ГлавнаяВся прозаКрупные формыПовести → ДНЕВНИК ОДНОГО ИНСТРУКТОРА

ДНЕВНИК ОДНОГО ИНСТРУКТОРА

19 апреля 2017 - Станислав Сапрыкин
ДНЕВНИК ОДНОГО ИНСТРУКТОРА
 
к 70-летию окончания второй мировой войны
неизвестным летчикам посвящается
 
ПРЕДИСЛОВИЕ.
 
             Сборник историко-художественных рассказов-дневников «от первого лица» о летчиках второй мировой войны написанных в стиле экшен, но не лишенных попытки философского и морального осмысления происходящего, посвященных «маленькому» человеку. Не героям, поднимающим в атаку полки под шквальным огнем и не трусам, срывающим с себя командирские нашивки при приближении противника, и о тех и о других сказано достаточно много. Рассказы посвящены людям, которых иногда пренебрежительно называют «серой массой»,  фаталистам –  возможно не считающим себя полноправными хозяевами собственной жизни и часто идущим по воле обстоятельств,  но зато смотрящим   открыто в лицо судьбе, людям, которым нечего стыдится. Таких простых грешных, но все же честных и хороших людей всегда больше чем закоренелых подлецов или выдающихся героев. Они есть везде и в любые времена, тема авиации взята мной просто как близкая по духу и опыту.     
            Большинство из нас,  закончивших хотя бы среднюю школу с оценкой по истории не ниже удовлетворительно, могут сказать, что достаточно хорошо знают историю второй мировой войны: причины, страны, географию, сражения и даже некоторых полководцев. Но ведь война это не только эпические битвы или экономические свершения, война, прежде всего  - это судьбы миллионов конкретных людей,  их изменившиеся покалеченные жизни, конечно, были и такие, кому: «война -  мать родна», были и такие, кому война стала «звездным часом».
            Сколько обычный человек, не занимающийся предметно историей, может назвать фамилий, ну скажем, советских летчиков – не больше десятка, немецких, английских, американских и прочих – и того меньше, и это – будут имена самых выдающихся известных и прославленных. А ведь летчиков были десятки тысяч, прошедших всю войну и уцелевших или успевших сделать всего несколько боевых вылетов, и за каждой неизвестной нам фамилией судьба человека, такого же, как и мы с вами.  Не всегда знаешь, каким бы был ты, оказавшись на их месте.
             Еще в детстве я был очарован авиацией и всем что с ней связано. И сейчас я помню дни, когда отец брал меня на аэродром и разрешал сесть в пилотское кресло пассажирского Ан-24, а его коллеги, всегда веселые, добродушно-снисходительные уверенные в себе люди в красивой форме шутливо говорили: больше ешь, а то до педалей ноги не дотянутся.
             Не в обиду для людей других, не менее важных и интересных профессий, авиаторы всегда ассоциировались в моем сознании с элитой любой нации (где-то я слышал подобное выражение). Большинство летчиков всего мира, это открытые честные смелые и благородные люди, конечно не ангелы, лишенные  недостатков, свойственных каждому из нас, но лучшие, подлецы в авиации просто не выживут в прямом и переносном смысле.
            Как известно настоящие качества человека познаются в испытаниях. Трудно привести в пример более серьезные испытания, чем те, что выпали каждому отдельному человеку в годы второй мировой войны. Мой дед по отцовской линии, учитель математики, был призван в авиацию и после укороченных курсов попал на фронт в качестве летчика истребителя. Он был сбит над территорией, занятой противником, смог пройти через линию фронта, но был осужден и отправлен в лагерь под Челябинск. Чтобы не пострадала семья «врага народа», он вынужден был отказаться от родственников, и связь с ним оборвалась.
             С каждым годом все меньше участников великой войны могут самостоятельно рассказать о событиях той эпической битвы. Настанет день и в живых не останется ни одного свидетеля, и только сама война  кровавым дымным  рубцом застынет в истории человечества.
            Как человек увлекающийся историей и авиацией предлагаю сборник рассказов о ратных буднях летчиков  той колоссальной мясорубки, сжирающей десятки тысяч жизней ежедневно. Я писал не о подвигах,  прославленных и известных асов, их имена навечно вписаны в историю авиации. Я старался описать  события глазами простых летчиков, безусловно внесших и свой вклад в успехи как той, так и другой воюющей стороны.
            Прошедшее время  позволяет мне не подходить предвзято и не делить всех на «наших» и «врагов», и с той и с другой стороны были, прежде всего, живые люди с достоинствами и недостатками, с жестокостью и благородством, и с той и с другой стороны их возвращения ждали семьи, родные и близкие.
            Меня всегда поражало своей глубиной  стихотворение Александра Твардовского «Я убит подо Ржевом». В котором описана роковая судьба никому не известного солдата. Сражения выигрывали сотни харизматичных героев, но их победы не были бы возможны без участия таких вот десятков тысяч «винтиков», от которых «до конца дней этого мира не осталось, ни петлички, ни лычки» - «серой массы» идущей за ними, а ведь эти «летящие щепки»  тоже были живыми людьми! Многие их этих простых «винтиков» апокалипсической машины убийства не дотянули до конца войны, многие  попали в авиацию относительно случайно, но, влюбившись в небо,  несли на своих плечах груз ежедневных боевых вылетов, смерть товарищей, победы и разочарования. Они делали ошибки, они совершали  подвиги. Их имена, есть в каких то архивах, но они никогда не станут, известны широкой массе потомков. Таким,  не ставшим первыми, но делавшим   ежедневную черновую  работу  рядовым труженикам фронтового неба посвящаются мои рассказы.
 
 
АВИАЦИОННАЯ ЗООЛОГИЯ
 
Он был рожден как все – везучим
Для созидания, для любви
Ему талант был богом вручен
Зажечь познания огни
 
Но рок внезапный век несчастный
Разрезав жизнь на «да» и «нет»
Заставил стать судьбою властной
Инструктором чужих побед
 
И не парить над чудной бездной
Опершись на хребет крыла
А хищной птицею железной
С небес нести обитель зла.
 
(из дневника одного инструктора).
 
«Карельские рыси»
 
