ГлавнаяВся прозаМалые формыРассказы → 1967 г. Священная коза

1967 г. Священная коза

1 сентября 2014 - Владимир Юрков
1967 г. Священная коза
 
 
В детской жизни, не обремененной большим числом ярких и запоминающихся событий, часто распространена «кодификация», когда одна единственная фраза или даже слово заменяет целый рассказ. Как в той знаменитой юмореске про сумасшедший дом, где пациенты пронумеровали все известные им анекдоты, чтобы быстрее их рассказывать – ведь все равно они давным-давно по многу раз повторены и выучены наизусть. Стоило только назвать номер – и сразу все ясно.
Вот так и у детей – ненароком услышанная фраза может вызвать совершенно неожиданный смех или хихикание, абсолютно непонятное, неуместное и необъяснимое с точки зрения взрослых.
Я все время говорю про смех, про анекдоты, по той простой причине, что из моего детства, на моей памяти, не сохранилось НИ ОДНОГО грустного или печального и уж, тем более, трагического кодифицированного события. Может это лично у меня, а может быть так устроена детская память – запоминает все только радостное и веселое, осознавая, что впереди – целая жизнь, в которой горя и несчастий будет невпроворот.
 
Шел День Победы. Мы, шумной гурьбой, толпились во дворе возле песочницы. Нас было много – почти все ребята двора, поскольку во всех квартирах кипела подготовка к празднику – варились супы, строгались салаты, в холодильник ставилась водка и шампанское. Отцы ходили с масляными глазками в предвкушении легальной выпивки, а матери и бабки метались по кухням как угорелые, готовя, готовя и готовя. Гремели сковородки, звенела посуда, расстилались скатерти и, вполне естественно, что мы – дети с нашими беготными играми, были в домах помехой. Вот нас и повыгоняли играть на улицу, вплоть до Минуты Молчания, которая до начала 1970-х годов свято соблюдалась в нашем дворе. Перед ней нас обычно растаскивали по квартирам, а если кто-то из родителей не хотел, чтобы дети вертелись возле пьющих отцов и дедов, то не зазывая детей домой, строго-настрого приказывал молчать в Минуту Молчания!
Но не все домашние принимали участие в подготовке к празднику, некоторым предоставлялся отгул от разгула. Поэтому неподалеку от нас, на лавочке, качая одной рукой коляску, а другой размахивая в воздухе, как будто бы дирижируя, сидела начинающая бабушка со своей шестимесячной внучкой. (В скобках замечу, что эта бабушка до сих пор жива, ей сейчас в 2014 году – 87 лет, а у ее внучки уже подрастает свой внук.)
Из коляски доносился безумолчный плач, который мы за своими играми почти не замечали. И сколько бабушка не старалась, как не напевала какие-то песенки, как ни качала коляской то вперед-назад, то вправо-влево, как не размахивала своей рукой, прекратить его не могла. Временами этот плач, правда, заканчивался, но только лишь для того, чтобы через какое-то время начаться снова.
Измучившись, бабушка прибегла к спасительному, в таких ситуациях, хождению с укачиванием и обошла по кругу наш двор раза три или даже побольше, бубня себе под нос, традиционное «баю-баю-баю-бай», которое, за время ее хождения, из довольно грозного и приказательного превратилось в сонное и еле слышное. Уставши, бабуля вернулась на туже самую скамейку, поскольку остальные скамейки занимали мы – шантрапа, и попробовала сидя заснуть. Но не тут то было. Из коляски снова раздался громкий и требовательный плач.
Здесь уместно добавить, что во дворе было достаточно шумно. Ну – как сказать – не то, чтобы было шумно так, что можно было разбудить ребенка в коляске. Нет, конечно. Было шумно по сравнению с обычными днями в нашем дворе, когда было слышно каждого чирикающего воробья или синичку. Во-первых, как-никак, гомонили мы – редкий случай, когда почти все разновозрастные дворовые ребята собирались вместе, а, во-вторых, из-за работающих на всю катушку газовых плит, во многих квартирах были открыты не только форточки, но и окна.
