Чёрная вдова.

4 декабря 2012 - Алексей Мирою
article98909.jpg

         – Внезапная смерть, товарищи, забрала у нас, у всех здесь присутствующих, человека достойнейшего, я бы даже сказал, эпохального, да-да, эпохального, потому как целая эпоха связывает наше предприятие с этим выдающимся человеком. Иван Егорыч был примером для подражания, и пользовался уважением не только у своих сверстников, но и также у нашей подрастающей молодёжи, так сказать, нашей смены. Сама его жизнь служила примером того, как люди, при всей этой неразберихе в обществе, могут и должны оставаться людьми. Все здесь присутствующие хорошо знают и помнят доброту Ивана Егоровича, его отзывчивость, я бы даже сказал, отеческую заботу. Мне сейчас, стоящему у его гроба, тяжело вспоминать то время, когда я, будучи ещё совсем зелёным и неопытным инженером, прибегал к нему за советом, а он, при всей своей занятости, никогда не отказывал мне в дельных наставлениях, тем самым, слепив из меня человека ответственного и порядочного перед собой, и перед лицом, так сказать, своего рабочего коллектива. Его непреложное слово было надёжным залогом, и если он сказал, что сделает – значит, непременно сделает, несмотря ни на что! Мне многие возразят: мол, ни такой уж он человек-слова, как я его тут рисую, но здесь, товарищи, я буду вынужден с вами не согласится. Если Иван Егорыч сказал, что сделает – значит, непременно сделает! И вот его супруга, рыдающая здесь со мной рядом, тому живой свидетель: уж если он сказал, что сделает – значит, непременно сделает! Зинаида, как вас там по батюшке? а впрочем, это не важно, подтвердите всем здесь собравшимся то, что ваш, теперь уже покойный, супруг был человек не только дела, но и также слова. Не надо слёз! это лишнее, просто подтвердите и всё, а то не дай Бог! подумают ещё, что я вру. Я, товарищи, не вру, и врать, по большому счёту, не умею, в отличии от усопшего. Тот, как говорится, был мастак приврать. Ну, сами посудите, какой из него разведчик? – это он приврал. Ну, положим, брал он языка, и на фронте скорей всего он мышей крошил в похлёбку. Но это, товарищи, ещё не доказывает, что он человек, который не смеялся над нашей Моськой. Где Моська? Я её, где-то здесь видел. Моисеевна, отзовись! Тамара Моисеевна-а-а-а, вы где? А впрочем, это не важно, мало ли где она шляется, сучка – она и есть сучка, что с неё взять. Так, что я ещё хотел сказать? Ах, да! Иван Егорыч был ещё тот шутник, недаром он мышей в похлёбку крошил, всё ж таки какой-никакой, а навар. Да и чёрт бы его побрал с этими мышами! Не в этом дело, товарищи.

После таких слов соболезнования в толпе скорбящих прикатились смешки и возмущенный ропот: «Сошёл с ума, бедняга с горя тронулся». Когда же красноречивый оратор снова попытался возобновить свою сочувственную речь, его прервал густой бас, огласивший городское кладбище: «Да, уберите же его! Вы что не видите – он свихнулся!». После чего незадачливого трибуна взяли нежно под руки, и отвели в сторонку. Покуда ожидали врачей, он вёл себя спокойно, можно даже сказать, с достоинством, по всей видимости, уподобляясь примером покойного. По прибытии же машины скорой помощи, он влез в оную без лишних вопросов и посторонней помощи.

        Человек, столь тяжело воспринявший смерть своего товарища, был никто иной, как Николай Ефремович Лушпаев, сослуживец покойного, а точнее, его заместитель.

         – Николай Ефремович, вы меня узнаёте?

 – Что же я, доктор, настолько плох, чтобы не узнать вас? Вы мой лечащий врач.

 – Николай Ефремович, поймите меня правильно, я вам буду задавать не всегда логичные вопросы, так как мне нужна ясная картина вашего душевного состояния, чтобы знать, в каком направлении нам с вами двигаться дальше.

 – Я, доктор, вовсе не против. Задавайте ваши вопросы сколько угодно, я вам на всё отвечу.

 – Это очень хороший признак Николай Ефремович, вы сегодня идёте нам на уступки, а это уже кое-что. Ну, так что, давайте с самого начала: как вас зовут, ваше имя, фамилия? откуда вы родом? кто были ваши родители?