            Я никогда не мечтал о небе, напротив, с детства меня манили морские путешествия, полные открытий и приключений как я себе представлял. Тем более у меня был повод – семейная морская традиция. Мой дед, закончив финский кадетский корпус в Хамине, более 15 лет служил морским офицером. Под началом такого  известного финна как Иоанн-Фридрих-Оскар Карлович Кремер он ходил к Новой Земле и берегам Исландии на корвете «Варяг». Я не помню своего деда, но многочисленный рассказы домочадцев будоражили мое юношеское воображение.
            Мой отец хотел пойти по стопам деда, но большевистская революция и  война 1917-1922 гг. помешали его планам стать военно-морским офицером. Однако он все-таки связал свою жизнь  с морем, нанявшись на работу в шведский рыболовный флот, к тому времени наша семья переехала в казавшуюся нам более стабильной Швецию.
            Тридцатые годы ознаменовали собой бурное развитие авиации. При поддержке семьи я окончил частную летную школу (надо было зарабатывать на хлеб насущный) и несколько лет проработал на коротких коммерческих авиарейсах, пока совершенно случайно в 1938г. не получил приглашение  в компанию СААБ на завод располагавшийся в районе Гетеборга в небольшую команду заводских летчиков. Помогла протекция бывшего  белого морского офицера – эмигранта из Русского Обще-Воинского Союза, более молодого сослуживца моего деда. Впрочем, я мало интересовался политикой.
            Мой старший брат, волею судьбы тоже моряк, прошедший воинскую службу как гражданин Финляндии на броненосце «Ильмаринен» в 33-34гг. жил  с нами в Швеции. Когда зимой 1939 года большевики начали очередную советско-финскую войну, он записался в «Шведский добровольческий корпус» в составе которого отправился на защиту своей исторической родины. Он погиб в период между 11 и 17 февраля 1940г. на Карельском перешейке.
            В это время я полностью был занят работой – облетом собираемых на заводе СААБ, закупленных правительством Финляндии у США современных истребителей «Буффало» Б-239 «Брюстер» (в финском варианте). Разобранные самолеты поступали партиями по железной дороге из Норвегии на наш завод,  где шведские рабочие и инженеры проводили окончательную сборку и доводку Б-239 под финские требования. Всего поступило сорок четыре истребителя. По условиям контракта  с американцами, облет вновь собранной техники производили летчики-испытатели компании Брюстер, а приемку – финские пилоты, но, учитывая общее  количество самолетов, нам тоже хватало работы.
            Я не был летчиком-истребителем априори, но Б-239   меня приятно удивил своими летными данными. Это был один из лучших истребителей того времени. По крайней мере, из тех,  что стояли на вооружении Швеции и Финляндии. Он мог развивать в горизонте максимальную скорость четыреста семьдесят восемь  километров в час на средних высотах и при этом, был достаточно компактным и маневренным,  мог развернуться «вокруг крыла» и имел, не смотря на радиальный двигатель,  хорошую скорость  пикирования, что могло позволить ему отрыв от истребителей противника. Представитель американкой компании пилот Роберт Уинстон наглядно продемонстрировал нам, что Б-239 вполне мог держаться на хвосте у наиболее скоростного истребителя финских ВВС итальянского Фиата Г.50. переигрывая его на вираже.
            Брюстеры были переоборудованы метрическими приборами, бронеспинками, финскими прицелами и четырьмя 12,7 мм пулеметами. Мы окрестили Б-239 «самолетом для путешествующего джентльмена» из-за большой дальности и продолжительности полета, простоты управления и неприхотливости в обслуживании. Надежность американского двигателя была увеличена за счет незначительных доработок поршневой группы, хотя самолет был изначально надежен и прост – все-таки палубный истребитель. Несмотря на кажущуюся компактность всего самолета, он имел удобную просторную кабину, а за спинкой пилотского кресла -  достаточно места для виски и игры в покер или преферанс, как шутили некоторые пилоты. Отсюда и пошла поговорка «самолет для джентльмена». О нем можно было сказать: «мал снаружи – большой внутри».
            Финны торопили со сборкой, так как хотели, чтобы самолеты быстрее попали на фронт. До конца «Зимней войны» шесть истребителей успели прибыть в Финляндию. Но пока финские пилоты освоили новый самолет, война закончилась.
            Сразу же после окончания «Зимней войны» началась реорганизация ВВС Финляндии.
Большинство собранных и облетанных нами истребителей поступили в Финляндию во второй истребительный авиаполк или были готовы к отправке.
             В конце марта 1940г.  руководство компании СААБ сделало мне предложение поехать в командировку в Финляндию в качестве эксперта  для передачи оставшихся Б-239 финской стороне и помощи в обучении пилотов:
            – Вы ведь финн – суоми, мы думаем, вам будет интересно жить и работать некоторое время на родине, к тому же принимающая сторона хорошо оплачивает подобную помощь – сказал мне мой непосредственный начальник.
            Мне предложили хорошие деньги, а семья, лишившись старшего брата  с уже не работающим  престарелым отцом, в средствах нуждалась. Кроме того, командировка действительно была мне интересна.
            К моменту моего приезда в Финляндию, истребители Б-239 были переданы в первый истребительный авиаполк под командования подполковника Лоренца базировавшийся на нескольких аэродромах.
             Почти год я прожил в Пиексямаки -  в поселке на юго-востоке Финляндии в Южном Саво,  где располагался штаб истребительного полка, выезжая на аэродромы базирования эскадрилий.  Я покинул родину, будучи подростком, да и сейчас не сильно понимал в экономике, но современная Финляндия, даже после зимней войны, приятно удивила меня ростом благосостояния ее граждан, страна развивалась бурными темпами, и уровень жизни был достаточно высок, даже по сравнению с остальной Европой. Не удивительно, почему коммунистический вождь Иосиф Сталин не спал спокойно, видя у своих северных границ развитую и счастливую страну. Утрата Карелии ударом в сердце ранила финских патриотов, надеющихся на возврат утраченных территорий. Так что обстановка была тревожной, к тому же в остальной Европе вовсю шла война с Гитлером.
            В апреле 41 года я переехал на аэродром Висивехмаа, где финские летчики продолжали осваивать новый истребитель. Там я познакомился с майором Густавом Магнуссоном – командиром 24 истребительной эскадрильи. Я как-то сразу проникся уважением и симпатией к этому опытному пилоту. Его несколько полноватое с прямым греческим носом лицо нельзя было назвать красивым, но этот уверенный в себе и одновременно вежливый джентльмен относился к тому типу мужчин, которые так  нравится женщинам. Не знаю, были ли у него множественные романы, а если нет, то только из-за занятости и постоянной служебной нагрузки. Его глаза смотрели честно и открыто из-под несколько одутловатых нижних век. Это был профессионал, прошедший подготовку не только в финских, но и в немецких и французских ВВС. Магнуссон был блестящий практик и грамотный теоретик-стратег, разработавший программу подготовки финских летчиков. Особое внимание он уделял работе в группе, а также стрельбе, обучая пилотов вести, огонь только с близкого расстояния, до пятидесяти метров. Его эскадрилья имела самый высокий процент попадания по мишеням. Поэтому тридцать четыре новеньких Б-239 были распределены между пятью звеньями 24 эскадрильи.
             Моя миссия представителя завода СААБ  завершилась: все самолеты были работоспособны, пилоты – подготовлены, и я уже собирался отбыть в Швецию.
            17 июня  Магнуссон пригласил меня к себе, как я понял для  серьезного разговора. Он перешел сразу к сути:
              – Финляндия находится на военном положении, европейская война все ближе к нашим границам. Я слушал выступление Маннергейма, нас прижали к стене: или Германия или СССР. Маршал не будет лукавить, это человек большого мужества и исключительной честности. Он уверен – война неизбежна. На территорию Финляндии начали прибывать немецкие войска, Германия собирается напасть на большевиков – это вопрос ближайших недель. Маннергейм  объявил мобилизацию резервистов и всей полевой армии. Действительность говорит о том, что мы держава «оси» отмобилизованная для нападения.  Германские самолеты уже давно ведут разведку, используя наши аэродромы. Большевистская Россия не отстает, только за май наша пограничная охрана зарегистрировала тринадцать пролетов советских самолетов. Новая война с Россией неизбежна. Наши ВВС насчитывают менее трехсот самолетов, из них только сто восемьдесят семь боеспособны, тогда как большевики располагают более чем семью сотнями самолетов способных нанести  удар по Финляндии в течение одного дня. В таких обстоятельствах мне дорог любой самолет,  любой авиационный специалист. Формально  вы не являетесь финским военнослужащим, вы – коммерческий шведский пилот, но  я хотел бы знать ваше мнение как финна, готовы ли вы стать в ряды финских патриотов и защищать вою страну в случае опасности?
            Мне ужасно не хотелось войны, я помнил о гибели брата, помнил о своей семье в Швеции, но я не мог, глядя в его умные сверлящие,  словно буравчиком глаза сказать «нет». Я не хотел казаться трусом или не патриотом. К тому же я очень надеялся, что все эти военные приготовления только демонстрация силы или мера предосторожности, я верил,  что Гитлер не нападет на «советы» и война до Финляндии не дойдет. Я молча кивнул в знак согласия.
            – Тогда отправляйтесь на аэродром Силянпяя. Там находится второе звено моей эскадрильи – восемь «Брюстеров», командир – капитан Ахола, плюс один Б-239 – в вашем распоряжении,  остальные двадцять пять самолетов – первое, третье и четвертое звено – здесь, в Висивехмаа.  Все формальности вашего нахождения на территории Финляндии как иностранного военного специалиста я урегулирую со своим начальством.
             События нескольких дальнейших дней показали, как я ошибался. 21 июня немецкие бомбардировщики, заминировав кронштадтский рейд сели на дозаправку на аэродроме Утти, который  входил в зону прикрытия 24 эскадрильи. Утром следующего дня Германия напала на большевистскую Россию. И хотя финское правительство не позволило нанести сухопутный удар со своей территории, немцы все чаще стали приземляться на наших аэродромах.
             24 июня я в паре с ведомым  ст. сержантом Ээро Киннуненом перелетели на аэродром Утти – базу недалеко от городка Коувола. С одной стороны: это был обычный учебный полет, с другой: Ахола по приказу майора Магнуссона удалил меня из фактического расположения своей эскадрильи на аэродромах Висивехмаа и Силянпяя, поскольку  правовое поле моего нахождения в расположении действующей воинской части с окончанием командировки еще не решилось. Я сразу обратил внимание,  на стоящие на аэродроме три Do-215 в расцветке Люфтваффе.
            25 июня планировался как обычный учебный летный день, но  начался он несколько раньше, чем я ожидал. В 6.40 меня разбудил дежурный офицер и в 7.00, натянув свой летный комбинезон французского производства лишенный каких либо опознавательных знаков, я был уже на общем построении персонала аэродрома. По сведениям наземных систем раннего предупреждения большая группа  бомбардировщиков поднялась с советских аэродромов и взяла курс на южную Финляндию. В семь часов эти сведения подтвердились. Майор Магнуссон, получив подтверждение от командира Лоренца, дал команду силам своей эскадрильи подняться на перехват. Поскольку на аэродроме Утти находились  самолеты Люфтваффе, удар по нам  был ожидаем. Благо Финляндия была готова к войне.
            Формально, будучи гражданским лицом, я мог не участвовать в перехвате бомбардировщиков, но в случае удара по аэродрому, я подвергался такой же опасности, как и все остальные, к тому же надо было спасать «свой» самолет.
            Получив короткие указания – в случае появления  самолетов противника стрелять с близкого расстояния,  а при атаке истребителей – уходить пикированием, в 7.10 я был уже возле своего Б-239, с бортовым номером «BW-361». Прежде чем заскочить в кабину, я подошел к рядом стоящему самолету и провел рукой по эмблеме 24 эскадрильи – прыгающей с дерева рыси нанесенной на самолет Киннунена. Я люблю всех животных, но особенно кошек. Рысь – этот лесной бескомпромиссный хищник почти национальный зверь суоми. Вид грациозного и хищного представителя семейства кошачьих, нарисованного в районе нулевого шпангоута, поднял мне настроение. В моем действии было что-то похожее на рыцарский ритуал целования меча. Жаль, что на моем Брюстере еще не было такого котенка.
            Решено было взлетать парой для патрулирования района Утти – Хамина – Котка.  К сержанту Киннунену через пять минут после взлета должен был пристроиться капрал Лампи уже вылетевший из Силянпяя. Для меня это был очередной проверочный полет, только самолет был снабжен полным боекомплектом.
            Перед взлетом я посмотрел на бортовые часы, они показывали 7.13. Короткий разбег и Б-239 в утреннем небе Финляндии. Набрав тысячу метров, беру курс двести десять  градусов в расчете построить вытянутую  коробочку, охватив район аэродрома с юго-запада, а затем с юга и юго-востока. Через левое плечё внизу задней полусферы вижу удаляющуюся полосу. Стараюсь как можно быстрее набрать высоту, чтобы оказаться выше бомбардировщиков, уже две тысячи метров, скороподъемность  десять метров в секунду. На двух с половиной тысячи метров  перевожу самолет в горизонт. Осматриваюсь, особое внимание уделяю левой полусфере – никого нет, внизу только бескрайние леса и многочисленные синие озера – душа Суоми. Чувства обострены и под влиянием этого обострения я вижу раскинувшуюся подо мной землю – родину своих предков и понимаю, что зачарован. Я лечу над густыми лесами, прорезанными  большим количеством озер, болот и топей, а какая рыбалка в этих озерах, а какие ягоды в бескрайних лесах. Я лечу и мне хочется верить, что системы предупреждения ошиблись, что никакие «красные» бомбардировщики не летят бомбить мою Суоми, это ошибка, конечно – ошибка! Война больше не придет в маленькую Финляндию, сейчас дадут отбой,  все наши самолеты сядут, и мы с Ахолой, взяв лошадей, поедем ловить окуня или щуку, а если повезет и вода будет достаточно холодная, то может и хариуса. Я мечтательно задумался, вспомнив, как пять дней назад мы с Ахолой ездили на ночную рыбалку на озеро Сайма. Мы надеялись поймать лосося, но вечером клева не было и мы, поев у костра, собирались прилечь, чтобы проснуться рано утром и попытать рыбацкое счастье на следующий день. Неожиданно моя удочка сильно дернулась, я подсек, удилище выгнулось, грозя надломиться, я стал тянуть и, наконец, вывалок на берег большого судака, килограмма на два. Через некоторое время еще больше повезло и Ахоле, он вытянул лосося килограммов на двенадцать. Рыб мы засунули в специальную сетку, опустив ее в воду. Ночью произошел казус: судаку удалось порвать сеть и выйти на волю, а более крупный лосось остался в сети. Вот они, парадоксы жизни. Иногда маленький и слабый имеет больше шансов выжить, чем более сильный собрат. Утром был хороший клев, и мы наловили столько рыбы, что кормили ей всех знакомых несколько дней, но  Ахола  еще долго улыбался, вспоминая о моем утраченном трофеи.
            Набираю  три тысячи метров  по курсу сто восемьдесят градусов, вдалеке вижу Котку. Поворачиваю на восток. Второй самолет, качнув крыльями, уходит на север, наверное, на встречу со своим ведомым, мой самолет еще не оборудован радиостанцией, только антенной АРК.    
            Взошедшее солнце внушает оптимизм. Утренний полет прекрасен, легкая вибрация всего самолета передается через ручку, педали и сиденье словно массаж.
            Я в воздухе уже семнадцать минут. Температура  головок цилиндров сто восемьдесят градусов – двигатель работает отменно. Становлюсь в вираж, никого, я  один в утреннем небе, война не началась. Красота внизу завораживает. Вокруг меня упругий для крыльев невидимый океан. Вот они путешествия и открытия, о которых я так мечтал в детстве. Конечно, я восхищался и раньше, но сегодня особенный день – чувства обострены. Кажется, если открыть фонарь, воздух можно пить. Поворачиваю на базу. На подлете к аэродрому вижу самолет в воздухе – «свой». «Брюстер» покачивает крыльями в знак приветствия, чему он так рад?
            Прикрыв радиатор, снижаюсь. Вижу аэродром. На траверзе  выпускаю шасси. Доворачиваю на полосу, выпускаю механизацию. Заход как на палубу. Все. Заруливаю. На часах 7.53. полет длился ровно сорок минут, точность – вежливость королей. Прыгаю на мирную землю.
            Мои надежды на мир не оправдались. Советская авиация 25 июля все-таки нанесла  удар по финской территории. Суоми вступила в мировую войну. Во время налета было сбито двадцать шесть бомбардировщиков противника. Десять из них сбила 24 эскадрилья без собственных потерь. В том числе мой ведомый Киннунен уничтожил четыре СБ,  а его ведомый капрал Лампи – два.
            Налет не нанес существенного вреда вооруженным силам и экономике Финляндии,  но послужил прекрасным поводом для вступления нас в войну с целью возврата утраченных территорий. Я еще не решил: запишусь  добровольцем в финскую армию или вернусь к семье в Швецию…
 
