ГлавнаяПрозаМалые формыРассказы → Девадатта-убийца

Девадатта-убийца

Чаша полна водой до краев — холодной, как в озерах Гималаев. В ней играют блики—переливы бриллианта в чалме раджи бледнее. Не только прошедшему через пески пустыни такая чаша была бы наградой, но и тому, кто живет рядом со священной Гангой, покажется, что такая вода не уступит священной соме брахманов. Но не называющему себя Буддой, отверзающему уста ради крамолы против каст и богов. Его лицо умиротворенно, и он принимает чашу равнодушно, пьет без жадности три глотка — ровно столько, чтобы укрепить тело. Глаза его глубоки и печальны, как всегда, и Девадатте не по себе. Поверхность воды не дрожала в руках Гаутамы, так почему пальцы Девадатты заставляют волноваться внутреннее море чаши так сильно, что капли выплескиваются наружу? Девадатта боится: потемнеют они, разгадает брат замысел брахманов, некуда будет бежать Девадатте из общины монахов, преданных Учителю. Забудут о святости и растерзают на месте убийцу, и, хоть брахманы обещали молиться о нем и сделать героем, страшно, страшно умирать.

Гаутама смотри на Девадатту, но в то же время сквозь него. У Будды большие руки, про такие говорят «закроет от дождя весь мир». Они ложатся на живот, и в горле у предателя пересыхает.

— Я знаю, что вода была отравлена, — умиротворение не сходит с лица, в голосе нет горечи или злобы.

— Тогда почему ты выпил? Надеешься на противоядие?

— Нет, брат мой. Я выпил яд, и я умру от яда. Я буду страдать несколько недель, прежде чем кровь не хлынет через горло и нос, а язык не почернеет так, что и слова не смогу сказать.

Девадатта дрожит. Люди не говорят так. Они стремятся выжить во что бы то ни стало, так неужели он ошибся, и перед ним и вправду снискавший благодати богов? Но зачем богам порождать того, кто будет их порочить?

— Почему?

— Потому что меня может убить только злая воля. А я должен умереть. Учитель должен уходить вовремя, передав учение. Но я не могу убить себя, и не могу просто уйти в облака. Мне нужен ты, Девадатта, убийца, и я благодарен тебе за то, что ты поднес мне эту чашу.

— Неужели...

Понимание для Девадатты горше черного яда, добавленного в воду.

— Ты играл мной, приблизил к себе лишь для того, чтобы я послужил твоей грязной вере?

— Я знал, что ты шпион брахманов и рано или поздно они велят тебе убить меня, пожертвуют ради великой цели, суть которой — убийство человека. Я знал, но видел свет в твоих глазах после проповедей и надеялся, что ты откажешься совершать такой грех. Но ты оказался стоек, и после света под твоими веками змеилась тьма. Ты вспоминал слова брахманов, наставлявших лишить лжепророка жизни? Или что моя жена могла бы быть твоей?

— Да, я вспоминал ее. Несчастную, сошедшую с ума из-за того, что ты отверг ее и ваших общих детей. Я хотел бы вновь сделать ее счастливой, но безумица сбросилась с башни с твоим именем на устах. Мне осталась лишь ветер, свистящий в ушах напоминанием. Когда я вспоминаю о ее гибели, моя кровь чернеет, а руки готовы душить. Однако змей из нас двоих — ты! Играешь чувствами людей ради того, чтобы твоя вера стала первой, твое имя вознеслось выше гор. Что же, ты подставил меня, брат мой, но я буду довольствоваться малым, как ты учил. Твоей смерти будет мне достаточно.

— Прости. Ты получишь жертвой мою жизнь. Здесь и сейчас лишь я причина ядов, терзающих тебя. Не будь меня, ты был бы великим царем. Но я должен был принести свет Благородных Истин на эту иссушенную землю, а значит, у моего света должна была появиться тень. Прости, что я вынудил тебя стать тенью. Взамен, когда мы встретимся в иных телах, я обещаю передать тебе весь свет, что накоплю, и вывести тебя как чакравартина из круга бренного мира, — Гаутама склоняется перед Девадаттой, но тот лишь плюет в сторону и уходит, трясясь от гнева и страха за свою жизнь. Его приветствуют монахи общины, и их улыбки так открыты, что отравителю хочется ударом стереть их. Он выходит за пределы обители, и тень отделяется от дерева. Душа, что еще темней, чем душа Девадатты, правит кинжалом, вспарывая кожу на спине брата Гаутамы. Брахманы будут довольны.


Дождь опускает косы в ямы, чтобы заключенные могли убежать по ним, но рассыпается, не осилив решетки. Час, второй, третий он бьется в попытках, и сапоги тюремщиков топчут его павшее с небес тело. Оскорбленный, дождь забывает о добрых намерениях, и вот уже заключенные тянутся наверх, как ростки навстречу жизни, чтобы поднявшаяся вода не перекрыла их дыхания. Тянется и этот, с бритой головой, но стражники не смеются над ним — слишком спокойно лицо заключенного. Внезапно стыд одолевает служителей закона, и они отходят как можно дальше от ям, чтобы не видеть причины душевных тревог. Лишь один подходит к краю ямы и внимательно смотрит в лицо заключенного монаха. Его лицо тоже спокойно, и может показаться, что страж смотрит в зеркало и видит узника, или узник смотрит в зеркало и видит стража.