Поскольку в нашем доме были только отдельные квартиры, сюда ко многим жильцам приезжали отмечать праздники родственники из коммунальных квартир – народа было много – к тому же в те годы запросто курили в помещениях, не обращая внимания на детей и женщин. Поэтому, помимо смрада от готовки, в квартирах добавлялся еще и папиросный дым.
Мало этого – стояла на удивление жаркая, для начала московского мая месяца, погода. Я проверял по архивам – 7, 8 и 9 мая температура доходила до +30 градусов. Поэтому никто не волновался за своих детей – как они там на улице – мы не только не мерзли, а наоборот, – парились. Соответственно открывались не только кухонные окна, но окна в комнатах, из которых доносились звуки радио и телевизора. Удивительно, но факт, что несмотря на низкую зарплату и высокую цену, телевизор, в те годы был почти в каждой квартире. Только у нас  с апреля месяца, как ушел отец, забрав с собою телевизор и до 1970 года его не было. Но и то, со своих скудных инженерских грошей, мать за три года скопила необходимую для его покупки сумму.
Тогда существовало три программы телевидения, из которых одна была учебная и в праздники не работала. Оставшиеся две вещали об одном и том же – о войне, о героических подвигах, неизмеримых трудностях и проч. и проч. в том же духе. Но – никто телеки не выключал – наверное людей восхищал сам факт домашнего кино и выключить такую интересную игрушку, даже если она несет околесицу, не хватало сил. Ведь ходили мы в те же годы с транзисторами у которых волна уходила в сторону при каждом шаге. С хрипящими и шипящими магнитофонами «Электроника», издавающими звуки, неотличимые, порою, от воя циркулярной пилы. Ходили и еще как! И не выключали!
Поэтому по всему двору носилась мелодия песни «Священная война». Как мне казалось в этот день ее передавали регулярно минут через десять. Погундосит диктор и: «идет война народная…» потом снова диктор – и так далее…
Наконц, плач из коляски усилился настолько, что, поникшая головой бабушка, не только проснулась, но и поднявшись на ноги, наклонилась к ребенку и, сделав из пальцев «козу», неожиданно громко, на мотив «Священная война» пропела «И-дет коза рогатая!» И тут же осеклась, поняв какую непростительную оплошность допустила. Во времена ее молодости, пришедшейся на предвоенные годы, за такое могли бы отправить в лагеря[1].
Миновала секундная пауза, как вдруг мы, сами не зная почему, совершенно не сговариваясь друг с другом, хором, грохнули на весь двор: «… Свяще-нная Коза!», добавив к этому дикий оглушительный хохот.
На шум, из многих окон повысовывались родители. Не знаю, что они расслышали – все или только громкий хохот, но нас как-то, поодиночке, стали зазывать домой и мы, быстренько, разбежались, не придав этому случаю никакой значимости.
Но зато потом! Стоило нам только услышать мотив этой, набившей оскомину, песни, как в голове бубухала «Священная коза» и, сколь не стискивай зубы, не сжимай губ, мзо рта вырывался непристойный, по-собачьи лающий, хохот, оскорбляя патриотические чувства всех рядом стоящих взрослых. А фраза «Священная коза», произнесенная даже самым, что ни на есть тихим, трагическим шепотом, действовала хуже всякой щекотки. Гоготали до упаду.
Но мы взрослели и эти кодировки, вместе с детством, уходили. У большинства – насовсем, а у меня – в дальние отделы памяти, чтобы вспомнится потом, через тридцать с лишним лет.

[1] Дядю моего покойного друга Сергея Ивановича, посадили за то, что он в пивной, где (наверное, именно для этого) висел потрет Сталина, в пьяной потасовке, залепил в него обглоданным огурцом. Ему вменялось в вину не только это, оскорбительное для портрета вождя, деяние, но и нецензурное высказывание по поводу своего неудачного попадания. Лет пять-шесть он даже присылал письма из лагеря, а, когда война закончилась – перестал. Видимо умер или был расстрелян. Это и понятно – война закончилась и рабочие руки стали не нужны, а лишние рты всегда помеха в голодной, измученной непомерными расходами, стране.