     На B-239«BW361» в дальнейшем летал лейтенант Джоэл Савонен,16 июля 1941г. над Гангутом он сбил И-16.
   Автор данного дневника погиб в июне 1943г. сбив два самолета противника. По сведениям очевидцев в воздушном бою B-239 «BW351» после атаки  на встречных курсах с переворота  догнал и сбил один советский самолет,  но был слегка поврежден его ведомым. Тем не менее, боевым разворотом он зашел в хвост советскому самолету и открыл огонь практически в упор. Возможно из-за того, что руль поворота был поврежден в предыдущей атаке, он не смог уклонится от столкновения с подбитым самолетом противника. Оба самолета разрушились в воздухе. Скорей всего летчики погибли мгновенно в момент столкновения.
    Финская истребительная авиация признана одной из самых эффективных во второй мировой войне. Подготовка летчиков – одной из лучших. Это позволяло им, несмотря на ограниченное число боеспособных самолетов,  достаточно долго иметь превосходство в воздухе над финским заливом и карельским перешейком.
     Упомянутый в дневнике Густав Эрик Магнуссон родился в 1902 году, он считается одним из создателей финской истребительной  авиации участвующей во второй мировой войне. Во время войны он командовал эскадрильей, затем организовывал воздушную оборону Финляндии. Имел 5,5 личных побед.  После ее окончания Магнуссон вышел в отставку в звании полковника,  работал в банковской сфере, он умер в 1994 году в звании генерал-майора резерва.
 
 
              Встретив «продолженную войну» в 26 учебной эскадрильи я не участвовал в боевых действиях 1941 года.
             К концу года финская армия достигла своих оперативных целей, отбив,  захваченные большевиками территории, и война приобрела окопный характер. Командиры уверяли нас, что политика Финляндии сводится только к возврату «своего», но ни как не к участию в полном разгроме большевистской России, предоставив это дело немецким союзникам. Германия уже один раз сдала нас русским в тридцать девятом году и Маннергейм не сильно доверяет Гитлеру, предпочитая проводить, на сколько это возможно, независимую политику.
            В сентябре 1942 года я написал рапорт о переводе в действующие части, не мог же я всю войну прозаниматься только подготовкой курсантов, и получил направление в 4 звено 1-го лейтенанта Совелиуса 24 эскадрильи базировавшейся в Тииксярви.
            Это были золотые времена для финских пилотов. Мы считали, что работа уже выполнена, немцы вот-вот дожмут большевиков под Сталинградом и война скоро закончится. Истребители практически не вели воздушных боев. Русским стало не до нас, и мы были почти не на военном положении. В будни была учеба, в выходные  пилоты развлекались картами и могли позволить  немного виски. Но пока на советско-финском фронте длилось продолжительное затишье, русские начали получать  самолеты от англичан, а также снабжать  ВВС новыми машинами собственного производства. Напротив, обслуживание нашей техники, в том числе лучших финских истребителей «Брюстер» превратилось в серьезную проблему. Америка прекратила поставку запчастей, и теперь наши ремонтники охотятся на трофейные советские моторы М 63, чтобы хоть как-то решить проблему исправности и боеготовности самолетов. С поставкой импортного алкоголя тоже возникли некоторые трудности, чем ближе были холода,  тем пилоты сильнее рвались в бой.
            20 сентября третье звено, ведомое капитаном Йорма Каруненом выполнявшее задание по  патрулированию залива в районе Кронштадта, столкнулись с десятью советскими истребителями. Правда они сбили три самолета, но  по сообщению участников боя это были новые удлиненные в отличие от И-16 или И-153 машины. По сведениям нашей разведки русские  уже  располагают такими истребителями как Харрикейн, МиГ-3, ЛаГГ-3, Як-1 и Як-7, а также в ВВС стал поступать  новейший  истребитель Ла-5.
            В одном из последующих воздушных боев 24 эскадрильи удалось уничтожить восемь самолетов противника, но при этом были потеряны три Б-239, таких разовых потерь мы не несли с начала войны. Даже менее дальновидные из нас стали понимать, что война еще не заканчивается и Господь даст нам новых испытаний.
            Вчера, 21 ноября наше звено переведено в Койвисто. Перед нами  поставлена задача: противовоздушная оборона операций финских войск от Финского залива до северной Карелии и контроль воздушного пространства над островами.
            Сегодня, с восходом позднего осеннего солнца два Брюстера нашего звена вылетели на патрулирование залива. Около 9 часов утра ведущий сообщил о советской воздушной активности в районе Кронштадта.  В предчувствии легкой добычи в виде двух Б-239 несколько  самолетов противника  поднялись в воздух. Мы наготове. Брюстеры попытались заманить их ближе к нашей базе, но противник остался над своей частью залива. Ну что ж, надо показать, кому принадлежит небо! Это мое первое боевое задание в роли командира группы из четырех «небесных жемчужин», как ласково прозвали Б-239 наши асы.
            Взлетаем, беру курс на юго-восток по направлению Кронштадта. Набираем высоту, чтобы иметь превышение на тот случай если их истребители окажутся более скоростными.
            Погода промозглая, холодно и сыро, природа говорит о скором наступлении зимы.      Высота три тысячи метров, в серой дымке вижу очертания Кронштадта, набрать больше не успели, спешим.
            Спереди слева на «одиннадцать часов» вижу три истребителя противника идущие на нас с превышением метров пятьсот на большой скорости – плохо. Если начнут клевать сверху у них все козыри. У нас два варианта: задрать нос и идти в лоб, если получится, радиальный двигатель воздушного охлаждения – наше преимущество, или пикировать под них, благо высота позволяет (это сейчас после боя я могу рационально проанализировать ситуацию, в бою действуешь инстинктивно, на уровне реакции, долго думать времени нет).
             Удача, их подвела их же скорость, «длинноносые» пытаются спикировать на нас сверху, но проскакивают.
            Оборачиваюсь, моя группа рассредоточилась, значит, легкой добычи для врага не будет, русские закладывают вираж, пытаясь зайти сзади. Ставлю, Брюстер на крыло, боевым разворотом это назвать трудно – слишком мала скорость ввода, скорее это восходящая спираль, но мы сравнялись по высоте, скорость меньше двухсот километров в час, кладу нос в горизонт, скорости нет, зато теперь уже я на хвосте.
            Противник не хочет вести бой на виражах, зная о «быстром» развороте Б-239, он пытается уйти пикированием – это мне и нужно.  Брюстер хорошо пикирует – теперь у меня есть скорость. Дистанция уменьшается. Русский идет на горку, почти вертикально, он еще не в прицеле, но строго впереди, переводит самолет в горизонт, возможно - потерял меня и хочет осмотреться. Дистанция менее двухсот метров и все уменьшается. Теперь я могу рассмотреть его самолет – это удлиненный  истребитель – «Як». Он в прицеле, даю очередь, его самолет начинает дымиться белым масляным дымом, еще короткая очередь – белый дым становится  черным.
             Мы почти сравнялись, я иду чуть правее и ниже как при полете парой. Вижу, как его двигатель загорается,  дело сделано, этот больше не боец. «Як» кренится влево, летчик покидает горящий самолет с парашютом, но его парашют не раскрывается полностью - может поврежден. Мне стало жаль беднягу – не повезло! Я вспомнил, как  мы ездили осматривать сбитый русский бомбардировщик. Рядом с обгоревшим остовом самолета лежал  мертвый пилот – его почерневшая одежда и кожа на открытых участках тела была сморщена как печеное яблоко, одеревеневшие конечности поджаты и скручены – отвратительное зрелище. У разных народов разные традиции, но в большинстве цивилизованных стран существует некая солидарность, симпатия к коллегам – людям одинаковой с тобой профессии, даже если это враг. Я никогда бы не стал расстреливать парашютиста,  пусть,  минуту назад, он  сидел  у меня на хвосте с недвусмысленными намереньями.
             Осматриваю воздушное пространство – вижу еще один самолет противника, «Як» или «Спитфайр» подозрительно легкая добыча, захожу в хвост, беру в прицел, сейчас все повторится, в этот момент чувствую удар градин по левой консоли, черт, резко отваливаю вправо, сейчас не до охоты, я сам – жертва. Его ведомый зашел мне на «шесть часов», в воздушном бою нельзя увлекаться. Мой второй номер успевает отогнать противника, но я чуть не попался в их сети.
            «Яки» или «Спитфайры» используя скорость, уходят. Несколько самолетов  сбиты моими товарищами.
            Осматриваю крыло – легкие повреждения обшивки от пулемета. Самолет слегка трясет, но он полностью управляем. Хорошо, что ведомый был все время сзади меня, остальные наши машины были заняты воздушным боем, в том числе сбили одиночный русский штурмовик Ил-2.
            Собираем звено, среди нас потерь нет. Можно возвращаться. Небо осталось за нами.
   После разбора все получили заслуженный отдых, пошел мокрый снег, я  шел к  дому, где был организован мой простой быт, шел быстро, кутаясь в бушлат на овчинной подкладке, голова моя была занята сегодняшним боем. Мы победили, тактически мы все еще сильнее, чем русские, но  материальной частью, они уже впереди и время сейчас работает на них.  Большевики получают новые самолеты и их материальные и людские ресурсы практически не ограниченны, напротив, мы  летаем на старье, которое  не обновляется больше года, наши заводы и ремонтные  части пытаются реставрировать и поставить в строй  сбитые советские самолеты,  летаем, на чем попало. Даже Б-239 уже нельзя назвать передовым самолетом. Наше правительство ведет переговоры с немцами о поставках их современных истребителей, но когда это будет, летаем мы ведь сейчас. Хорошо, если наступающая зима и нелетная погода даст нам очередную передышку…
 