 – Я, Лушпаев Николай Ефремович, одна тысяча девятьсот пятьдесят девятого года рождения, родился в селе Знаменки Полеской области; родители мои Анатолий Афанасьевич Лушпаев и Евдокия Семеновна Лушпаева, в девичестве Горянская, ныне покойные…доктор, я чувствую себя полным идиотом, давайте опустим мою подноготную, и перейдём к самой сути, потому как суть эта и есть всему причина.

 – Хорошо, Николай Ефремович, давайте перейдём к самой сути. Ответьте мне, в чём заключается это ваша суть?

 – Суть, доктор, заключается в том, что у меня взяли, так сказать, в долг совесть, и не отдали.

 – Это очень интересно, расскажите поподробней.

 – Иван Егорыч мой непосредственный начальник, ныне покойный, попросил у меня мою совесть до понедельника, но, ввиду своей скоропостижной кончины, так и не вернул мне её.

 – Но, позвольте, Николай Ефремович, как же можно одолжить совесть? это же не вещь какая-нибудь.

 – Ох, доктор, ещё как можно, а вы разве никогда её не одалживали? Это странно, с вашей-то профессией, и не одалживать совесть. Ладно бы ещё дворник какой-нибудь или художник, а то целитель душ, чуть ли не священник. Это, я вам скажу, странно, более того – это откровенная ложь.

 – Ну, хорошо, Николай Ефремович, пусть будет по-вашему. Но тогда ответьте мне, зачем вы её одолжили?

 – А как я мог её не одолжить? он мой начальник.

 – А это, где-то прописано, что он имеет право брать в долг вашу совесть?

 – А как же, конечно, на моём лбу и прописано. Сам-то я не вижу эту надпись, а вот жена моя всё отчётливо видит. Вы, доктор, повнимательней вглядитесь вот здесь, ага, и сами всё увидите. Видите?

 – Ну, допустим, вы одолжили ему вашу совесть, но ему-то, зачем она нужна?

 – Как это зачем, без неё сами понимаете, никак нельзя. Он-то свою совесть профукал ещё по-молодости, и с тех пор так и пробивается с одной на другую. И, главное, обещал, что вернёт, а сам не вернул. Что же мне теперь делать? он там с моей совестью расхаживает небось под ручку, а я здесь майся. Что же мне, доктор, теперь делать-то?

 – А вы, Николай Ефремович, у меня возьмите в долг, я вам на недельку-другую запросто одолжу свою совесть.

 – А вы не боитесь, что я возьму, да и, как Иван Егорыч, исчезну вместе с вашей совестью. А впрочем, мне ваша совесть не к чему, мне моя нужна. У вас, доктор, жена есть?

 – А почему вы спрашиваете?

 – Да, уж больно шибко вы разбрасываетесь своей совестью.

 – А причём здесь жена?

 – Ха-ха, доктор, вы с виду умный человек, а такие вопросы задаёте. Ваша жена, также как и моя, и все остальные, имеют одно отвратительное качество – зависть.

 – Я, Николай Ефремович, к вашему сведенью, не женат, и женат не был.

 – Вот так номер, а судя по вашим часам, вы человек глубоко женатый.

 – Ну, хорошо, Николай Ефремович, давайте это оставим. Постарайтесь вспомнить, вы вчера говорили мне, о каких-то мышах, будто бы съеденных вами.

 – Мыши, съеденные мной! доктор, вы ничего не путаете? Может крысы?

 – Нет, вы говорили о мышах.

 – Не помню, доктор, хоть убейте, не помню.

 – А чем вам не угодила жена покойного?

 – Жена кого? Ивана Егорыча, Зинаида Прокофьевна, ничем! то есть, всем! всем угодила. Я ничего против Зинаиды Прокофьевны не имею.

 – Вы вчера сказали о покойном, что он таракан, почему вы так решили?

 – Я вам такое говорил? Не помню. Ну, а то, что он таракан – это правда. Самый что ни на есть таракан. Он мне говорит: «Где вагоны спрятал?» – сам спрятал, а у меня спрашивает. Что я ему их рожу, что ли? К нему с обыском пришли, а он взял, да исчез – хитрый мужик был. Да, и я, доктор, не такой уж простак, как кажусь на первый взгляд: я денежки все до копейки спрятал, закопал на могиле своей тёщи. Пускай приходят, ничего не найдут. Всё, копеечка к копеечке, как положено. Вы не знаете моей тёщи, она зубами вцепится, но не отдаст.

 – Николай Ефремович, давайте ещё раз, и поподробней.

 – Ну, вот видите, доктор, а вы говорите, что не женаты.

