Чужая тайна

15 февраля 2014 - Николай Загумёнов
        Если честно, то влюбляться я стал с пятого класса, влюблялся часто, безудержно и что удивительно - когда моим сердцем овладевала новая девчонка, то прежнюю, я оставлял как-то легко, беспечно, без капли сожаления. К восьмому классу, я по очереди был влюблен во всех красавиц нашей школы, не исключая старшеклассниц, конечно, все это было в тайне от них, и даже от моего лучшего друга - Витьки.
     Но, по - настоящему я влюбился в девятом классе, когда к нам в школу пришла Зоя Павловна, молодая, лет тридцати, не больше - учительница русского и литературы. До этого она преподавала в другом районе города, и самое неожиданное для нас, было то, что наш математик Олег Петрович, оказался ее мужем. На фоне всех наших преподавателей, она выглядела как артистка, и когда я увидел на школьном вечере ее вместе с Олегом Петровичем, то моей обиде за нее не было предела. Ее утонченные, милые черты, светлые, опрятно уложенные волнами волосы, серый костюм, подчеркивающий ее тонкую талию, прямая спина и красивые ноги, непременно в светлом капроне - это было нечто. И он - неуверенный, с мягкой, почти женской походкой, вечно с ухмылкой, не то улыбкой с прищуром за толстыми очками. Начинающий лысеть, немногословный, , рядом с ней, он настолько жутко диссонировал, что мне хотелось кричать.
    У нас в школе мне нравились из учителей только трое: Зоя Павловна, Иван Васильевич - наш завуч и химичка - Анна Ивановна, да, совсем забыл еще - библиотекарь. Иван Васильевич был на войне летчиком, и когда вернулся с фронта по ранению, то вел в школе сразу три предмета физику, математику и черчение. У нас он вел физику. Ему не было сорока пяти, небольшого роста с добрыми глазами, озорным выражением лица, густыми черными бровями, рано седеющий, он выучил нас быстро писать. Правой рукой он писал мелом, а в левой держал тряпку, которой уже стирал написанное с доски. Но самое чудное, что он себе позволял, то это во время контрольной, блуждая между рядами, он мог тихо подойти, и заглянув в тетрадь, неожиданно достать из кармана баночку из под монпансье и предложить кусочек сахара, который всегда носил, чтобы избавиться от курения. Он оставил во мне удивительно приятные воспоминания.
    Разрази меня гром, но я забыл как имя и отчество библиотекаря, помню только, что говорили будто бы он из пленных румын, но это мало вероятно. После войны у нас было много пленных немцев, они работали на стройках и когда им разрешили вернуться домой, то некоторые остались, обзавелись даже семьями. Румыну было уже под пятьдесят, и внешне он был фигурой колоритной: красивая седая шевелюра, крупные, правильные черты в меру худого лица, роста выше среднего, с обаятельным акцентом и сильной хромотой на правую ногу. Когда и как он появился в школе, и почему именно в библиотеке, я не знаю. Он мне нравился своей интеллигентностью, манерами, мягкостью в общении с нами - подростками, и умением красиво одеваться. Между собой мы звали его - Костылеску, у него был протез и он ходил с красивой тростью.
В Зою Павловну я влюбился с первого взгляда, уже тогда с проявлением мужских чувств, я мысленно представлял красоту и запах ее тела, нежный цвет кожи, ее туалет, и все такое, что присуще воспаленному воображению подростка. Любил я ее всей неутоленной страстью, которая просыпалась во мне с нежностью и чистотой моего возраста. Увидев ее, во мне все словно замирало, я становился, скован, замкнут, деревенел, начинал медленно краснеть, говорить какую - то нелепицу, что приводило меня в ужас - одним словом, она действовала на меня как удав на кролика. Очень часто я ловил себя на мысли - что могло бы быть, оставшись с ней наедине - тогда от неожиданной мысли начинало внутри колотиться, голова у меня холодела и покрывалась потом. Относилась она ко мне со вниманием, иногда ставила в пример мою ответственность к домашним сочинениям на вольную тему, и мне так хотелось, чтобы она испытывала ко мне нечто большее, чем внимание и даже нежность. Ах, как мне иногда казалось, что это, уже именно так.
Однажды от девчонок нашего класса я узнал о том, что она вышла замуж, исключительно из благодарности за Олега Петровича. Когда она на последнем курсе заболела то, он ей во всем помогал, написал за нее диплом, подготовил ее к экзаменам и, окончив институт, они поженились, а через пару лет у них появилась двойня. Это вызвало во мне какую-то брезгливость к ее мужу, будто он присвоил чужое, а к ней еще большую жалость.