            Конец осени, зиму и начало весны вся эскадрилья  базировалась на аэродроме Суулаярви на Карельском перешейке. Я был переведен в третье звено, состоящее из восьми Б-239 в качестве заместителя капитана Карунена.
            9 марта в Финляндию прибыли первые шестнадцать истребителей Бф 109 – наконец-то союзники удосужились обновить наш потрепанный парк. Но есть и отрицательная сторона поступившей помощи – многие лучшие пилоты, в том числе и из нашей эскадрильи  отобраны в сформированную под Мессершмитты  новую 34 эскадрилью. Ну а наше подразделение остается оборонять Финский залив на двадцати четырех Брюстерах.        
             В начале апреля  «советы» начали общее наступление, и интенсивность действий авиации балтийского флота  возросла.
             18 апреля шестнадцать самолетов нашей эскадрильи над заливом западнее Кронштадта встретились с восьмью советскими штурмовиками, прикрываемыми большим числом истребителей. Нашим парням удалось добиться победы, сбив два штурмовика и несколько истребителей, но этот воздушный бой предупредил нас, что следует ожидать новых тяжелых схваток в ближайшее время.
             Так и произошло. 21 апреля около восьми часов утра  наблюдательные посты сообщили о большой группе советских самолетов над заливом, более тридцати пяти истребителей, штурмовиков и бомбардировщиков.  Первыми на перехват поднялось наше звено, я веду четверку Брюстеров на перехват Илов,  командир Карунен с ведомым наготове – взлетают для прикрытия нашей группы. Следом поднимаются еще два звена нашей эскадрильи, всего  в воздухе семнадцать  самолетов.
            Через 12 минут мы уже над заливом. Высота тысяча двести метров, ищу противника. Илы летают на малых высотах, в этом их сила и слабость одновременно. Если наберем больше, можем их не увидеть, на меньшей – станем легкой добычей для истребителей. Сейчас не сорок первый год, русские без сопровождения не летают.
            Впереди показался остров Сейскар. Ниже справа по курсу вижу звено штурмовиков, осматриваю все воздушное пространство, где же прикрытие, а вот и оно, это «Яки», минимум шесть, идут с превышением  метров триста. Нас слишком мало чтобы разделяться, но знаю, что на подходе  наши самолеты. Даю команду атаковать бомбардировщики, делаю ставку на внезапность, пусть каждый выберет себе цель, делает один заход на «Илы»,  а затем займемся истребителями.
            С переворота пикирую на правый штурмовик.  Два других  Брюстера  делают то же самое – не удачно.  Я на дистанции стрельбы сзади на «пять часов». Времени в обрез. Противник в прицеле. Даю длинную очередь и ухожу боевым разворотом вправо. Вижу как  «Ил» задирает нос, экипаж из двух человек не смотря на небольшую высоту, покидает самолет  с парашютами, значит, штурмовик не управляем – удачно попал. У меня на хвосте истребитель противника. Чтобы не терять скорость на подъеме даю ручку от себя и становлюсь в глубокий вираж, делать что-либо другое не позволяет высота. У меня на хвосте уже два «Яка» хотят отомстить за штурмовик. Ведомый успевает отсечь одного, но второй сидит крепко.
            Подошли все наши звенья. В воздухе начинается «собачья свалка», оба типа сражающихся истребителей отлично для этого подходят. Бомбардировщики уходят в сторону Ораниенбаума.
            Внезапно мой двигатель теряет обороты. Для меня бой закончен. Отворачиваю в сторону. Скорость падает, теперь я легкая мишень,  планирую, возможно, русский думает, что я подбит и бросает преследование. Поворачиваю  в сторону  островов Койвисто, надо идти домой. Винт не тянет. Вот они: последствия англо-американского эмбарго, наши «жемчужины северного неба» постепенно превратились в «американское железо», «в летающие бутылки пива». Высота катастрофически уменьшается: двести метров, сто пятьдесят. Впереди земля, до нее не более двух километров. Пытаюсь удержать самолет в горизонте фактически на эволютивной скорости. Возможно у меня сломался привод винта. Пытаюсь перемещать «газ» и «шаг» никакого эффекта. До побережья менее километра. Я слушаю радиообмен, где-то сзади продолжается бой. 
            Высота менее ста метров и я понимаю, что мне предстоит купание в ледяной воде Финского залива. Открываю фонарь, самолет даже не надо выравнивать, он и так уже парашютирует к воде на критических углах атаки. Пытаюсь создать максимально возможный угол, чтобы касание произошло вначале хвостом, и самолет не зарылся носом, в какой-то момент я перетягиваю ручку – самолет срывается на крыло, благо вода в нескольких десятках сантиметров, и мой Брюстер плюхается брюхом. Отстегиваю ремни,  вода не сразу поступает в кабину. Становлюсь на затопленное крыло, и обжигаюсь от проникающей в нижнюю часть тела ледяной воды, чувствую себя пассажиром «Титаника». Льда уже нет, но температура воды не выше одного градуса Цельсия. Здесь должно быть не глубоко, самолет не тонет. Надо выбираться, жаль сегодня меня не встретит  Пеги Браун – ирландский сеттер, талисман эскадрильи. Я всегда поражался его уму, собака провожала пилотов в воздух, слушая радиообмен, скулила, понимая, что идет бой, а после приземления встречала каждого пилота на стоянке. Не встретит меня сегодня сеттер! Срываю с себя все лишнее, сковывающее движения и прыгаю в сторону берега, до земли метров двести…
 
            Согласно финским данным 22 ноября 1942г. в бою над Кронштадтом и Ораниенбаумом было сбито восемь советских самолетов (Ил-2, Р-40, 4 «Спитфайра», Ил-4, Як-7). По советским данным «Спитфайров» над заливом  в это время быть не могло, скорей всего со «Спитфайрами» финские летчики «перепутали» Як-1 или МиГ-3(последние потерь не имели). Як-7 в этот день сбил старшина Мартин Алхо, В-239 «BW-383».
            Автор данного дневника доплыл до берега, где был спасен наземными службами, в боевых действия участия он больше не принимал, а после выхода Финляндии из войны демобилизовался  из авиации.
             Самолет с бортовым номером BW-371 был поднят и восстановлен,  он разбился 22 февраля 1944г.
            По финским данным в бою над восточной частью Финского залива 21 апреля 1943 года финны потеряли два В-239 (лейтенант Киннунен и старший сержант Хейнонен -  погибли). Ценой потери двух Брюстеров финны уничтожили 19 самолетов противника. Советская сторона столь  крупные потери своей авиации опровергает, во всяком случае, архивные данные говорят о меньших потерях.
 
 
 «Красные соколы».
 
