7. Налёт

article143269.jpg

 

 Лёшка Лихой, вернувшись с войны без левого глаза и с простреленным лёгким, как верный боец за дело мировой революции и грамотей, был назначен волисполкомом председателем Кокуевского сельсовета. Родных в селе у него не осталось - родители, жена Груня и сынишка угорели в холодную зиму семнадцатого года. Осталась у него только заколоченная родительская изба, окружённая подгнившим плетнём.

Поселился Лёшка у вдовы Маньки Паньшиной. Манька и кормила его, и обстирывала и в постели согревала, да так, что через полгода его хоть на войну снова отправляй. Но война заканчивалась. 

Ходил по селу Лёшка с чёрной повязкой на вышибленном глазу, смотрел на мир правым своим жгучим глазом, и всё подмечал, что мешало победе мировой революции.А кто как ни попы стояли закавыкой на пути к светлому будущему человечества. Хотел он своей волей закрыть в селе Божий храм, но волисполком воспротивился этому.

- Погоди, Лексей, рано, - сказал Лёшке председатель волисполкома Илья Ступкин, бывший балтийский матрос, ходивший по земле, постукивая протезом в виде перевёрнутой бутылки. - Придёт время, всех попов изведём под корень.

Лёшка терпел, но местному попу, отцу Василию, выказывал своё полное непочтение.
Отец Василий безропотно сносил злой Лёшкин взгляд. Ещё молодым священником приехал он в село перед войной. Жил он своими трудами, наравне с простыми крестьянами горбатился на своём поле. Небольшие деньги от волости получала матушка Татьяна, попадья. С крестьян она ничего не брала.

Лёшка про себя удивлялся: как это получалось, что такая образованная и красивая женщина может жить с тёмным попом? Однажды он даже заступил матушке дорогу и спросил прямо об этом.

Матушка Татьяна подняла на него свои ясные добрые глаза и ответила:
- Отец Василий учёный человек, гражданин председатель.

Матушкин взгляд пронзил насквозь Лёшкино существо. Он влюбился в неё, осознавая всю контрреволюционность возникшего чувства. Но сердцу не прикажешь. От этого он страдал и пуще ненавидел отца Василия.

Наступил сентябрь. Бабье лето ласкало землю последними тёплыми солнечными лучами. В прозрачном небе тянулись караваны птиц, улетающих на юг.

Было утро. Солнце уже оторвалось от кромки темнеющего вдали леса. В этот час в село ворвалась банда.

Лёшка сидел в корыте с горячей водой, и Манька мыла ему голову.
Подбежавший к распахнутому окошку Фомка, сын вдовы Фотинии Астаховой, крикнул:
- Дядька Лексей, банда в селе. Тебя ищут.

Лёшка, как есть голый, когда банда в селе тут не до одёжи, высунулся в окно и увидел соскакивающих с коней двух конников у крыльца. Выхватив из валявшихся на лавке штанов наган, он метнулся в заднюю комнатку и сиганул через окно в огород, затем - через забор в поповский двор, что соседствовал с Манькиным, и попал в малинник, из которого исколовшись, выбрался, намереваясь бежать огородами дальше, до лесу, но в ворота уже вкатывалась таратайка с бандитами, и отец Василий, как последний контрреволюционный гад, встречал их.

Лёшке не оставалось ничего, как впрыгнуть в открытое окошко поповского дома, где столкнулся с матушкой Татьяной. Она, увидев Лёшку голого и с наганом в руке, едва не сомлела.

- Матушка, в селе бандиты. Они ищут меня, - взмолился Лёшка. - Молю Богом, спрячьте...
Матушка пришла в себя и, схватив его за руку, потащила за собой.

Но невелик дом у отца Василия, и прятаться в нём было практически негде. Матушка привела Лёшку в спальню, где стояли две узенькие кровати по обе стены, одна батюшкина, другая матушкина.

Перекрестившись на иконы, висевшие в красном углу, и где тлел неяркий красноватый огонёк лампадки: "Господи, спаси и помилуй!", матушка указала Лёшке лезть под одну из кроватей.
Лёшка, тоже отмахав на себе широкий крест: "Господи, спаси мя, раба Твоего грешного!",
закатился под кровать, прикрывшись спущенным краем покрывала. 
Матушка вышла.

А в доме уже весело и нагло гомонили бандиты, требуя у отца Василия и матушки Татьяны еды и самогона. Лёшка слушал их гомон и ждал, когда бандиты покинут село. Долго они не могли в нём задерживаться - отряд чоновцев мог в любую минуту накрыть их.