— Я знаю тебя? — спрашивает стражник.

— Ты был моим братом в прошлой жизни.

— Я слышал, как ты называл всех людей братьями, сестрами, детьми и матерями. Но ведь так не бывает, чтобы было столько родственников.

— Ты точно был мои братом. Старшим.

— По крови?

— Да. Но станешь родней по духу.

— Я почитаю предков, зачем мне твоя странная вера?

— Ты пришел сюда говорить со мной, хотя уже слышал мои проповеди на площади. Значит, она уже зачем-то тебе нужна.

— Однако, ты ошибаешься. У меня есть иная задача.

Монах на время прикрывает глаза и слушает. Нет, сквозь дождь лишь они двое слышат друг друга, а значит, он не выдаст перерожденного Девадатту.

— Ты о трубке с ядовитой иглой, спрятанной у тебя под одеждой?

Стражник не отшатывается назад. В его глазах нет страха.

— Если я не сделают этого, моя семья пострадает.

— Но ты не хочешь?

— Нет. Твое учение и вправду тронуло меня. Я слушал и слушал, и каждое слово словно было вырезано на моем сердце. Но если пощажу тебя, то причиню вред семье — нескольким людям. Если не убью, то ты все равно умрешь от того, кто лишен совести. На каком пути мои поступки весят больше, монах?

— Убей меня. А потом — освободись.

Монах поднимает руку, мокрую и сморщившуюся от воды, и ледяная ладонь касается лба стражника.

— Теперь ты мой ученик. Мне не страшно умирать, ведь мои слова станут твоими.

— Да, — отвечает бывший Девадатта и выпускает отравленную иглу в полет. Смерть проповедника стремительна, и его голова исчезает под грязной водой.

Девадатта идет нести учение Будды. Ему легко.

© Copyright: Александра Котенко, 2014

Регистрационный номер №0229054

от 27 июля 2014

[Скрыть] Регистрационный номер 0229054 выдан для произведения:

Чаша полна водой до краев — холодной, как в озерах Гималаев. В ней играют блики—переливы бриллианта в чалме раджи бледнее. Не только прошедшему через пески пустыни такая чаша была бы наградой, но и тому, кто живет рядом со священной Гангой, покажется, что такая вода не уступит священной соме брахманов. Но не называющему себя Буддой, отверзающему уста ради крамолы против каст и богов. Его лицо умиротворенно, и он принимает чашу равнодушно, пьет без жадности три глотка — ровно столько, чтобы укрепить тело. Глаза его глубоки и печальны, как всегда, и Девадатте не по себе. Поверхность воды не дрожала в руках Гаутамы, так почему пальцы Девадатты заставляют волноваться внутреннее море чаши так сильно, что капли выплескиваются наружу? Девадатта боится: потемнеют они, разгадает брат замысел брахманов, некуда будет бежать Девадатте из общины монахов, преданных Учителю. Забудут о святости и растерзают на месте убийцу, и, хоть брахманы обещали молиться о нем и сделать героем, страшно, страшно умирать.

Гаутама смотри на Девадатту, но в то же время сквозь него. У Будды большие руки, про такие говорят «закроет от дождя весь мир». Они ложатся на живот, и в горле у предателя пересыхает.

— Я знаю, что вода была отравлена, — умиротворение не сходит с лица, в голосе нет горечи или злобы.

— Тогда почему ты выпил? Надеешься на противоядие?

— Нет, брат мой. Я выпил яд, и я умру от яда. Я буду страдать несколько недель, прежде чем кровь не хлынет через горло и нос, а язык не почернеет так, что и слова не смогу сказать.

Девадатта дрожит. Люди не говорят так. Они стремятся выжить во что бы то ни стало, так неужели он ошибся, и перед ним и вправду снискавший благодати богов? Но зачем богам порождать того, кто будет их порочить?

— Почему?

— Потому что меня может убить только злая воля. А я должен умереть. Учитель должен уходить вовремя, передав учение. Но я не могу убить себя, и не могу просто уйти в облака. Мне нужен ты, Девадатта, убийца, и я благодарен тебе за то, что ты поднес мне эту чашу.

— Неужели...

Понимание для Девадатты горше черного яда, добавленного в воду.

— Ты играл мной, приблизил к себе лишь для того, чтобы я послужил твоей грязной вере?

— Я знал, что ты шпион брахманов и рано или поздно они велят тебе убить меня, пожертвуют ради великой цели, суть которой — убийство человека. Я знал, но видел свет в твоих глазах после проповедей и надеялся, что ты откажешься совершать такой грех. Но ты оказался стоек, и после света под твоими веками змеилась тьма. Ты вспоминал слова брахманов, наставлявших лишить лжепророка жизни? Или что моя жена могла бы быть твоей?