            В авиацию я попал можно сказать случайно. Моя крестьянская семья: отец, мать, и три сестры, жила во владимирской губернии. По меркам тридцатых годов мы были середняки, и когда по губернии прокатилась волна раскулачивания,  отец, дабы не лишится всего, в том числе дома и не быть отправленным невесть куда, безропотно вступил в колхоз, потеряв часть хозяйства. Жили достаточно трудно, и как только был брошен клич «все на борьбу с неграмотностью» (стране не хватало учителей особенно в глубинке), я поехал учиться во Владимир. Где  в 1939 году  окончил педагогическое училище, в год его переименования  во Владимирский государственный учительский институт.  Получив направление в поселок Кубинка, что в шестидесяти километрах от Москвы, я прибыл на место назначения и стал  преподавать  в  школе первой ступени.               
            Селение был достаточно большое, если объединить поселок возле железнодорожной станции и само село, то жителей было более двух тысяч человек. Еще Кубинка была интересна испытательным полигоном бронетанковой техники, летним лагерем Московской военно-политической академии и недавно построенным аэродромом, на котором дислоцировались полки 2-й истребительной авиабригады.
            Многие молодые летчики, поступавшие в полк, имели  несколько классов образования не считая школы пилотов, и меня, как преподавателя математики и физики, командование авиационных полков стало активно привлекать  к их дополнительному обучению.
            Часто бывая в расположении 11-го истребительного авиационного полка, я познакомился с его командиром подполковником Григорием Когрушевым, участником войны в Испании, награжденным орден Красного знамени. Будучи человеком достаточно грамотным, имеющим за плечами высшую сельскохозяйственную школу и Ворошиловоградскую школу пилотов, Когрушев понимал необходимость знаний летным составом  аэродинамики и математики. Тем более что полк готовился перевооружиться  на новейшие самолеты. Григорий был всего на несколько лет старше меня, и мы практически подружились, тем более что, будучи лицом гражданским я не был скован какой либо субординацией к командиру части. Это был веселый и мужественный человек – русский самородок, несмотря на травмированную в Испании руку он неплохо играл на гитаре и даже участвовал в самодеятельности. К летной работе относился предельно серьезно, но при этом имел специфический авиационный юмор, снимавший напряжение молодых летчиков и дававший разрядку  в моменты летной учебы. «Начвоенлет к аэроплану» - приглашение на проверочный полет, «глаза как у жареного судака» - о перегрузке или каком либо напряжении или страхе в полете, «понеслась душа в рай, а ноги на кладбище» - о пилотаже, полетах на пилотаж или любом трагическом случае.
             Меня всегда приятно удивляли отношения  между летчиками: будь ты новичок с несколькими самостоятельными вылетами или опытный заслуженный командир, ты всегда получал уважительное к себе отношение и отвечал тем же. Это было не чванливое напыщенное показное уважение. Не важно называют тебя на «ты» или на «вы», но на аэродроме во время полетов ступени между начальниками и подчиненными фактически сглаживаются. Нет, единоначалие и степень ответственности каждого зависящая от должности, конечно, остаются, но ты становишься как бы частью одной дружной семьи авиаторов, единого братства, где нет «начальников» и «дураков», а все - просто коллеги, делающие одно дело и всегда готовые помочь друг другу. Наверное,  подобное братство существует у корабельных экипажей, где перед морем или боем все равны, будь ты адмирал или юнга, иначе просто не выживешь.
            Весной сорокового года Григорий Александрович обратился ко мне с неожиданным предложением:
            – Слушай, а давай  я из тебя летчика сделаю, с изучением теории у тебя проблем не будет, а практику пройдешь со мной!
             Признаться, это предложение не было для меня совсем уж неожиданным, преподавая аэродинамику, я понимал, что собственный летный опыт может и не даст  новых знаний, но придаст веса в глазах  учеников. Такова уж специфика летного братства –  достоин уважения только «свой».
             Быстро изучив необходимую теорию по конструкции и эксплуатации самолета, к лету тысяча девятьсот сорокового года я приступил к вывозным полетам на У-2 под руководством Когрушева. Начали с разбега по полосе и подскока, когда самолет едва оторвавшись, возвращается на грунт волей инструктора. Никогда не забуду свой первый ознакомительный полет, ощущение свободного ветра и праздника поющей души, вырвавшейся из двухмерного мира земли в трехмерное невидимое пространство, кажущееся бесконечным.
            Наконец в Кубинку для войсковых испытаний прибыли новые истребители Як-1. Лучшие летчики полка освоили новую технику к середине осени и 7 ноября пятерка «Яков», ведомая Когрушевым пролетела над Красной площадью, приняв участие в параде.
            Для более легкого освоения нового самолета молодыми летчиками в начале 1941 года полк получил несколько Ути-26 – двухместных учебно-тренировочных аналогов Як-1.
К тому времени я уже окончил курс первоначального обучения на У-2, уверенно летая самостоятельно, и Григорий Александрович включил меня в программу обучения на новый самолет в качестве курсанта.
             – Время тревожное, стране нужны летчики, освоишь самолет, дадим ответствующую характеристику, присвоим тебе младшего лейтенанта и возьмем в состав полка. С теорией у тебя никогда проблем не было, а грамотные специалисты везде нужны.
            Так, в учебной работе мы  встретили начало войны.  Полк, перешедший на Як-1, был включен в состав 6-го истребительного авиакорпуса, а аэродром Кубинка стал базовым в западном секторе ПВО. Надо сказать, что строевые летчики ожидали начала войны и не были ошарашены нападением Германии.
             Первый месяц прошел относительно спокойно, не считая всеобщей озабоченностью ситуацией на фронте. В ночь на 22 июля несколько эскадрилий были подняты по тревоге – в нашем секторе  замечена большая группа немецких самолетов. Вот и до нас дошла война!  В эту ночь летчики нашего полка как минимум сбили два «Хеншеля», один упал в пятнадцати километрах от Кубинки.
             К концу июля я, уже как военнослужащий, прошел общий курс подготовки на Ути-26 и, получив младшего лейтенанта,  с общим налетом в сто сорок пять часов, ждал решения своей дальнейшей судьбы: остаться в полку или быть распределенным в иную часть. Летную подготовку я прошел «на отлично», но  был, наверное, единственным летчиком в ВВС РККА, который  с У-2 пересел сразу на скоростной истребитель, минуя И-15 и И-16 – обязательные для ввода в строй машины.
            В первые числа августа Григорий Александрович вызвал меня для беседы, точнее говоря, пригласил.  В неформальной обстановке  выпив грамм по пятьдесят,  что в  условиях военного времени,  он позволял себе редко, Григорий сообщил:           
            – Как одного из лучших курсантов переводим тебя «начвоенлет» на должность инструктора, на новых типах. Только вот в нашем полку все летчики Як-1 освоили, с пополнением, если что, сами разберемся. Фашист гад, жмет на западе, туда в скором времени будут с заводов направлены новые истребители.  Во фронтовых частях не хватает летчиков, освоивших «Яки», нужна помощь тех, кто летал. Едешь на северо-запад, в Ленинград, в штабе Северного фронта получишь направление в часть, которую собираются перевооружить на новые самолеты, других подробностей не знаю, выезжаешь завтра, удачи.
             Я вышел от командира, понимая, что теперь у меня начинается совсем другая, настоящая, «летчицкая» фронтовая жизнь.
             «Сборы были недолги». На следующий день рано утром на попутной штабной машине я выехал в Москву, где сел на поезд до Ленинграда. Несмотря на сравнительно небольшое расстояние, паровоз до «северной столицы» шел почти сутки. Мы не попали под бомбежку – в воздухе не было самолетов, просто движение было перегружено: из Ленинграда шли поезда с продукцией, а может быть и оборудованием местных заводов – шла эвакуация, уезжали люди, неужели есть опасность сдачи города? В город – редкие поезда с воинскими частями – пополнение, в основном пехота. Наш поезд был полупустой, ехали только военные. Чем ближе мы подъезжали к городу, тем  больше чувствовалось всеобщее напряжение, им, как угарным газом, все сильнее и сильнее наполнялся воздух. Войны как бы еще не было, о ней напоминали только редкие воронки от бомб за окном, да большое количество людей в военной форме, но пассажиры в поезде и на остановках по мере приближения к Ленинграду становились все менее разговорчивы, их лица все более угрюмыми. Многие попутчики – офицеры проводили время за игрой в карты, но без азарта, почти молча, нервно куря и постукивая пальцами или сапогами.
             Мы прибыли утром следующего дня. Мне очень хотелось прогуляться по городу, но надо было как-то устраиваться, и я решил первым делом найти штаб Северного фронта, получить распределение, а затем уж распорядится оставшимся временем. Мои поиски прервал первый же попавшийся патруль, доставивший меня в комендатуру для тщательной проверки документов.   После непродолжительного разговора со своим начальством по телефону дежурный офицер сообщил, что мне необходимо попасть в Петрозаводск, где формируется 55-я смешанная авиационная дивизия, сообщил более подробный адрес, рассказал, как добраться, путь не близкий: пароходом до Шлиссельбурга, далее паромом до Кусуная, далее автомобильным или черт знает каким транспортом до Петрозаводска.
            В Петрозаводск добрался я через трое суток  злой и грязный, не считая быстрого омовения в Ладоге и сразу в штаб. В штабе встретился с командиром 155-го истребительного полка майором Даниилом Савельевичем Шпаком. Майор спешил на аэродром, но нашел время посмотреть мои документы.
              – Инструктор значит – это хорошо! В характеристики сказано: «излишней впечатлительностью не обладает»- значит, нервы крепкие. На новые самолеты, только где они – эти новые самолеты?    У меня полк войну начал двадцатью семью «Ишачками», но только шестнадцатью летчиками, неукомплектованным значит личным составом. Сейчас пополнение приходит, только вот беда, зима была снежная слякотная, многие выпускники летных школ полноценного обучения не получили, летали урывками в хорошую погоду, а сейчас вводить их в строй времени нет – война, сам понимаешь, так что летчики мне нужны. День даю на отдых, а завтра  ко мне на аэродром.
            На следующий день  с утра я был уже на аэродроме близ Петрозаводска. Как и сказал майор, никаких самолетов новых типов тут не было, И-16, И-153, И-15 бис – самолеты 154-го, 155-го истребительных полков, 65-го штурмового – переведенные в Петрозаводск из Пушкина в начале войны.
            Определив меня в штаб полка, майор дал команду знакомиться с личным составом, изучать район полетов, боевых действий, учить матчасть. За этим занятием прошло около двух недель моего пребывания в части. Все это время самолеты полков участвовали в боевых действиях в Карелии, поддерживая 7 армию с воздуха.
             24 августа  Шпак вызвал меня к себе.
            – На земле не засиделся? Поступаешь в распоряжение 65-го штурмового. Пока «Яки» твои придут, рак на горе свиснет, а у ребят бойцов не хватает.
             Моим непосредственным командиром теперь стал Герой Советского Союза, за финскую, Владимир Игнатьевич Белоусов. Я представился командиру полка как раз в тот момент, когда он проводил предполетную подготовку с командирами звеньев лейтенантами Кобзевым и Самохиным. Их самолеты должны были вылететь на очередное задание: штурмовку войск противника – финской Карельской армии двигающейся с северо-востока на Ленинград по Онежско-Ладожскому перешейку.
            Закончив с командирами, Белоусов занялся мной.
            – Прибыл к нам для усиления, инструктор – отлично. Есть для тебя особое задание. Финны замыкают кольцо под Выборгом. Нужно помощь наземным войскам в их  отводе из окружения: расчистить коридор  в сторону Койвисто. Поведешь звено из трех самолетов, ты четвертый. Ребята все молодые, без опыта боевых действий, но в строй введенные, летать умеют. Расстояние значительное, поэтому сделаете промежуточную посадку на Котлинской площадке. Там как раз начали оборудовать аэродром для 71-ИАПа. Обратно также. Да, не переживай, стареньких «бисов» не дам, примете четыре И-15 третьей серии из  197 ИАПа,  самолеты более скоростные. Скорость может вам пригодиться. На знакомство со звеном и изучение деталей операции ровно сутки. Если все пройдет успешно, финнов под Выборгом будешь бомбить регулярно. Да, сопровождать вас будет пара  истребителей 155-го полка, больше Даниил Савельевич не дает, но ребята опытные, да и район знают, как свои пять пальцев, еще с финской, если что – прикроют и дорогу покажут, если что… - как-то не совсем по доброму подмигнул мне Белоусов.
            От командира я вышел со смешанным чувством, нужно было готовиться к заданию, район полетов по карте я изучил достаточно хорошо, но было одно но, и это но, было главным: я не имел налета на И-153. Документы мои пока остались в штабе 155-го полка, а Владимир Игнатьевич и предположить не мог что «инструктор», направленный в часть для подготовки летчиков на «новые» типы не имеет опыта на «старых». Надо было сказать ему сразу,  но чувство  глупого ложного стыда не позволило сделать это, а теперь, вернуться – поставить себя в идиотское положение. Что делать, освоить самолет без вывозной за сутки!? Я надеялся на свое знание физики и математики.
             Познакомившись с  младшими лейтенантами и приняв самолеты, я приступил к изучению матчасти. Нам предстояло лететь на сравнительно новых И-153 с мотором М62 с винтом изменяемого шага. Отличие этих самолетов от других «Чаек», оборудованных винтом фиксированного шага, в повышенной скорости и скороподъемности на малых высотах. На высоте более четырех тысяч метров максимальная скорость горизонтального полета даже падала, но ведь мы не собирались лететь на штурмовку на больших высотах. У земли самолет мог выдать скорость до трехсот шестидесяти километров в час, это было значительно ниже, чем у УТИ 26, но чего можно было требовать от биплана. К недостаткам можно было отнести ненадежность нагнетателя и ухудшенный обзор из-за центроплана типа «чайка», откуда и пошло название самолета. Главное что я требовал от себя: это выучить расположение оборудования в кабине, режимы двигателя и полетные скорости. Под недоумевающие взгляды техника я, сев в кабину, завязав глаза бинтом, пытался «в слепую» нащупать рычаги и органы управления.
            Вылет был назначен с восходом. Ночь прошла беспокойно, я понимал, что необходимо выспаться, но сон не шел. Завтрашний день покажет всю мою квалификацию как пилота. Подвести оказанное доверие, опозорится отказом от задания, я не мог.