Но время шли, а бандиты явно не спешили, разговаривали. Один голос, властный, говорил об Антонове, поднявшем народ против Советов в Тамбовской губернии и захватившем там несколько уездов, где установил крестьянскую власть.

- Поднимается народ против богопротивной власти, - разглагольствовал голос. - Скоро вся страна восстанет и сметёт большевиков...

Поднявшийся в столовой шум был неожиданнен. Кричала матушка Татьяна:
- Отпустите его!.. Побойтесь Бога!.. Не бейте его!.. У него больное сердце!..

В открывшуюся в спальню дверь втолкнули матушку. Лёшка из своего укрытия увидел её босые ноги и две пары сапог. Что-то тяжёлое рухнуло на кровать над Лёшкой. Лёшка догадался, что это матушка. Она кричала:
- Пустите!.. Изверги!..
- Она ещё кусается, сучка, - ругнулся один из бандитов. - Вяжи ей руки, Сёмка...

Лёшке хотелось выскочить из укрытия и приложить бандитов, но он сдерживал себя. Торопливость могла погубить и его, и не спасти матушку. Он не знал, сколько в доме бандитов.

А оставшийся бандит в густо воняющих дёгтем сапогах присел на кровать рядом с матушкой и принялся разглагольствовать: 
- Щас атаман досечёт твово попа и приймется за тя, сучка, чистеньку и смазливеньку. Он такех любит... И не зырь на мене, не зырь... Он своё дело сделаит, а я за нем в тебя нырну... Мене, как евонному адутанту, положено... Ишь, каки ножки... кожа гладенька... и сисечки упругеньки... играють под рукой...

Речь бандита оборвал властный голос:
- Поди, Сёмка. Тут я без тебя справлюсь.

Воняющие дёгтем сапого прогромыхали по полу и исчезли. Их сменили сапоги с лакированными голенищами. 

- Что ж, матушка, приступим к приятному, - продолжил тот же властный голос. - Услужишь по-хорошему, отпущу живыми вас с попом, а нет - пеняйте на себя и вашего Бога, не спасшего вас...

Лёшка понял, что это и есть атаман. 

Атаман раздевался неспеша. Матушка плакала...

- Вижу, сучка, ты не хочешь по хорошему: и меня усладить, и сама получить удовольствие, - сказал атаман.

Атаман снял сапоги. Лёшка увидел его белые ступни, не больше девичьих. Послышался треск разрываемой ткани - бандит разрывал на матушке одежду. Затем рядом с Лёшкой раздался стук брошенного небольшого ножа. А сам атаман навалился на бьющуюся изо всех женщину.

- Не дёргайся, блядь... и зубами не клацай... - прорычал атаман, а затем послышалось удивлённое: - Га! Да ты никак целка!..

Это были его последние слова на этом свете. 

Лёшка молнией выскочил из-под кровати и, столкнув с матушки Татьяны не успевшего и пикнуть атамана, оказавшегося щуплым белотелым мужичонкой, впился руками в тонкую шею бандита и сжал её так, что хрустнули косточки под сильными мужицкими пальцами. Атаман выпучил глаза, лицо его посинело, а изо рта раздался смертный хрип.

Потом Лёшка, стараясь не смотреть на обнажённое тело женщины, распятой на кровати, разрезал поднятым с пола ножичком путы на её руках и ногах.

Не дожидаясь, пока матушка Татьяна придёт в себя, Лёшка толкнул ногой дверь, ведущую в горницу. Там за столом сидели три бандита. Им было весело. В руках они держали стаканы с налитым в него самогоном. Бандит с рыжей бородой что-то говорил, но не досказав, вытаращился на влетевшего в комнату голого одноглазого мужика с наганом в руке. Его приятели тоже уставились на Лёшку. Скорые выстрелы нагана положили конец их изумлению. Одноглазый председатель сельсовета Лихой стрелял метко. 

Отец Василий лежал животом привязанный за руки и за ноги к лавке. Его спина и зад были исполосованы вздувшимися багровыми кровоточащими рубцами. Он был без сознания, но дышал.
Матушка, выбежавшая следом за Лёшкой, стала отвязывать отца Василия. Лёшка выглянул из-за занавески в окно. Бандит, оставленный на часах и, видимо, дремавший на бричке, смотрел на дом. Он был один.

- Матушка, ты умеешь управляться с лошадьми? - спросил Лёшка.
- Чай, в деревне выросла, - ответила попадья.