 

© Copyright: Владимир Юрков, 2014

Регистрационный номер №0236519

от 1 сентября 2014

[Скрыть] Регистрационный номер 0236519 выдан для произведения: 1967 г. Священная коза
 
 
В детской жизни, не обремененной большим числом ярких и запоминающихся событий, часто распространена «кодификация», когда одна единственная фраза или даже слово заменяет целый рассказ. Как в той знаменитой юмореске про сумасшедший дом, где пациенты пронумеровали все известные им анекдоты, чтобы быстрее их рассказывать – ведь все равно они давным-давно по многу раз повторены и выучены наизусть. Стоило только назвать номер – и сразу все ясно.
Вот так и у детей – ненароком услышанная фраза может вызвать совершенно неожиданный смех или хихикание, абсолютно непонятное, неуместное и необъяснимое с точки зрения взрослых.
Я все время говорю про смех, про анекдоты, по той простой причине, что из моего детства, на моей памяти, не сохранилось НИ ОДНОГО грустного или печального и уж, тем более, трагического кодифицированного события. Может это лично у меня, а может быть так устроена детская память – запоминает все только радостное и веселое, осознавая, что впереди – целая жизнь, в которой горя и несчастий будет невпроворот.
 
Шел День Победы. Мы, шумной гурьбой, толпились во дворе возле песочницы. Нас было много – почти все ребята двора, поскольку во всех квартирах кипела подготовка к празднику – варились супы, строгались салаты, в холодильник ставилась водка и шампанское. Отцы ходили с масляными глазками в предвкушении легальной выпивки, а матери и бабки метались по кухням как угорелые, готовя, готовя и готовя. Гремели сковородки, звенела посуда, расстилались скатерти и, вполне естественно, что мы – дети с нашими беготными играми, были в домах помехой. Вот нас и повыгоняли играть на улицу, вплоть до Минуты Молчания, которая до начала 1970-х годов свято соблюдалась в нашем дворе. Перед ней нас обычно растаскивали по квартирам, а если кто-то из родителей не хотел, чтобы дети вертелись возле пьющих отцов и дедов, то не зазывая детей домой, строго-настрого приказывал молчать в Минуту Молчания!
Но не все домашние принимали участие в подготовке к празднику, некоторым предоставлялся отгул от разгула. Поэтому неподалеку от нас, на лавочке, качая одной рукой коляску, а другой размахивая в воздухе, как будто бы дирижируя, сидела начинающая бабушка со своей шестимесячной внучкой. (В скобках замечу, что эта бабушка до сих пор жива, ей сейчас в 2014 году – 87 лет, а у ее внучки уже подрастает свой внук.)
Из коляски доносился безумолчный плач, который мы за своими играми почти не замечали. И сколько бабушка не старалась, как не напевала какие-то песенки, как ни качала коляской то вперед-назад, то вправо-влево, как не размахивала своей рукой, прекратить его не могла. Временами этот плач, правда, заканчивался, но только лишь для того, чтобы через какое-то время начаться снова.
Измучившись, бабушка прибегла к спасительному, в таких ситуациях, хождению с укачиванием и обошла по кругу наш двор раза три или даже побольше, бубня себе под нос, традиционное «баю-баю-баю-бай», которое, за время ее хождения, из довольно грозного и приказательного превратилось в сонное и еле слышное. Уставши, бабуля вернулась на туже самую скамейку, поскольку остальные скамейки занимали мы – шантрапа, и попробовала сидя заснуть. Но не тут то было. Из коляски снова раздался громкий и требовательный плач.
Здесь уместно добавить, что во дворе было достаточно шумно. Ну – как сказать – не то, чтобы было шумно так, что можно было разбудить ребенка в коляске. Нет, конечно. Было шумно по сравнению с обычными днями в нашем дворе, когда было слышно каждого чирикающего воробья или синичку. Во-первых, как-никак, гомонили мы – редкий случай, когда почти все разновозрастные дворовые ребята собирались вместе, а, во-вторых, из-за работающих на всю катушку газовых плит, во многих квартирах были открыты не только форточки, но и окна.