            Еще находясь в Кубинке, я знал, что летчики не любили финскую войну. Кто там на кого напал: финны на нас или мы на финнов, прошедшая война не пользовалась популярностью у летного состава. Другое дело – немцы, они напали, значит, дело наше правое!
            Встаю с первыми лучами  ненадолго садившегося солнца, иду в столовую, где встречаюсь с другими летчиками, завтракаем, почти молча, не смотря на предстоящий летний день, надеваю кожаное пальто для полетов в открытой кабине, идем к самолетам. На стоянке встречает командир, дает «крайние»  рекомендации, слово «последний» авиаторы не любят. Садимся по машинам. Белоусов становится на центроплан нижнего крыла:
            – А какой у тебя налет на «Чайке»?
            – Так ведь нет налета - отвечаю.
            – Фу ты, отменить задание не могу, и надеяться,  что война все спишет, тоже, давай поаккуратней там, «инструктор»! Да, еще, если сорвешься, помни: вывод производится энергичной дачей ноги против штопора и через одну две секунды ручку от себя за нейтральное положение. Элероны – нейтрально. Самолет может запаздывать с выходом на полтора-два  витка, так что на малой высоте не рискуй! Полетите без подвесов, только с полным боекомплектом для пулеметов, бомбы возьмете на Котлине.
            Шесть часов утра. - «От винта!»  Пытаюсь настроиться на полет. Думать уже некогда. Даю полный «газ» и, удерживая «Чайку» от разворота, начинаю движение по полосе. Самолет хорошо держит направление. Короткий разбег, отрыв с трех точек – лечу. Убрав шасси,  выдерживаю самолет до  нужной скорости и начинаю набор. Говорю себе: «Чайка» тот же «У-2» только мощнее.
            После взлета в наборе высоты делаю круг над аэродромом, чтобы звено собралось. На высоте девятьсот метров вхожу в плотную кучевку и теряю пространственную ориентировку, горизонта не видно и кажется, что самолет перевернулся, начинает расти скорость. Выхожу из облачности в пикировании, потеряв около ста метров, надо собраться, на кой черт я полез в облака!
            Наконец звено собрано,  лететь до аэродрома «подскока» более трехсот километров, для «Чайки» это значительное расстояние.
            Пересекаем береговую черту Ладоги, какая она большая, как море. С другой стороны должны выйти в районе поселка Пятиречье – вроде бы там проходила старая финская граница.  Наконец  показывается другой берег, сверяю визуальные ориентиры с картой полученной у секретчика перед вылетом, держим курс на Лисий Нос – теперь это самая опасная часть перелета – могут атаковать финские истребители. Но все спокойно в утреннем небе.
            Слева вижу окраины Ленинграда, впереди  Невская губа, Кронштадт – ее естественная граница, за ним Балтийское море. Аэродром должен быть в западной части  острова Котлин. Снизились, кружим, аэродрома нет. Только кладбище и поле для выгула скотины, ни посадочных знаков, ни стоянок.
            Южнее кладбища, где начиналось ровное поле, вижу человека с белым флажком – вроде машет:  «садитесь»! 
            Показываю пример – сажусь первым, посадка на три точки, для первой посадки отлично.
            Так вот оно какое - «Бычье Поле»!
            Нас встретил комендант аэродрома Михаил Цаплин и несколько техников. Оказывается  аэродром достаточно старый, но  почти заброшенный, так – поле с несколькими не достроенными блиндажами. В настоящее время сюда планируется перевод 71-ИАП для обороны главной базы флота. Посадочную площадку строили, точнее, выкладывали камнями и битым кирпичом  школьники старших классов. Сейчас на аэродром с материка начали доставлять топливо, инструменты, боеприпасы, со дня на день прибудут еще техники и строители, займутся организацией стоянок, укрытий и блиндажей, все делается скрытно, не привлекая вражеские самолеты.
            На аэродроме сталкиваемся с новой проблемой – бомбы с материка еще не привезли, аэродром  истребительный, зато на скоро оборудованном складе есть реактивные снаряды РС-82, их предполагалось использовать по плотным строям бомбардировщиков. Наши самолеты снабжены дополнительной металлической обшивкой на нижней поверхности нижнего крыла значит под «эрэсы» оборудованы, ну что ж, будем стрелять «эрэсами». У меня есть опыт тренировочных стрельб из ШКАСов, таких же, как на «Чайке», по конусам и наземным целям, но РС-82 я не стрелял, нет подобного опыта и у остальных членов  звена.
            Пока техники заправляют самолеты и навешивают «эрэсы», курим. Я собираю  звено, чтобы еще раз обговорить предстоящее задание: главное – держаться вместе, в случае атаки истребителей – прикрывать друг друга «кругом», если встретим сильное противодействие зениток – рассредоточиваемся, и каждый выбирает свою цель, найти бы еще эти цели, в случае если кто потеряет ориентировку – держит курс на Котлин, до Петрозаводска может топлива не хватить.
            Цаплин, в прошлом сам летчик, дает наставления по применению РС:
            – У летного состава есть мнение что «эрэски» оружие не эффективное, это если их пускать с большого расстояния поодиночке, да еще по бронированным целям, ежели стрельнуть в упор да сразу всеми по скоплению живой силы и небронированной техники, или по складу, жахнет, будь здоров!
             Есть связь со штабом, истребители прикрытия будут над нами через десять минут. Разведка подтвердила скопление живой силы и техники противника в районе станционной деревни Камяря,  ищем ее на карте.
            Опять взлетаем. Время уже 10.30. Все равно волнуюсь больше чем на посадке, хотя может быть это связано с предстоящим полетом.
             Собираю звено над Котлином. Берем курс на Выборг, при подлете должны выйти юго-восточнее Выборга в районе Камяры, за ней, ближе к Выборгу обороняются наши части. Идем красиво, как на параде, «Чайка» позволяет лететь с брошенной ручкой.
             Впереди выше метров на пятьсот идут «Ястребки»  указывая маршрут.
            Пересекаем береговую черту, сверяю визуальные ориентиры с картой, для лучшей видимости быстро поднимаемся на две тысячи метров, И-16 – на две пятьсот.
             И-153 показывает хорошую скороподъемность, до пятнадцати метров в секунду. Температура масла больше ста градусов, радиаторы открыты полностью, но двигатель  на максимальных оборотах перегревается – жарко. Переходим в горизонт. Скорость  - триста пятьдесят  километров в час. Уменьшаю обороты  до двух тысяч в минуту, скорость двести пятьдесят километров в час, температура масла – семьдесят градусов. Надеюсь, что не перегрел.
            Сверху над нами в бездонном небе  перистая облачность «хорошей погоды». Под нами – редкая  кучевка. Видимость «миллион на миллион». Где-то впереди обороняющийся в кольце Выборг. При подлете к предполагаемой линии фронта снижаюсь на тысячу двести метров, с такой высоты и начну атаковать цели,  если найду, главное не перепутать со своими. Преимущество открытой кабины – хороший обзор, между глазами и ориентирами только очки. Зенитки молчат, значит, на этом участке  войск противника нет или рассредоточены.
             В районе Лейпясуо спереди слева выше четыре приближающиеся точки – самолеты. «Не наши»!
            «Ястребки» и две «Чайки» добавив «газа» уходят в их сторону – попытаются связать противника боем. Мы с ведомым займемся поиском наземных целей.
             Впереди по земле стелется серый дымок от выстрелов – работает финская полевая артиллерия, бьет по нашим позициям южнее Выборга. Как ее обнаружить? Вижу станцию, скопление грузовых автомобилей, возможно, разгружают боеприпасы или еще что ни будь. Такой выход на цель – чистое везение, шанс упускать нельзя.
            Сзади слева на меня заходит истребитель противника. Делаю вид, что ухожу переворотом, но делаю не полубочку, а бочку сохраняя прежний курс на пикировании. Ведомый пытается спугнуть финна, но у того свой ведомый…
            Я на «боевом курсе» терять теперь нечего, главное  – не дернутся, чтобы нервы выдержали.
            Пикирую на цель под углом  тридцать градусов, ПВО противника молчит, значит, понадеялись на прикрытие истребителей – идеальный заход. Скорость триста пятьдесят километров в час. «Чайка» пикирует устойчиво, скорость растет медленно, но все равно кажется, что земля приближается очень быстро, и одновременно, все как в замедленном кино,  по спине и конечностям бегает холодок. Скорость четыреста пятьдесят километров в час. Начинает трясти хвост. Длинная пристрелочная очередь из всех пулеметов. Стреляю по скоплению вражеской техники с дистанции метров двести и высоты сто метров – это почти в упор. Выпускаю все Рсы  одним залпом и эффективным движением ручки и педалей иду на правый боевой разворот. Что твориться внизу пока не вижу, но после разворота на сто восемьдесят градусов есть возможность посмотреть вниз – несколько машин горит, на земле какие-то обломки и разбегающиеся люди – попал!
            Сверху на меня пикирует истребитель, что это за самолет, длинный как Мессершмитт, но мотор звездообразный, и шасси убрано, «Фиат», не знаю, промахивается.
            Вывожу из боевого и поворачиваю в его сторону, скорость менее двухсот километров в час, но теперь я сзади, самолет устойчив, стреляю сразу из всех ШКАСов, промахиваюсь. Финн тянет на переворот, делаю энергичную полубочку, лечу на отрицательной перегрузке, внезапно двигатель начинает работать с перебоями, почти глохнет. Нагнетатель отказал или временно прекратилась подача топлива? Переворачиваюсь, делаю несколько закачек шприцом, перевожу самолет на планирование, неужели «вынужденная», нет! Двигатель устойчиво заработал, живу! Даю полный «газ» чтобы прожечь свечи. По лбу струйками течет пот. Финн пытается уйти за счет скорости.
             В воздухе идет маневренный бой на   высоте  плюс – минус одна тысяча метров.  
            Осматриваюсь, на «хвост» никто не сел.  Ведомого не вижу – потерял. По редким  вспышкам «огурцов» понимаю, что начала работать зенитная артиллерия – поздно проснулись. Истребитель впереди почти не маневрирует, пытается оторваться, используя преимущество в скорости, дистанция между нами все увеличивается.
            По бокам муаровой приборной доски и над полом кабины торчат рукоятки перезарядки ШКАСов. Я перезаряжаю пулеметы и понимаю, что истратил почти весь боекомплект, вот она ошибка начинающих – стрельба с дальней дистанции. Финн делает переворот, после пикирования тянет на горку, следую за ним, моноплан с большей нагрузкой на крыло никогда не перекрутит полутораплан или биплан, нечем сбить – измотаю. Вдруг  меня обгоняет «Ишачок» преследуя мою цель, ага, значит я не один, тут же появляются несколько истребителей противника – финн просто заманивал меня «на своих».
            Впереди вижу снижающуюся «Чайку», за ней слабо струится сероватый дым, подбит, идет на вынужденную. Своих не бросаем, пристраиваюсь к нему,  если что, придется сесть рядом, забрать товарища. Сесть, но куда, кругом лес, ближе к населенному пункту - противник.
             Мне в хвост заходит истребитель, заламываю крен,  хотя в вираж И-153 входит вяло, но из-за  угловой скорости финн не может прицелиться, к тому же ему приходится маневрировать, чтобы не обогнать меня.
             Разворачиваюсь «вокруг крыла» -  «перевиражу»! В какой то момент он потерял скорость,  я доворачиваю на него – отличная позиция для стрельбы, но нечем, может таран?  В азарте и ненависти боя я готов ударить его своим самолетом. Противник уходит пикированием, не догнать.
            Я потерял нашу «Чайку», где он, уже сел? Кружу, пытаясь увидеть  самолет. Снижаюсь, до верхушек деревьев метров сто. Вижу части самолета на поломанных деревьях. Карелия – страна лесов и озер. Садится некуда, и  смысла нет.
             Вокруг чисто, неужели я остался один.  Беру курс домой, на «Бычье Поле». Лечу низко, на высоте двести метров, зеленый камуфляж самолета сливается с летней «зеленкой». Главное дотянуть до Финского залива.
            Постоянно осматриваюсь, если сзади сядет враг – я пропал. Впереди вода залива, сзади меня преследует одиночный финский истребитель. Но почти над береговой линией он уходит вверх в свою сторону. Оставил! Делаю разворот на триста шестьдесят градусов, осматриваю воздушное пространство, неужели я  выжил один – кругом никого.
            Я над своей территорией, набираю тысячу метров, для лучшей ориентировки, самолет не поврежден,  не попали – опять повезло! Подо мной серо-зеленая вода залива.
            Я ловлю себя на мысли что весь полет, включая воздушный бой, я провел на достаточно высоких скоростях  при  энергичном маневрировании и ни разу не создал условия для срыва, на высоте в тысячу – тысячу пятьсот метров я бы  из штопора не вышел.
             Впереди Котлин, захожу курсом взлета – двести семьдесят градусов, как будто это имеет значение при посадке на поле. Закрываю радиатор, планирую. Вижу ориентир -  кладбище. Заход получается подтягиванием с «1905 года», так говорят о заходе с пологой глиссадой почти в горизонте. Выпускаю шасси, сосредотачиваюсь, как будто весь сегодняшний день сплошное расслабление.
             Посадка на удивление мягкая  на «три точки». Сруливаю с полосы змейкой и вижу, что над аэродромом появляются два самолета, неужели финны обнаглели или немцы, нет, наши «ястребки» И-16. Значит, истребители потерь не имели, а как же мое звено? Может, кто дотянет. Отвлекшись, соскакиваю с выложенной дорожки, попадаю колесом в яму, даю «газ» чтобы вырулить и ставлю самолет на  «попа». Сам  жив. Немедленно выключаю двигатель, вот оно – блестящее завершение задания, что теперь – трибунал за порчу военной техники.     
             Механики ставят самолет с капота. Пытаюсь вылезти из кабины, ноги ватные. Ни как не могу отойти от полета, но жив, главное – жив!
            Самолет требует ремонта, значит, придется пока остаться на «Бычьем Поле». В полк сообщат.
             Садятся истребители для заправки. Возбужденно обсуждаем бой. Три наших И-153 сбиты над территорией занятой противником, скорее всего летчики погибли, все трое.  У финнов потерь в самолетах нет. Истребители подтверждают мое попадание по скоплению грузовых машин, по их данным: выведено из строя не менее шестнадцати единиц техники, о потерях противника в живой силе не известно, восемь «эрэсов» даже пущенных практически одновременно не могли нанести такой урон, скорее всего, детонировали боеприпасы в машинах. Все равно это большая удача – почти чудо.
            Радость победы омрачена горем по не вернувшимся товарищам, а ведь я их почти не знал.
              В Петрозаводск я вернулся первого сентября. Командир перед строем зачитал Приказ Народного Комиссара Обороны № 0320  «О выдаче летному составу ВВС Красной Армии, выполняющему боевые задания, и инженерно-техническому составу, обслуживающему полевые аэродромы действующей армии водки 100 граммов в день на человека наравне с частями передовой линии». Приказ был издан как раз в день моего первого боевого задания, интересно, к чему такое совпадение.
 