— Да, я вспоминал ее. Несчастную, сошедшую с ума из-за того, что ты отверг ее и ваших общих детей. Я хотел бы вновь сделать ее счастливой, но безумица сбросилась с башни с твоим именем на устах. Мне осталась лишь ветер, свистящий в ушах напоминанием. Когда я вспоминаю о ее гибели, моя кровь чернеет, а руки готовы душить. Однако змей из нас двоих — ты! Играешь чувствами людей ради того, чтобы твоя вера стала первой, твое имя вознеслось выше гор. Что же, ты подставил меня, брат мой, но я буду довольствоваться малым, как ты учил. Твоей смерти будет мне достаточно.

— Прости. Ты получишь жертвой мою жизнь. Здесь и сейчас лишь я причина ядов, терзающих тебя. Не будь меня, ты был бы великим царем. Но я должен был принести свет Благородных Истин на эту иссушенную землю, а значит, у моего света должна была появиться тень. Прости, что я вынудил тебя стать тенью. Взамен, когда мы встретимся в иных телах, я обещаю передать тебе весь свет, что накоплю, и вывести тебя как чакравартина из круга бренного мира, — Гаутама склоняется перед Девадаттой, но тот лишь плюет в сторону и уходит, трясясь от гнева и страха за свою жизнь. Его приветствуют монахи общины, и их улыбки так открыты, что отравителю хочется ударом стереть их. Он выходит за пределы обители, и тень отделяется от дерева. Душа, что еще темней, чем душа Девадатты, правит кинжалом, вспарывая кожу на спине брата Гаутамы. Брахманы будут довольны.


Дождь опускает косы в ямы, чтобы заключенные могли убежать по ним, но рассыпается, не осилив решетки. Час, второй, третий он бьется в попытках, и сапоги тюремщиков топчут его павшее с небес тело. Оскорбленный, дождь забывает о добрых намерениях, и вот уже заключенные тянутся наверх, как ростки навстречу жизни, чтобы поднявшаяся вода не перекрыла их дыхания. Тянется и этот, с бритой головой, но стражники не смеются над ним — слишком спокойно лицо заключенного. Внезапно стыд одолевает служителей закона, и они отходят как можно дальше от ям, чтобы не видеть причины душевных тревог. Лишь один подходит к краю ямы и внимательно смотрит в лицо заключенного монаха. Его лицо тоже спокойно, и может показаться, что страж смотрит в зеркало и видит узника, или узник смотрит в зеркало и видит стража.

— Я знаю тебя? — спрашивает стражник.

— Ты был моим братом в прошлой жизни.

— Я слышал, как ты называл всех людей братьями, сестрами, детьми и матерями. Но ведь так не бывает, чтобы было столько родственников.

— Ты точно был мои братом. Старшим.

— По крови?

— Да. Но станешь родней по духу.

— Я почитаю предков, зачем мне твоя странная вера?

— Ты пришел сюда говорить со мной, хотя уже слышал мои проповеди на площади. Значит, она уже зачем-то тебе нужна.

— Однако, ты ошибаешься. У меня есть иная задача.

Монах на время прикрывает глаза и слушает. Нет, сквозь дождь лишь они двое слышат друг друга, а значит, он не выдаст перерожденного Девадатту.

— Ты о трубке с ядовитой иглой, спрятанной у тебя под одеждой?

Стражник не отшатывается назад. В его глазах нет страха.

— Если я не сделают этого, моя семья пострадает.

— Но ты не хочешь?

— Нет. Твое учение и вправду тронуло меня. Я слушал и слушал, и каждое слово словно было вырезано на моем сердце. Но если пощажу тебя, то причиню вред семье — нескольким людям. Если не убью, то ты все равно умрешь от того, кто лишен совести. На каком пути мои поступки весят больше, монах?

— Убей меня. А потом — освободись.

Монах поднимает руку, мокрую и сморщившуюся от воды, и ледяная ладонь касается лба стражника.

— Теперь ты мой ученик. Мне не страшно умирать, ведь мои слова станут твоими.

— Да, — отвечает бывший Девадатта и выпускает отравленную иглу в полет. Смерть проповедника стремительна, и его голова исчезает под грязной водой.

Девадатта идет нести учение Будды. Ему легко.

Рейтинг: +1 198 просмотров
Комментарии (2)
Серов Владимир # 27 июля 2014 в 16:47 0
Замечательно и поучительно!
Александра Котенко # 27 июля 2014 в 17:00 +1
автор рад))

 

Популярная проза за месяц
175
142
127
118
117
Кто она, Осень? 28 сентября 2017 (Тая Кузмина)
116
​ТАЙНА ОСЕНИ 29 сентября 2017 (Эльвира Ищенко)
106
101
101
101
100
100
97
95
93
93
92
91
89
85
84
84
82
82
81
77
73
61
52
50