Лёшка вышел на крыльцо. Бандит удивлённо уставился на него. 

- Ты чё голяком? - спросил он Лёшку, когда тот приблизился.

Лёшка не ответил. Он направил наган на бандита и нажал на курок. Бандит, сражённый пулей, помедлил, потом схватился за грудь и вывалился из брички на землю. 

Кони, запряжённые в бричку, только вздрогнули и запрядали ушами. Это были боевые кони, уже знакомые с оружейной пальбой, ведь им приходилось таскать за собой не просто бричку, а бричку, превращённую в тачанку с пулемётом "максим" на задке.

Лёшка подогнал тачанку к крыльцу и помог матушке вытащить из дома и уложить всё ещё находящегося в беспамятстве отца Василия на дно повозки. Матушка села на место повозочного.

Лёшка открыл ворота и выглянул на улицу. Никого из бандитов поблизости не было. Только слышались отдалённые бабьи крики да над зданием сельсовета клубился густой дым. Бандиты подожгли его.

- Давай, - махнул рукой Лёшка матушке Татьяне и едва тачанка поравнялась с ним, вскочил в неё, примащиваясь возле пулемёта.

Матушка Татьяна стегнула вожжами лошадей.

- Гони, мать, во весь опор к Курдюмову оврагу. Проскочим, там нас только и видели.
Бричка понеслась по сельской улице. Несколько удивлённых бандитов, попавшихся навстречу, проводили удивлёнными глазами атаманскую тачанку с голым на ней мужиком и бабой в развевающихся лохмотьях, но с места не сдвинулись.

Проехав через мост за овраг, тачанка замедлила ход и, мерно покачиваясь на добротных рессорах, покатилась по мягкой лесной дороге, усыпанной жёлтыми и багровыми листьями.
Лёшка занял место повозочного, а матушка подсела к отцу Василию и положила его голову к себе на колени. По лицу её стекали крупные слёзы. 


Далее смотри - "Ильин день".

 

© Copyright: Лев Казанцев-Куртен, 2013

Регистрационный номер №0143269

от 22 июня 2013

[Скрыть] Регистрационный номер 0143269 выдан для произведения:

 

 


 

Лёшка Лихой, вернувшись с войны без левого глаза и с простреленным лёгким, как верный боец за дело мировой революции и грамотей, был назначен волисполкомом председателем Кокуевского сельсовета. Родных в селе у него не осталось - родители, жена Груня и сынишка угорели в холодную зиму семнадцатого года. Осталась у него только заколоченная родительская изба, окружённая подгнившим плетнём.

Поселился Лёшка у вдовы Маньки Паньшиной. Манька и кормила его, и обстирывала и в постели согревала, да так, что через полгода его хоть на войну снова отправляй. Но война заканчивалась. 

Ходил по селу Лёшка с чёрной повязкой на вышибленном глазу, смотрел на мир правым своим жгучим глазом, и всё подмечал, что мешало победе мировой революции.А кто как ни попы стояли закавыкой на пути к светлому будущему человечества. Хотел он своей волей закрыть в селе Божий храм, но волисполком воспротивился этому.

- Погоди, Лексей, рано, - сказал Лёшке председатель волисполкома Илья Ступкин, бывший балтийский матрос, ходивший по земле, постукивая протезом в виде перевёрнутой бутылки. - Придёт время, всех попов изведём под корень.

Лёшка терпел, но местному попу, отцу Василию, выказывал своё полное непочтение.
Отец Василий безропотно сносил злой Лёшкин взгляд. Ещё молодым священником приехал он в село перед войной. Жил он своими трудами, наравне с простыми крестьянами горбатился на своём поле. Небольшие деньги от волости получала матушка Татьяна, попадья. С крестьян она ничего не брала.

Лёшка про себя удивлялся: как это получалось, что такая образованная и красивая женщина может жить с тёмным попом? Однажды он даже заступил матушке дорогу и спросил прямо об этом.

Матушка Татьяна подняла на него свои ясные добрые глаза и ответила:
- Отец Василий учёный человек, гражданин председатель.

Матушкин взгляд пронзил насквозь Лёшкино существо. Он влюбился в неё, осознавая всю контрреволюционность возникшего чувства. Но сердцу не прикажешь. От этого он страдал и пуще ненавидел отца Василия.

Наступил сентябрь. Бабье лето ласкало землю последними тёплыми солнечными лучами. В прозрачном небе тянулись караваны птиц, улетающих на юг.

Было утро. Солнце уже оторвалось от кромки темнеющего вдали леса. В этот час в село ворвалась банда.