   В конце августа 1941г. финские войска заняли Выборг.  Некоторым советским частям (около шести тысяч человек) удалось пробиться к Койвисто, откуда они были эвакуированы в Кронштадт.
   Автор данного дневника погиб над «Дорогой жизни» в начале зимы 1942 г. По свидетельству очевидцев  звено наших истребителей было связано воздушным боем  звеном истребителей противника, в то время как второе звено немцев неожиданно атаковала советские самолеты сверху. Возможно, от попадания в кабину летчик погиб еще в воздухе. Скорее всего, он так и не понял, кто его сбил.
     Упомянутый в дневнике Владимир Игнатьевич Белоусов 1908 года рождения, Герой Советского Союза, прошел всю войну в штурмовых частях, закончил ее полковником – командиром дивизии, скончался в 1981 году.
 
 
            Я не люблю ночные  полеты, хотя  командир моего полка Саша Тульский именно меня ставит на вывоз и контроль молодых ночников, апеллируя к моему опыту.
    Если лететь пассажиром, то ночной полет убаюкивает в такт тишине сонливой природы, нарушаемой только монотонным гулом мотора, но и этот, чуждый спящей природе звук, кажется  не громким вызывающим дневным рокотом, а именно гулом, звучащим как колыбельная, только более навязчиво.
            Для летчика, ночной полет – это двойная работа. Визуальное пилотирование затруднено или вообще невозможно, приходится доверять только свету приборов. Для страдающих клаустрофобией ночной полет – это настоящая пытка. Ты зажат в узкой кабине, на которую со всех сторон  давит темная бездна пятого океана. И хотя ты понимаешь, что вокруг тебя только дружественный самолету воздух,  не считая самого ответственного: - взлета и посадки, но отсутствие видимого простора вдавливает в кресло как глубина.
            Сегодня у моей группы первый самостоятельный ночной вылет звеном. И самолеты у нас тоже новые, недавно полученные по ленд-лизу американские П-47 «Тандерболт».
            Собственно говоря, первые «Громовержцы», прозванные «Кувшинами» за форму фюзеляжа, в СССР поступили еще пол года назад. Испытывали их в НИИ ВВС наши опытные летчики и по результатам испытаний как фронтовой истребитель забраковали. Слишком тяжел и неуклюж для маневренного боя на малых высотах.
            Мне лично «Кувшин» понравился. Двигатель очень мощный – две тысячи триста лошадиных сил, с огромным винтом, да еще с впрыском  воды для дополнительного охлаждения на форсаже. Таких мощных моторов нет ни на одном советском или немецком самолете. Кабина удобная с хорошим обзором и сильно бронированная. Американцы шутят, что «если на хвосте истребитель противника, нужно просто спрятаться за бронеспинкой и подождать когда у него закончится боезапас». Впрочем, все американские самолеты, а летал я и на «Вархоке» и на «Кобре», производили впечатление самолетов созданных «для летчика» независимо от их ТТД. Кабины просторные с «правильным» расположением пилотажных и навигационных приборов. Самолеты идеальные для дальних перелетов с наименьшей утомляемостью пилота. Но в скоротечных маневренных боях «Кувшин» - это утюг, а именно к таким боям и привыкли наши летчики. Поэтому начальство решило оснастить «сорок седьмыми» полки ПВО и морскую авиацию. В нашем полку на П-47 перевооружается одна эскадрилья. Будут летать на  сопровождение разведчиков, бомбардировщиков, да на топ-мачтовое бомбометание. Правда, моя квалификация – это ночной высотный истребитель противовоздушной обороны полка. Но немцам сейчас не до ночных рейдов. Надо подать рапорт о переводе в дневные   бомбардировщики, война все равно скоро закончится, вот завтра Тульскому рапорт и напишу.           
             23.00. Двигатель запущен. Включаю бортовые огни, подсветку в кабине. Проверяю работу переделанной под наши частоты «буржуйской» радиостанции. На рулении проверяю  посадочную фару – работает.
             Взлетаем парами. Отрыв надо делать аккуратно, чтобы не задеть землю огромным четырехметровым винтом. Полет по кругу с набором, в районе четвертого разворота собираю звено, идем в зону на простой пилотаж.
            Ночным полет можно назвать весьма условно. Ночь морозная ясная, снега  нет, хорошо виден естественный горизонт.
             Набрав пять тысяч метров, начинаем отработку фигур: вираж с креном 30 градусов, пробуем  крен 45, пикирование, горка, спираль. В левом вираже ведомый задирает нос и оказывается надо мной, допуская опасное сближение, он меня не видит, отваливаю вниз влево. Собираемся, продолжаем.
            На западе на уровне горизонта видно несколько лучей прожекторов, возможно, там идет  бой. Звено ночных «Лавочек» соседнего полка вылетело на прикрытие наземных войск от ударов с воздуха, хотя откуда у немцев здесь бомбардировщики.
            Вокруг нас мирная тишина ясной северной ночи.  Отсюда с темной высоты все проблемы и невзгоды  кажутся мелкими и смешными: «суета сует». Сколько уже прошли,  пережили, скольких потеряли: друзей, родных, близких. Здесь все тихо, ночь, луна, звезды, блеск воды далеко внизу и только гул двигателя и кажется: ты один во вселенной и нет войны!
            Снижаемся, даю команду расходиться, посадка поодиночке. Захожу на полосу, на высоте двести метров выпускаю посадочную фару. Черт! Какой идиот забыл включить посадочные прожекторы! Нет, завтра же напишу рапорт о переводе в дневную авиацию!
 
            Автор данного дневника был переведен в эскадрилью топ-мачтовых бомбардировщиков. Он погиб при атаке кораблей противника. По сведениям очевидцев его самолет был сбит корабельной зенитной артиллерией. Учитывая малую высоту полета  шансов на спасение у летчика не было.
            Советский Союз по программе ленд-лиза в 1943-1945гг.  получил  приблизительно 199 Р-47 «Тандерболт» нескольких модификаций. В советских ВВС они использовались в морской авиации на заполярных аэродромах и Балтике, а также в ПВО тыла южных регионов.
             К концу войны Р-47 всех модификаций стал самым массовым истребителем США, получившим применение как   штурмовик. В ВВС РККА в качестве самолета поля боя «Тандерболт» не использовался, так как советская авиация имела штурмовик Ил-2 выпускавшийся в огромных количествах.
 