Поскольку в нашем доме были только отдельные квартиры, сюда ко многим жильцам приезжали отмечать праздники родственники из коммунальных квартир – народа было много – к тому же в те годы запросто курили в помещениях, не обращая внимания на детей и женщин. Поэтому, помимо смрада от готовки, в квартирах добавлялся еще и папиросный дым.
Мало этого – стояла на удивление жаркая, для начала московского мая месяца, погода. Я проверял по архивам – 7, 8 и 9 мая температура доходила до +30 градусов. Поэтому никто не волновался за своих детей – как они там на улице – мы не только не мерзли, а наоборот, – парились. Соответственно открывались не только кухонные окна, но окна в комнатах, из которых доносились звуки радио и телевизора. Удивительно, но факт, что несмотря на низкую зарплату и высокую цену, телевизор, в те годы был почти в каждой квартире. Только у нас  с апреля месяца, как ушел отец, забрав с собою телевизор и до 1970 года его не было. Но и то, со своих скудных инженерских грошей, мать за три года скопила необходимую для его покупки сумму.
Тогда существовало три программы телевидения, из которых одна была учебная и в праздники не работала. Оставшиеся две вещали об одном и том же – о войне, о героических подвигах, неизмеримых трудностях и проч. и проч. в том же духе. Но – никто телеки не выключал – наверное людей восхищал сам факт домашнего кино и выключить такую интересную игрушку, даже если она несет околесицу, не хватало сил. Ведь ходили мы в те же годы с транзисторами у которых волна уходила в сторону при каждом шаге. С хрипящими и шипящими магнитофонами «Электроника», издавающими звуки, неотличимые, порою, от воя циркулярной пилы. Ходили и еще как! И не выключали!
Поэтому по всему двору носилась мелодия песни «Священная война». Как мне казалось в этот день ее передавали регулярно минут через десять. Погундосит диктор и: «идет война народная…» потом снова диктор – и так далее…
Наконц, плач из коляски усилился настолько, что, поникшая головой бабушка, не только проснулась, но и поднявшись на ноги, наклонилась к ребенку и, сделав из пальцев «козу», неожиданно громко, на мотив «Священная война» пропела «И-дет коза рогатая!» И тут же осеклась, поняв какую непростительную оплошность допустила. Во времена ее молодости, пришедшейся на предвоенные годы, за такое могли бы отправить в лагеря[1].
Миновала секундная пауза, как вдруг мы, сами не зная почему, совершенно не сговариваясь друг с другом, хором, грохнули на весь двор: «… Свяще-нная Коза!», добавив к этому дикий оглушительный хохот.
На шум, из многих окон повысовывались родители. Не знаю, что они расслышали – все или только громкий хохот, но нас как-то, поодиночке, стали зазывать домой и мы, быстренько, разбежались, не придав этому случаю никакой значимости.
Но зато потом! Стоило нам только услышать мотив этой, набившей оскомину, песни, как в голове бубухала «Священная коза» и, сколь не стискивай зубы, не сжимай губ, мзо рта вырывался непристойный, по-собачьи лающий, хохот, оскорбляя патриотические чувства всех рядом стоящих взрослых. А фраза «Священная коза», произнесенная даже самым, что ни на есть тихим, трагическим шепотом, действовала хуже всякой щекотки. Гоготали до упаду.
Но мы взрослели и эти кодировки, вместе с детством, уходили. У большинства – насовсем, а у меня – в дальние отделы памяти, чтобы вспомнится потом, через тридцать с лишним лет.

[1] Дядю моего покойного друга Сергея Ивановича, посадили за то, что он в пивной, где (наверное, именно для этого) висел потрет Сталина, в пьяной потасовке, залепил в него обглоданным огурцом. Ему вменялось в вину не только это, оскорбительное для портрета вождя, деяние, но и нецензурное высказывание по поводу своего неудачного попадания. Лет пять-шесть он даже присылал письма из лагеря, а, когда война закончилась – перестал. Видимо умер или был расстрелян. Это и понятно – война закончилась и рабочие руки стали не нужны, а лишние рты всегда помеха в голодной, измученной непомерными расходами, стране.


 
Рейтинг: 0 241 просмотр
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Популярная проза за месяц
117
116
113
107
102
96
96
93
92
91
90
86
82
82
80
79
73
72
70
69
66
66
66
64
63
61
58
58
56
54