    Приближались годовые контрольные за девятый класс, на дворе стоял май, и казалось, что самое лучшее все еще впереди, что обязательно это лучшее и радостное никак не обойдет меня стороной. И как назло, дернул меня черт, тогда, именно в свой день рождения, выкинуть на уроке номер, за что химичка - Анна Ивановна выгнала меня с занятий. Еще совсем недавно этот номер проходил для меня безболезненно: весь класс катился от хохота, урок прерывался и даже сама - Анна Ивановна смеялась, не скрывая слез. И самое интересное, что я уже научился чувствовать настроение класса, и тогда с уверенностью приступал к своему дивертисменту. Но на этот раз мне явно не везло, не спасло меня и нарочитое поздравление ребят в присутствии Анны Ивановны. Я знал наизусть почти всего Щукаря из «Поднятой целины» и мог так искусно вклиниться в тему урока, что начинал себя чувствовать поистине Щукарем, голос мой менялся и под смех всего класса, меня просто несло. Ах, какой это был упоительный момент, но этот день был прожит напрасно.
     В коридоре было пусто, тоскливо, до конца урока оставалось еще минут пятнадцать, идти на улицу не хотелось - там было тепло, по-весеннему радостно, а это никак не укладывалось с моим настроением - и я решил отсидеться в библиотеке. Спустившись на первый этаж, я вошел в библиотеку, где было привычно тихо и прохладно, нырнув между стеллажами, стал равнодушно читать корешки книг. Слоняясь змейкой от одного стеллажа к другому, я вдруг обмер, увидев, как Костылеску крепко обнимая, целовал Зою Павловну. Остолбенев, я не сводил с них глаз, и не мог издать ни звука. Обескураженные случившимся, они резко отпрянули друг от друга и замерли. Зоя Павловна очнулась первой - быстро одернув костюм, поправив прическу, и не говоря ни слова - стремительно вышла из библиотеки. Костылеску, опустив голову, побрел в угол, где стоял его стол.
Убитый увиденным, и чувствуя дикую неловкость, оттого, что нечаянно ворвался в чужую, страшную тайну, я не знал, как поступить дальше. Во мне все рушилось, я почти возненавидел Костылеску, его вечно отутюженный костюм, красивую голову, манеры, наконец, так нравившуюся мне его интеллигентность, что я пулей вылетел на улицу. На дворе пахло сиренью, приятно грело солнце, чувствовалось весеннее, радостное настроение природы, и в тоже время, во все этом, уже носилось какое – то незнакомое мне чувство, непонятное, щемящее внутри невосполнимой утраты.
     На следующий день, я старался не глядеть на Зою Павловну, и лишь изредка, мельком, пробегая взглядом, пытался оценить ее реакцию на мое присутствие. Она казалась абсолютно спокойной, и это меня еще больше угнетало, хотелось сказать что-нибудь дерзкое, вызвать в ней негодование, и тогда, чувствуя свое превосходство над ложью, посмотреть с укоризной в ее глаза. Вероятно, во мне просыпалась дремавшая ревность, она требовала простора, и не получив дикого размаха, я уже был готов простить ей все, но только не равнодушия с ее стороны. После урока она подошла, и не глядя на меня, тихо сказала.
- Я… надеюсь, что… - вдруг она запнулась, видимо обдумывая, как продолжить дальше, но я выпалил быстрее ее.
- Никто не узнает, - начал я, глядя в сторону, - Обещаю.
Выдавливая эти слова, я почувствовал, как заливаюсь краской, словно меня самого уличили в чем-то непристойном. Я стоял, глядя в пол, и молил только об одном - чтобы она быстрее ушла. В том, как она немного помедлив, молча коснулась моей руки, я почувствовал ее благодарность, и в тоже время доверительность, с которой она допускает меня в свою тайну, где скрывается нечто большее, чем просто легкомысленная случайность. Я набрался смелости и посмотрел ей в глаза. В них было смятение: смутное желание высказаться со всем отчаянием, всей болью, о чем-то несбывшемся, невозвратно утерянном, желание выплеснуться нежностью, искреннею любовью, именно тем, что так не хватало в ее жизни, мольбой о сострадании к тяжести на душе, и еще бог знает о чем.



