей и вот так – отчаянно, из последних сил – пытался восстановить то, что сам невольно разрушил. Но восстанавливать было уже нечего. Дом рухнул.

Анна Дмитриевна Щеголихина, 70 лет, пенсионер.
  Мой внук выразился очень правильно. Дом рухнул. И что Настя, Алеша, я выбрались из-под завалов – не есть наша заслуга.
  Не могу назвать нашу с Сережей семью образцовой. Сережа как муж был небезгрешен передо мною. Сама я страдала из-за взятой по молодости и глупости роли домохозяйки. Мне тесно и душно было в четырех стенах нашего дома, пусть и прочного, и богатого. Но стыдилась признаться в этом даже мысленно. Огорчало, что к детям муж не относился ровно: он баловал Катю, а с Валерой был, по мне, излишне строг, несколько запугал нашего мальчика. Я старалась заглаживать промахи Сережи в воспитании, но сама невольно повторила их: жалея сына, я во всем становилась на его сторону, а мое покровительство быстро переросло в потакание его слабостям.
  Теперь-то, издалека, видны и мои ошибки, и проступки Сережи. Но ничего не исправить. И даже если бы мне дали шанс, сомневаюсь, что смогла бы его использовать правильно.
Жуткие дни, когда мы сначала похоронили Ромочку, а потом ждали суда над Валерой, я вычеркнула из памяти: иначе слишком больно жить. Хотя – о чем это я? Только я да Валерины дети ждали суда, остальные же дожидались справедливого возмездия для убийцы. Никто не хотел понять, что Валера не хотел зла, что он глубоко раскаивается в содеянном.
Катя день и ночь кляла брата. Валентина, его жена, сразу укатила в Москву с любовником. И то – не те времена, да и не тот муж, чтобы декабристку изображать. Сережа отказывался платить адвокату сына и даже помогать Насте и Алеше. Я тратила свои сбережения, продавала украшения, которые когда-то дарил мне муж, дошло и до обручального кольца. Вот тогда Сережа рассвирепел, выгнал меня из дома и подал на развод.
  Внуки были только рады, что я перебралась к ним. А вскоре и помощь пришла, откуда не ждали. Наденька, невеста Андрея, разыскала меня и передала деньги. Как она объяснила, Рома недавно подарил ей на день рождения серьги, а годом раньше – цепочку. И теперь он был бы только рад, что его подарки пригодились.
  Конечно, эти деньги ушли довольно быстро, но Надя помогала мне с внуками и впоследствии. Она уже тогда шила на заказ. Конечно, грешно пользоваться плодами труда бедной девушки – тем более, когда не имеешь на них никакого права. Но сами посудите: у меня оставалась минимальная пенсия, а надо было платить адвокату, кормить детей на что-то да еще Валере передачки носить.
  Не хочу вспоминать, как увидела его в тюрьме. Наверное, легче видеть своего ребенка мертвым, чем опозоренным и страдающим. Я не желала подсознательно сыну смерти – нет!  Но невольно подумала, что и ему легче было бы теперь умереть, чем жить, осознавая совершенное преступление.
  И Валера умер. Адвокат оказался бессилен, судья приговорил моего сына к семи годам лишения свободы, а ночью Валера вскрыл вены.
  Катя радовалась… Радовалась, понимаете! Смеялась над моим горем. Да что с нее взять – она уже тогда пила вовсю. Муж её завел любовницу, да и съехал. А доченька моя допилась до белой горячки, на людей бросалась с ножом. Сережа упрятал её в психушку, там она и сейчас лежит. Совсем беспамятная, но ей так легче, наверное.
  И мужа моего бывшего три года назад не стало. Завел себе молодую жену, а та его уморила. Помню эту Любочку, секретаршей у мужа работала. Симпатичная, шустренькая, только большеротая. Так сейчас, говорят, такие в моде…

Люба Щеголихина, 32 года, домохозяйка.
Муж мой умер сам. Есть свидетельство о смерти, есть справка, там черным по белому: инфаркт. Не лезьте с глупостями!
Во мне сейчас видят главную виновницу «падения дома Щеголихиных». Как будто это я спаивала страдальца Валеру, сажала его за руль и заставляла в тюрьме вскрывать вены. Как будто я же спаивала страдалицу Катю. И я же надоумила страдалицу Анну Дмитриевну продать обручальное кольцо – поступок для женщины непростительный, с моей точки зрения.
К счастью, у меня самой с детства были твердые нравственные устои, я была приучена уважать мужчин. Кроме того, я умею держать эмоции под контролем и в нужный момент оказываться рядом. Сергей Петрович имел достаточно времени, чтобы оценить меня, чтобы сравнить с эгоисткой-женой и истеричной, стервозной дочерью (работала я сперва под началом Екатерины Сергеевны, так что знаю, о чем говорю).
  Да, близкие подвели его, дом рухнул. И тогда в поисках утешения он и обратился ко мне. Ничто не сможет так утешить мужчину, как молодая ласковая жена. Я была последней его любовью, последним счастьем.
  Вполне естественно, что все имущество Сергей Петрович завещал мне. Да, сейчас бизнес моего покойного мужа ведет супруг нынешний. Я отдала ему все, как и велит долг любящей жене. Да, я люблю его – я молодая женщина, меня постигла тяжкая утрата, я нуждалась в любви вдвойне и вот нашла её. Мой дом крепок. Это главное.
 



 

Рейтинг: +2 284 просмотра
Комментарии (3)
Геннадий Лагутин # 6 марта 2012 в 13:42 0
Хорошая, добротная работа! Отмечаю грамотную композицию произведения! Спасибо!
Елена Соловьева # 6 марта 2012 в 19:05 0
Спасибо Вам!
Лидия Копасова # 13 января 2017 в 22:07 0
Популярная проза за месяц
145
126
123
102
99
98
97
94
93
91
91
90
90
89
НАРЦИСС... 30 мая 2017 (Анна Гирик)
85
82
81
80
80
79
77
77
75
74
74
74
73
70
70
46