 – Николай Ефремович, вспомните, что вы делали в тот день утром до похорон?

 – Утро, как утро. За мной заехала машина, и я поехал сначала на работу, а затем на ферму.

 – На какую ферму?

 – Как, на какую? на колхозную ферму, на какую же ещё.

 – На той ферме была какая-то живность?

 – Ну, конечно, на то она и ферма, доктор, чтобы в ней копошились и плодились коровы, свиньи, и тому подобные животные.

 – А где она находится?

 – На сто первом километре, за оврагом.

 – И что вы там делали?

 – Нужду справлял, доктор, что же ещё. У вас есть ко мне ещё вопросы? если нет, будете выходить, позовите Свету, пусть она кофе сделает.

 – Да, конечно, сейчас вам кофе принесут. Вы к себе в палату пройдите, вам туда принесут, а на сегодня, я думаю, хватит. Завтра, Николай Ефремович, мы с вами снова будем разговаривать, а на сегодня всё. До свидания.

        Но завтра для Николая Ефремовича уже не наступило: он повесился этой же ночью с помощью полотенца на дверной ручке. А ещё через день, так же ночью, был зверски убит его лечащий врач, его труп с размозжённой головой обнаружили на территории городского кладбища, тогда как сторож оного исчез, словно испарился.

        Цепочка этих трагических событий изрядно взбаламутила местную общественность: внезапная смерть директора завода, повлекшее за собой сумасшествие, а затем и самоубийство его заместителя, и, под конец, зверское убийство врача при загадочных обстоятельствах, не могли не вызвать резонанс у простого обывателя, подкреплённого сплетнями и домыслами. А посему ещё долго в этом городке не стихали разного рода слухи о, якобы, нечистой силе, поедающей изнутри тех, кто норовит быка ухватить за рога.

© Copyright: Алексей Мирою, 2012

Регистрационный номер №0098909

от 4 декабря 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0098909 выдан для произведения:

         – Внезапная смерть, товарищи, забрала у нас, у всех здесь присутствующих, человека достойнейшего, я бы даже сказал, эпохального, да-да, эпохального, потому как целая эпоха связывает наше предприятие с этим выдающимся человеком. Иван Егорыч был примером для подражания, и пользовался уважением не только у своих сверстников, но и также у нашей подрастающей молодёжи, так сказать, нашей смены. Сама его жизнь служила примером того, как люди, при всей этой неразберихе в обществе, могут и должны оставаться людьми. Все здесь присутствующие хорошо знают и помнят доброту Ивана Егоровича, его отзывчивость, я бы даже сказал, отеческую заботу. Мне сейчас, стоящему у его гроба, тяжело вспоминать то время, когда я, будучи ещё совсем зелёным и неопытным инженером, прибегал к нему за советом, а он, при всей своей занятости, никогда не отказывал мне в дельных наставлениях, тем самым, слепив из меня человека ответственного и порядочного перед собой, и перед лицом, так сказать, своего рабочего коллектива. Его непреложное слово было надёжным залогом, и если он сказал, что сделает – значит, непременно сделает, несмотря ни на что! Мне многие возразят: мол, ни такой уж он человек-слова, как я его тут рисую, но здесь, товарищи, я буду вынужден с вами не согласится. Если Иван Егорыч сказал, что сделает – значит, непременно сделает! И вот его супруга, рыдающая здесь со мной рядом, тому живой свидетель: уж если он сказал, что сделает – значит, непременно сделает! Зинаида, как вас там по батюшке? а впрочем, это не важно, подтвердите всем здесь собравшимся то, что ваш, теперь уже покойный, супруг был человек не только дела, но и также слова. Не надо слёз! это лишнее, просто подтвердите и всё, а то не дай Бог! подумают ещё, что я вру. Я, товарищи, не вру, и врать, по большому счёту, не умею, в отличии от усопшего. Тот, как говорится, был мастак приврать. Ну, сами посудите, какой из него разведчик? – это он приврал. Ну, положим, брал он языка, и на фронте скорей всего он мышей крошил в похлёбку. Но это, товарищи, ещё не доказывает, что он человек, который не смеялся над нашей Моськой. Где Моська? Я её, где-то здесь видел. Моисеевна, отзовись! Тамара Моисеевна-а-а-а, вы где? А впрочем, это не важно, мало ли где она шляется, сучка – она и есть сучка, что с неё взять. Так, что я ещё хотел сказать? Ах, да! Иван Егорыч был ещё тот шутник, недаром он мышей в похлёбку крошил, всё ж таки какой-никакой, а навар. Да и чёрт бы его побрал с этими мышами! Не в этом дело, товарищи.