© Copyright: Николай Загумёнов, 2014

Регистрационный номер №0191276

от 15 февраля 2014

[Скрыть] Регистрационный номер 0191276 выдан для произведения:         Если честно, то влюбляться я стал с пятого класса, влюблялся часто, безудержно и что удивительно - когда моим сердцем овладевала новая девчонка, то прежнюю, я оставлял как-то легко, беспечно, без капли сожаления. К восьмому классу, я по очереди был влюблен во всех красавиц нашей школы, не исключая старшеклассниц, конечно, все это было в тайне от них, и даже от моего лучшего друга - Витьки.
     Но, по - настоящему я влюбился в девятом классе, когда к нам в школу пришла Зоя Павловна, молодая, лет тридцати, не больше - учительница русского и литературы. До этого она преподавала в другом районе города, и самое неожиданное для нас, было то, что наш математик Олег Петрович, оказался ее мужем. На фоне всех наших преподавателей, она выглядела как артистка, и когда я увидел на школьном вечере ее вместе с Олегом Петровичем, то моей обиде за нее не было предела. Ее утонченные, милые черты, светлые, опрятно уложенные волнами волосы, серый костюм, подчеркивающий ее тонкую талию, прямая спина и красивые ноги, непременно в светлом капроне - это было нечто. И он - неуверенный, с мягкой, почти женской походкой, вечно с ухмылкой, не то улыбкой с прищуром за толстыми очками. Начинающий лысеть, немногословный, , рядом с ней, он настолько жутко диссонировал, что мне хотелось кричать.
    У нас в школе мне нравились из учителей только трое: Зоя Павловна, Иван Васильевич - наш завуч и химичка - Анна Ивановна, да, совсем забыл еще - библиотекарь. Иван Васильевич был на войне летчиком, и когда вернулся с фронта по ранению, то вел в школе сразу три предмета физику, математику и черчение. У нас он вел физику. Ему не было сорока пяти, небольшого роста с добрыми глазами, озорным выражением лица, густыми черными бровями, рано седеющий, он выучил нас быстро писать. Правой рукой он писал мелом, а в левой держал тряпку, которой уже стирал написанное с доски. Но самое чудное, что он себе позволял, то это во время контрольной, блуждая между рядами, он мог тихо подойти, и заглянув в тетрадь, неожиданно достать из кармана баночку из под монпансье и предложить кусочек сахара, который всегда носил, чтобы избавиться от курения. Он оставил во мне удивительно приятные воспоминания.
    Разрази меня гром, но я забыл как имя и отчество библиотекаря, помню только, что говорили будто бы он из пленных румын, но это мало вероятно. После войны у нас было много пленных немцев, они работали на стройках и когда им разрешили вернуться домой, то некоторые остались, обзавелись даже семьями. Румыну было уже под пятьдесят, и внешне он был фигурой колоритной: красивая седая шевелюра, крупные, правильные черты в меру худого лица, роста выше среднего, с обаятельным акцентом и сильной хромотой на правую ногу. Когда и как он появился в школе, и почему именно в библиотеке, я не знаю. Он мне нравился своей интеллигентностью, манерами, мягкостью в общении с нами - подростками, и умением красиво одеваться. Между собой мы звали его - Костылеску, у него был протез и он ходил с красивой тростью.
В Зою Павловну я влюбился с первого взгляда, уже тогда с проявлением мужских чувств, я мысленно представлял красоту и запах ее тела, нежный цвет кожи, ее туалет, и все такое, что присуще воспаленному воображению подростка. Любил я ее всей неутоленной страстью, которая просыпалась во мне с нежностью и чистотой моего возраста. Увидев ее, во мне все словно замирало, я становился, скован, замкнут, деревенел, начинал медленно краснеть, говорить какую - то нелепицу, что приводило меня в ужас - одним словом, она действовала на меня как удав на кролика. Очень часто я ловил себя на мысли - что могло бы быть, оставшись с ней наедине - тогда от неожиданной мысли начинало внутри колотиться, голова у меня холодела и покрывалась потом. Относилась она ко мне со вниманием, иногда ставила в пример мою ответственность к домашним сочинениям на вольную тему, и мне так хотелось, чтобы она испытывала ко мне нечто большее, чем внимание и даже нежность. Ах, как мне иногда казалось, что это, уже именно так.
Однажды от девчонок нашего класса я узнал о том, что она вышла замуж, исключительно из благодарности за Олега Петровича. Когда она на последнем курсе заболела то, он ей во всем помогал, написал за нее диплом, подготовил ее к экзаменам и, окончив институт, они поженились, а через пару лет у них появилась двойня. Это вызвало во мне какую-то брезгливость к ее мужу, будто он присвоил чужое, а к ней еще большую жалость.