Лёшка сидел в корыте с горячей водой, и Манька мыла ему голову.
Подбежавший к распахнутому окошку Фомка, сын вдовы Фотинии Астаховой, крикнул:
- Дядька Лексей, банда в селе. Тебя ищут.

Лёшка, как есть голый, когда банда в селе тут не до одёжи, высунулся в окно и увидел соскакивающих с коней двух конников у крыльца. Выхватив из валявшихся на лавке штанов наган, он метнулся в заднюю комнатку и сиганул через окно в огород, затем - через забор в поповский двор, что соседствовал с Манькиным, и попал в малинник, из которого исколовшись, выбрался, намереваясь бежать огородами дальше, до лесу, но в ворота уже вкатывалась таратайка с бандитами, и отец Василий, как последний контрреволюционный гад, встречал их.

Лёшке не оставалось ничего, как впрыгнуть в открытое окошко поповского дома, где столкнулся с матушкой Татьяной. Она, увидев Лёшку голого и с наганом в руке, едва не сомлела.

- Матушка, в селе бандиты. Они ищут меня, - взмолился Лёшка. - Молю Богом, спрячьте...
Матушка пришла в себя и, схватив его за руку, потащила за собой.

Но невелик дом у отца Василия, и прятаться в нём было практически негде. Матушка привела Лёшку в спальню, где стояли две узенькие кровати по обе стены, одна батюшкина, другая матушкина.

Перекрестившись на иконы, висевшие в красном углу, и где тлел неяркий красноватый огонёк лампадки: "Господи, спаси и помилуй!", матушка указала Лёшке лезть под одну из кроватей.
Лёшка, тоже отмахав на себе широкий крест: "Господи, спаси мя, раба Твоего грешного!",
закатился под кровать, прикрывшись спущенным краем покрывала. 
Матушка вышла.

А в доме уже весело и нагло гомонили бандиты, требуя у отца Василия и матушки Татьяны еды и самогона. Лёшка слушал их гомон и ждал, когда бандиты покинут село. Долго они не могли в нём задерживаться - отряд чоновцев мог в любую минуту накрыть их.

Но время шли, а бандиты явно не спешили, разговаривали. Один голос, властный, говорил об Антонове, поднявшем народ против Советов в Тамбовской губернии и захватившем там несколько уездов, где установил крестьянскую власть.

- Поднимается народ против богопротивной власти, - разглагольствовал голос. - Скоро вся страна восстанет и сметёт большевиков...

Поднявшийся в столовой шум был неожиданнен. Кричала матушка Татьяна:
- Отпустите его!.. Побойтесь Бога!.. Не бейте его!.. У него больное сердце!..

В открывшуюся в спальню дверь втолкнули матушку. Лёшка из своего укрытия увидел её босые ноги и две пары сапог. Что-то тяжёлое рухнуло на кровать над Лёшкой. Лёшка догадался, что это матушка. Она кричала:
- Пустите!.. Изверги!..
- Она ещё кусается, сучка, - ругнулся один из бандитов. - Вяжи ей руки, Сёмка...

Лёшке хотелось выскочить из укрытия и приложить бандитов, но он сдерживал себя. Торопливость могла погубить и его, и не спасти матушку. Он не знал, сколько в доме бандитов.

А оставшийся бандит в густо воняющих дёгтем сапогах присел на кровать рядом с матушкой и принялся разглагольствовать: 
- Щас атаман досечёт твово попа и приймется за тя, сучка, чистеньку и смазливеньку. Он такех любит... И не зырь на мене, не зырь... Он своё дело сделаит, а я за нем в тебя нырну... Мене, как евонному адутанту, положено... Ишь, каки ножки... кожа гладенька... и сисечки упругеньки... играють под рукой...

Речь бандита оборвал властный голос:
- Поди, Сёмка. Тут я без тебя справлюсь.

Воняющие дёгтем сапого прогромыхали по полу и исчезли. Их сменили сапоги с лакированными голенищами. 

- Что ж, матушка, приступим к приятному, - продолжил тот же властный голос. - Услужишь по-хорошему, отпущу живыми вас с попом, а нет - пеняйте на себя и вашего Бога, не спасшего вас...

Лёшка понял, что это и есть атаман. 

Атаман раздевался неспеша. Матушка плакала...

- Вижу, сучка, ты не хочешь по хорошему: и меня усладить, и сама получить удовольствие, - сказал атаман.