После таких слов соболезнования в толпе скорбящих прикатились смешки и возмущенный ропот: «Сошёл с ума, бедняга с горя тронулся». Когда же красноречивый оратор снова попытался возобновить свою сочувственную речь, его прервал густой бас, огласивший городское кладбище: «Да, уберите же его! Вы что не видите – он свихнулся!». После чего незадачливого трибуна взяли нежно под руки, и отвели в сторонку. Покуда ожидали врачей, он вёл себя спокойно, можно даже сказать, с достоинством, по всей видимости, уподобляясь примером покойного. По прибытии же машины скорой помощи, он влез в оную без лишних вопросов и посторонней помощи.

        Человек, столь тяжело воспринявший смерть своего товарища, был никто иной, как Николай Ефремович Лушпаев, сослуживец покойного, а точнее, его заместитель.

         – Николай Ефремович, вы меня узнаёте?

 – Что же я, доктор, настолько плох, чтобы не узнать вас? Вы мой лечащий врач.

 – Николай Ефремович, поймите меня правильно, я вам буду задавать не всегда логичные вопросы, так как мне нужна ясная картина вашего душевного состояния, чтобы знать, в каком направлении нам с вами двигаться дальше.

 – Я, доктор, вовсе не против. Задавайте ваши вопросы сколько угодно, я вам на всё отвечу.

 – Это очень хороший признак Николай Ефремович, вы сегодня идёте нам на уступки, а это уже кое-что. Ну, так что, давайте с самого начала: как вас зовут, ваше имя, фамилия? откуда вы родом? кто были ваши родители?

 – Я, Лушпаев Николай Ефремович, одна тысяча девятьсот пятьдесят девятого года рождения, родился в селе Знаменки Полеской области; родители мои Анатолий Афанасьевич Лушпаев и Евдокия Семеновна Лушпаева, в девичестве Горянская, ныне покойные…доктор, я чувствую себя полным идиотом, давайте опустим мою подноготную, и перейдём к самой сути, потому как суть эта и есть всему причина.

 – Хорошо, Николай Ефремович, давайте перейдём к самой сути. Ответьте мне, в чём заключается это ваша суть?

 – Суть, доктор, заключается в том, что у меня взяли, так сказать, в долг совесть, и не отдали.

 – Это очень интересно, расскажите поподробней.

 – Иван Егорыч мой непосредственный начальник, ныне покойный, попросил у меня мою совесть до понедельника, но, ввиду своей скоропостижной кончины, так и не вернул мне её.

 – Но, позвольте, Николай Ефремович, как же можно одолжить совесть? это же не вещь какая-нибудь.

 – Ох, доктор, ещё как можно, а вы разве никогда её не одалживали? Это странно, с вашей-то профессией, и не одалживать совесть. Ладно бы ещё дворник какой-нибудь или художник, а то целитель душ, чуть ли не священник. Это, я вам скажу, странно, более того – это откровенная ложь.

 – Ну, хорошо, Николай Ефремович, пусть будет по-вашему. Но тогда ответьте мне, зачем вы её одолжили?

 – А как я мог её не одолжить? он мой начальник.

 – А это, где-то прописано, что он имеет право брать в долг вашу совесть?

 – А как же, конечно, на моём лбу и прописано. Сам-то я не вижу эту надпись, а вот жена моя всё отчётливо видит. Вы, доктор, повнимательней вглядитесь вот здесь, ага, и сами всё увидите. Видите?

 – Ну, допустим, вы одолжили ему вашу совесть, но ему-то, зачем она нужна?

 – Как это зачем, без неё сами понимаете, никак нельзя. Он-то свою совесть профукал ещё по-молодости, и с тех пор так и пробивается с одной на другую. И, главное, обещал, что вернёт, а сам не вернул. Что же мне теперь делать? он там с моей совестью расхаживает небось под ручку, а я здесь майся. Что же мне, доктор, теперь делать-то?

 – А вы, Николай Ефремович, у меня возьмите в долг, я вам на недельку-другую запросто одолжу свою совесть.

 – А вы не боитесь, что я возьму, да и, как Иван Егорыч, исчезну вместе с вашей совестью. А впрочем, мне ваша совесть не к чему, мне моя нужна. У вас, доктор, жена есть?

 – А почему вы спрашиваете?

 – Да, уж больно шибко вы разбрасываетесь своей совестью.

 – А причём здесь жена?