    Приближались годовые контрольные за девятый класс, на дворе стоял май, и казалось, что самое лучшее все еще впереди, что обязательно это лучшее и радостное никак не обойдет меня стороной. И как назло, дернул меня черт, тогда, именно в свой день рождения, выкинуть на уроке номер, за что химичка - Анна Ивановна выгнала меня с занятий. Еще совсем недавно этот номер проходил для меня безболезненно: весь класс катился от хохота, урок прерывался и даже сама - Анна Ивановна смеялась, не скрывая слез. И самое интересное, что я уже научился чувствовать настроение класса, и тогда с уверенностью приступал к своему дивертисменту. Но на этот раз мне явно не везло, не спасло меня и нарочитое поздравление ребят в присутствии Анны Ивановны. Я знал наизусть почти всего Щукаря из «Поднятой целины» и мог так искусно вклиниться в тему урока, что начинал себя чувствовать поистине Щукарем, голос мой менялся и под смех всего класса, меня просто несло. Ах, какой это был упоительный момент, но этот день был прожит напрасно.
     В коридоре было пусто, тоскливо, до конца урока оставалось еще минут пятнадцать, идти на улицу не хотелось - там было тепло, по-весеннему радостно, а это никак не укладывалось с моим настроением - и я решил отсидеться в библиотеке. Спустившись на первый этаж, я вошел в библиотеку, где было привычно тихо и прохладно, нырнув между стеллажами, стал равнодушно читать корешки книг. Слоняясь змейкой от одного стеллажа к другому, я вдруг обмер, увидев, как Костылеску крепко обнимая, целовал Зою Павловну. Остолбенев, я не сводил с них глаз, и не мог издать ни звука. Обескураженные случившимся, они резко отпрянули друг от друга и замерли. Зоя Павловна очнулась первой - быстро одернув костюм, поправив прическу, и не говоря ни слова - стремительно вышла из библиотеки. Костылеску, опустив голову, побрел в угол, где стоял его стол.
Убитый увиденным, и чувствуя дикую неловкость, оттого, что нечаянно ворвался в чужую, страшную тайну, я не знал, как поступить дальше. Во мне все рушилось, я почти возненавидел Костылеску, его вечно отутюженный костюм, красивую голову, манеры, наконец, так нравившуюся мне его интеллигентность, что я пулей вылетел на улицу. На дворе пахло сиренью, приятно грело солнце, чувствовалось весеннее, радостное настроение природы, и в тоже время, во все этом, уже носилось какое – то незнакомое мне чувство, непонятное, щемящее внутри невосполнимой утраты.
     На следующий день, я старался не глядеть на Зою Павловну, и лишь изредка, мельком, пробегая взглядом, пытался оценить ее реакцию на мое присутствие. Она казалась абсолютно спокойной, и это меня еще больше угнетало, хотелось сказать что-нибудь дерзкое, вызвать в ней негодование, и тогда, чувствуя свое превосходство над ложью, посмотреть с укоризной в ее глаза. Вероятно, во мне просыпалась дремавшая ревность, она требовала простора, и не получив дикого размаха, я уже был готов простить ей все, но только не равнодушия с ее стороны. После урока она подошла, и не глядя на меня, тихо сказала.
- Я… надеюсь, что… - вдруг она запнулась, видимо обдумывая, как продолжить дальше, но я выпалил быстрее ее.
- Никто не узнает, - начал я, глядя в сторону, - Обещаю.
Выдавливая эти слова, я почувствовал, как заливаюсь краской, словно меня самого уличили в чем-то непристойном. Я стоял, глядя в пол, и молил только об одном - чтобы она быстрее ушла. В том, как она немного помедлив, молча коснулась моей руки, я почувствовал ее благодарность, и в тоже время доверительность, с которой она допускает меня в свою тайну, где скрывается нечто большее, чем просто легкомысленная случайность. Я набрался смелости и посмотрел ей в глаза. В них было смятение: смутное желание высказаться со всем отчаянием, всей болью, о чем-то несбывшемся, невозвратно утерянном, желание выплеснуться нежностью, искреннею любовью, именно тем, что так не хватало в ее жизни, мольбой о сострадании к тяжести на душе, и еще бог знает о чем.



Рейтинг: +3 199 просмотров
Комментарии (2)
Наталия Новицкая # 21 октября 2015 в 07:08 0
Vasilissa # 25 марта 2017 в 17:06 0
Было бы совсем хорошо, если бы слово "Бог" писалось с заглавной буквы... простите...
Популярная проза за месяц
117
116
113
107
102
96
96
93
92
91
90
86
82
79
78
73
72
72
70
69
66
66
66
64
63
61
61
58
56
54