Атаман снял сапоги. Лёшка увидел его белые ступни, не больше девичьих. Послышался треск разрываемой ткани - бандит разрывал на матушке одежду. Затем рядом с Лёшкой раздался стук брошенного небольшого ножа. А сам атаман навалился на бьющуюся изо всех женщину.

- Не дёргайся, блядь... и зубами не клацай... - прорычал атаман, а затем послышалось удивлённое: - Га! Да ты никак целка!..

Это были его последние слова на этом свете. 

Лёшка молнией выскочил из-под кровати и, столкнув с матушки Татьяны не успевшего и пикнуть атамана, оказавшегося щуплым белотелым мужичонкой, впился руками в тонкую шею бандита и сжал её так, что хрустнули косточки под сильными мужицкими пальцами. Атаман выпучил глаза, лицо его посинело, а изо рта раздался смертный хрип.

Потом Лёшка, стараясь не смотреть на обнажённое тело женщины, распятой на кровати, разрезал поднятым с пола ножичком путы на её руках и ногах.

Не дожидаясь, пока матушка Татьяна придёт в себя, Лёшка толкнул ногой дверь, ведущую в горницу. Там за столом сидели три бандита. Им было весело. В руках они держали стаканы с налитым в него самогоном. Бандит с рыжей бородой что-то говорил, но не досказав, вытаращился на влетевшего в комнату голого одноглазого мужика с наганом в руке. Его приятели тоже уставились на Лёшку. Скорые выстрелы нагана положили конец их изумлению. Одноглазый председатель сельсовета Лихой стрелял метко. 

Отец Василий лежал животом привязанный за руки и за ноги к лавке. Его спина и зад были исполосованы вздувшимися багровыми кровоточащими рубцами. Он был без сознания, но дышал.
Матушка, выбежавшая следом за Лёшкой, стала отвязывать отца Василия. Лёшка выглянул из-за занавески в окно. Бандит, оставленный на часах и, видимо, дремавший на бричке, смотрел на дом. Он был один.

- Матушка, ты умеешь управляться с лошадьми? - спросил Лёшка.
- Чай, в деревне выросла, - ответила попадья.

Лёшка вышел на крыльцо. Бандит удивлённо уставился на него. 

- Ты чё голяком? - спросил он Лёшку, когда тот приблизился.

Лёшка не ответил. Он направил наган на бандита и нажал на курок. Бандит, сражённый пулей, помедлил, потом схватился за грудь и вывалился из брички на землю. 

Кони, запряжённые в бричку, только вздрогнули и запрядали ушами. Это были боевые кони, уже знакомые с оружейной пальбой, ведь им приходилось таскать за собой не просто бричку, а бричку, превращённую в тачанку с пулемётом "максим" на задке.

Лёшка подогнал тачанку к крыльцу и помог матушке вытащить из дома и уложить всё ещё находящегося в беспамятстве отца Василия на дно повозки. Матушка села на место повозочного.

Лёшка открыл ворота и выглянул на улицу. Никого из бандитов поблизости не было. Только слышались отдалённые бабьи крики да над зданием сельсовета клубился густой дым. Бандиты подожгли его.

- Давай, - махнул рукой Лёшка матушке Татьяне и едва тачанка поравнялась с ним, вскочил в неё, примащиваясь возле пулемёта.

Матушка Татьяна стегнула вожжами лошадей.

- Гони, мать, во весь опор к Курдюмову оврагу. Проскочим, там нас только и видели.
Бричка понеслась по сельской улице. Несколько удивлённых бандитов, попавшихся навстречу, проводили удивлёнными глазами атаманскую тачанку с голым на ней мужиком и бабой в развевающихся лохмотьях, но с места не сдвинулись.

Проехав через мост за овраг, тачанка замедлила ход и, мерно покачиваясь на добротных рессорах, покатилась по мягкой лесной дороге, усыпанной жёлтыми и багровыми листьями.
Лёшка занял место повозочного, а матушка подсела к отцу Василию и положила его голову к себе на колени. По лицу её стекали крупные слёзы. 


Далее смотри - "Ильин день".

 

Рейтинг: 0 366 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Проза, которую Вы не читали

 

Популярная проза за месяц
174
Осенний поцелуй... 30 сентября 2017 (Анна Гирик)
140
138
127
118
117
Кто она, Осень? 28 сентября 2017 (Тая Кузмина)
112
​ТАЙНА ОСЕНИ 29 сентября 2017 (Эльвира Ищенко)
105
101
101
98
97
95
94
93
93
90
89
89
84
84
84
83
81
78
77
75
61
52
50