 – Ха-ха, доктор, вы с виду умный человек, а такие вопросы задаёте. Ваша жена, также как и моя, и все остальные, имеют одно отвратительное качество – зависть.

 – Я, Николай Ефремович, к вашему сведенью, не женат, и женат не был.

 – Вот так номер, а судя по вашим часам, вы человек глубоко женатый.

 – Ну, хорошо, Николай Ефремович, давайте это оставим. Постарайтесь вспомнить, вы вчера говорили мне, о каких-то мышах, будто бы съеденных вами.

 – Мыши, съеденные мной! доктор, вы ничего не путаете? Может крысы?

 – Нет, вы говорили о мышах.

 – Не помню, доктор, хоть убейте, не помню.

 – А чем вам не угодила жена покойного?

 – Жена кого? Ивана Егорыча, Зинаида Прокофьевна, ничем! то есть, всем! всем угодила. Я ничего против Зинаиды Прокофьевны не имею.

 – Вы вчера сказали о покойном, что он таракан, почему вы так решили?

 – Я вам такое говорил? Не помню. Ну, а то, что он таракан – это правда. Самый что ни на есть таракан. Он мне говорит: «Где вагоны спрятал?» – сам спрятал, а у меня спрашивает. Что я ему их рожу, что ли? К нему с обыском пришли, а он взял, да исчез – хитрый мужик был. Да, и я, доктор, не такой уж простак, как кажусь на первый взгляд: я денежки все до копейки спрятал, закопал на могиле своей тёщи. Пускай приходят, ничего не найдут. Всё, копеечка к копеечке, как положено. Вы не знаете моей тёщи, она зубами вцепится, но не отдаст.

 – Николай Ефремович, давайте ещё раз, и поподробней.

 – Ну, вот видите, доктор, а вы говорите, что не женаты.

 – Николай Ефремович, вспомните, что вы делали в тот день утром до похорон?

 – Утро, как утро. За мной заехала машина, и я поехал сначала на работу, а затем на ферму.

 – На какую ферму?

 – Как, на какую? на колхозную ферму, на какую же ещё.

 – На той ферме была какая-то живность?

 – Ну, конечно, на то она и ферма, доктор, чтобы в ней копошились и плодились коровы, свиньи, и тому подобные животные.

 – А где она находится?

 – На сто первом километре, за оврагом.

 – И что вы там делали?

 – Нужду справлял, доктор, что же ещё. У вас есть ко мне ещё вопросы? если нет, будете выходить, позовите Свету, пусть она кофе сделает.

 – Да, конечно, сейчас вам кофе принесут. Вы к себе в палату пройдите, вам туда принесут, а на сегодня, я думаю, хватит. Завтра, Николай Ефремович, мы с вами снова будем разговаривать, а на сегодня всё. До свидания.

        Но завтра для Николая Ефремовича уже не наступило: он повесился этой же ночью с помощью полотенца на дверной ручке. А ещё через день, так же ночью, был зверски убит его лечащий врач, его труп с размозжённой головой обнаружили на территории городского кладбища, тогда как сторож оного исчез, словно испарился.

        Цепочка этих трагических событий изрядно взбаламутила местную общественность: внезапная смерть директора завода, повлекшее за собой сумасшествие, а затем и самоубийство его заместителя, и, под конец, зверское убийство врача при загадочных обстоятельствах, не могли не вызвать резонанс у простого обывателя, подкреплённого сплетнями и домыслами. А посему ещё долго в этом городке не стихали разного рода слухи о, якобы, нечистой силе, поедающей изнутри тех, кто норовит быка ухватить за рога.

Рейтинг: +3 169 просмотров
Комментарии (6)
Валентина Попова # 4 декабря 2012 в 12:59 +1
Цепочка этих трагических событий захватила тех людей, кто потерял совесть или одолжил на прокат))С юмором рассказ.
Алексей Мирою # 4 декабря 2012 в 14:24 0
Спасибо, Валентина! buket3
Анна Магасумова # 4 декабря 2012 в 17:22 +1
Прочитала с интересом. podarok
Алексей Мирою # 4 декабря 2012 в 17:25 0
Спасибо, Анна! shokolade
серж ханов # 4 декабря 2012 в 17:44 0
интересно super
Алексей Мирою # 4 декабря 2012 в 17:53 0
Спасибо, Серж! c0137
Популярная проза за месяц
117
116
113
107
100
96
92
91
90
88
84
82
80
79
78
73
72
72
70
69
66
66
64
63
61
58
58
57
56
54