 
            Прощай полковой учебный центр, ставший мне домом, семьей и службой с мая сорок четвертого по январь сорок пятого. Прощай хатка на краю украинского села возле полевого аэродрома, где пожилая хозяйка потчевала меня салом зарезанной, но так и не съеденной  немцами  свиньи – закуской под самогон полногрудого повара Зои. Прощай одинокая повар Зоя, прозванная у нас за глаза веселой вдовой, дама уже не первой свежести, но все еще в соку. Страстная и любвеобильная, ищущая спасения от женского одиночества в обществе свободных и временно одиноких мужчин в центре вселенского хаоса именуемого войной. Скольких утешила ты на своей статной груди, пытаясь сама найти утешения. Прощай Фёдорович, мой пожилой механик и, по совместительству старший техник звена.  К Фёдоровичу редко кто обращался по имени, да многие просто и не знали его имени и фамилии, но обращались всегда Фёдорович, причем звучало это  уважительно как графский титул или звание генерал. Нет, Фёдорович не был аристократом, да и до генерала дослужиться у него бы не хватило образования.  Когда  некоторые представители курсантского молодняка дерзкие своей молодостью и городским происхождением, желая подшутить над стариком, спрашивали: Фёдорович, расскажи нам, как летают самолеты, механик расставив руки  крыльями, говорил:  - Вот так – «жжж…». Может Фёдорович и не знал основ аэродинамики, но, будучи механиком от Бога и положив на неблагодарное дело обслуживания летательных аппаратов в любую погоду: в жару и тридцатиградусный мороз,  часто в полевых условиях, при  отсутствии ангаров и укрытий, около двадцати лет своей жизни,  чувствовал самолет своим нутром, своими пальцами как Паганини мог чувствовать скрипку. Во время полетов на аэродроме в зоне стартового отдыха стоял большой бидон холодной ключевой воды и привязанной алюминиевой кружкой. Особенно летом, в жару у бидона иногда даже скапливалась очередь из летчиков и технарей. Фёдорович, учитывая свой почтенный возраст, и должность,  мог бы пользоваться правом первого, по крайней мере, среди технического персонала. Но он всегда оставался в сторонке, терпеливо ожидая, когда вдоволь напьются молодые.  На приглашение уступить ему очередь у него была одна поговорка: молодая зараза к старой не пристанет, а когда кто-нибудь отпускал шутку по этому поводу, Фёдорович всегда отвечал: вам моя зараза ни к чему, а если к старику что молодое прицепится, так мне только в удовольствие. Прощайте соседи-пошляки из второй эскадрилий, отправлявшие молодого курсанта  Ятыргина, уроженца крайнего севера, прозванного у нас Яном и не знающего бранных слов, так или иначе слетающих  у славян с зыка, в столовую попросить у баб ведро менструации.  Прощай мирная учебная жизнь,  здравствуй новое место службы – 5 ГИАП.
            Мое прибытие  в полк совпало с перевооружением  части на Ла-7. «Седьмая Лавка» для меня не новость, тот же Ла-5, только более вылизанный. Ла-7 имеет превосходные летные характеристики, но, к сожалению капризный и еще более склонный к отказам мотор и всю туже нестерпимую жару в кабине. Впрочем, на улице стоит такая слякоть, что внеплановая парная и по совместительству сушилка только на пользу.
             Впереди Одер. Мы  у границ фашистского рейха. Правда, активных наступательных действий пока не ведем. По мнению некоторых бывалых летчиков, идти на Берлин надо было сходу, еще зимой, пока немцы не успели укрепить Зееловские высоты, а теперь предстоит штурм высот и очередная мясорубка, но мнение свое они предпочитают высказывать шепотом без особистов.
            Почти два месяца наземные войска занимаются наведением переправ и строительством мостов через Одер – подготовкой плацдармов для предстоящего наступления.  Наша задача – прикрывать их с воздуха. Летаем на «свободную охоту», ведем редкие бои с самолетами противника. Базируемся в поле на травяном  аэродроме. Из-за половодья земля раскисла, где не ступи – везде вода. Наземным командам с большим трудом удается поддерживать необходимую для взлета и посадки плотность грунта. Зато нет пыли, из-за которой на взлете у Ла-7 может отказать двигатель
             Сегодня в 16.00 нам довели боевое распоряжение «о времени начала артподготовки и атаке переднего края противника», цель: отсечь обороняющиеся на Зееловских высотах немецкие войска от Берлина. Завтра начнется последняя драка за «логово зверя».
            Наша задача – прикрытие с воздуха плацдарма Одер – Цехин – Лечин, на котором  укрепился 26-й  гвардейский стрелковый корпус. С утра группа «Юнкерсов» под прикрытием  четырех Фв-190  уже пыталась нанести бомбовый удар по плацдарму. Звено Ла-7 отбило атаку ценой потери двух самолетов. В воздухе организовано постоянное дежурство, немцы могут вернуться в любое время. Продолжительность такой охоты чуть больше  часа, непосредственного патрулирования над линией фронта – минут сорок на хорошей скорости, потом домой, на заправку, а на замену уже летит следующая группа.
             Солнце еще не село, но день уже клонится к вечеру.  Мое звено выполняет вылет на свободную охоту. Ребята все молодые, но проверенные, мои же курсанты из учебного центра.
    Высота тысяча метров, выше –  нет смыла, немцы ходят на высокой скорости на малых высотах, чтобы быстро ударить и сбежать, в воздухе господствует авиации союзников. Зато «фрицы» идеально знают район полетов – это их земля, знают оттуда выскочить и куда уйти.
             Где-то внизу части 1-й гвардейской танковой армии должны выдвигаться к Одеру. Делаю полубочку – мы над переправой, внизу люди, техника, артиллерия, танки, все готовится к предстоящей атаке, начинаем патрулирование района.
            Минут через десять вторая пара замечает  два истребителя идущих в нашем направлении со стороны Зееловских высот с превышением над нами в несколько сотен метров.
             Прибавляем «газу», готовимся к бою, надо посмотреть, кто это пожаловал. Разделяемся: вторая пара идет им навстречу, я и ведомый обходим слева, чтобы зайти сзади. В любом случае у нас пока двукратное преимущество. Выполняю боевой разворот, благо скорость позволяет, теперь я уже сверху, дистанция сократилась, и я вижу характерные очертания «Фокке–Вульфа 190». Осматриваю воздушное пространство: не   появились ли  другие  гости, первое звено уже сковало боем противника, пикирую на врага,  у меня превышение в скорости, догоняю, залп, промахиваюсь, немец маневрирует – видит. Ухожу кабрированием, не догонит, и потом, знаю, мой зад надежно прикрыт. Смотрю в зеркало заднего вида – чисто.
             Ведомый докладывает, что со стороны Зеелова  идет еще  пара Фокке-Вульфов на высоте тысяча метров. Теперь силы равные, а где же бомбардировщики?
            Слышу в эфире об уничтожении одного самолета противника. Осталось еще три, у нас потерь нет.
            Почти весь бой проходит на максимальных оборотах и скорости до шестисот километров в час. Жара в кабине больше тридцати градусов, в нос бьет запах отработанных газов, если летать так долго,  заболит голова. Мой механик, как мог, улучшил вентиляцию кабины, но жару  не убрать. И все-таки Ла-7 –  лучший истребитель из   тех, на которых я летал. Скороподъемность у него больше, чем у  ФВ -190, а значит от истребителя, зашедшего в хвост можно уйти восходящей спиралью или боевым разворотом, а это всегда запас высоты и потенциальной энергии. На менее скоростных самолетах уход от противника приходилось выполнять переворотом или горизонтальным виражом, то есть с потерей высоты или энергии.
            Внезапно немцы выходят из боя и ретируются на запад.
            Что, струсили? Хочется начать преследование, но, покинув квадрат патрулирования можно и под суд угодить.
            Слышу голос ведомого второй пары: атакую одиночный скоростной самолет на малой высоте.
            Осматриваюсь «под собой».  В душе холодеет, «мама дорогая», немец нанес удар по переправе,  в пылу боя мы упустили бомбардировщики, но связь с наземкой налажена, они бы предупредили, что их штурмуют. Значит, все произошло очень быстро.
             Вижу внизу быстролетящую тень, одиночный самолет после атаки разворачивается на запад.
            Начинаю преследование.  Да это же Ме-262 – реактивный самолет с двумя двигателями, немецкое скоростное чудо. Нам доводили, как сбил такой самолет Ваня Кожедуб, про это гудят все истребители. Многие  летчики встречали «Мешку» в воздухе, но догнать не смогли слишком быстрая в горизонте. Так вот кто нанес удар по войскам, подойдя на малой высоте, пока я ждал медленные бомбардировщики.
            Выжимаю из «Лавки» все что могу, иду на форсаже, на таком режиме  в запасе не более десяти минут, но  у меня превышение, значит, есть возможность добавить скорости и догнать. Полого пикирую, немец не маневрирует, или не видит или пытается уйти в горизонтальном полете на малой высоте. За двигателями идет характерный черный след – добавил тяги. Моя скорость шестьсот пятьдесят  километров в час. «Лавку» начинает слегка потряхивать. Пытаюсь педалями выйти на лучшую позицию для стрельбы, приходится прилагать огромные усилия -  руль поворота как свинцом налит, будто на него кита повесили.  Земля быстро приближается. На высоте чуть более трехсот метров немец у меня в прицеле, дистанция метров четыреста. Даю залп, левый двигатель загорается, немец  переводит самолет на пологое кабрирование, горящий двигатель взрывается и отваливается, самолет,  разваливаясь на части, падает на землю. Я сбил Ме-262!
            Все звено в сборе, потерь нет, это добавляет радости к состоявшейся победе, но за то, что позволили  нанести удар по корпусу, да еще в районе переправы по голове не погладят. В полк, наверное, уже сообщили о том, что авиация действовала не лучшим образом, и орденов нам точно не видать.
             Звено село на дозаправку и отдых. Наступил сырой весенний вечер. Будут ли еще сегодня вылеты – пока не знаю. Самолет мне не засчитали – упал на вражеской территории,  с земли не подтвердили, фотопулемета у меня не было. Но я то знаю, что сбил! А вообще - домой хочется!
 
            Автор данного дневника  закончил войну в Германии, после войны он продолжил службу в советских ВВС.
             К концу 19 апреля ценой огромных потерь Зееловские высоты были взяты и путь на Берлин открыт.
            Из советских летчиков Ме-262 сбивал Иван Никитович Кожедуб, по официальным данным это произошло 17.02.1945 восточнее Альт-Фридлянда. Существуют сведения, что якобы Ме-262 сбивали также: И. Г. Кузнецов, капитан 43 ИАП, в апреле 45г., Евгений Савицкий и Яков Околелов, однако эти данные не находят широкого подтверждения у историков и в официальных документах. Столь малое количество сбитых  Ме-262 объясняется не низкой квалификацией советских летчиков, а использованием реактивных самолетов в основном на западном фронте против армад бомбардировщиков союзников.
 
 
«Воздушные волки»
 
            – Я лишком молод, чтобы уходить с летной работы, но слишком стар, чтобы   рваться в бой наравне с «зелеными» мальчишками мечтая о наградах и славе – так шутя, обычно отвечаю я  на вопросы сослуживцев о переводе в воюющие части.  Меня вполне устраивает работа заурядного пилота-инструктора  учебно-боевой эскадрильи училища штурмовой авиации в спокойном и солнечном Граце  на юго-востоке Австрии. Пускай взлетают на боевое задание в Югославию Штурцкампфлюгцойги, мне хватит и учебных полетов. Однако после 22 июня я все больше понимаю, что хочу я этого или нет, но  без меня рейх точно не  закончит эту войну. Я чувствую это «надпарашютной» точкой своего тела, а мои предчувствия обычно сбываются.
            Так  и получилось, в середине сентября меня  и только что окончившего обучение на  «Юнкерсе 87» лейтенанта  Краусса переводят на восточный фронт в третью группу второй эскадры пикирующих бомбардировщиков «Иммельман» под командование гауптмана  Эрнста-Зигфрида Штеена. Подразделение действует против России в районе железнодорожной линии Москва-Петербург, самолеты третьей группы базируются на аэродроме Тирково под  Лугой. Благодаря  их успешным действиям частям 16-й и 18-й полевых армий удалось занять господствующие высоты в 20 километрах южнее Петербурга или Ленинграда как называют город русские. В настоящий момент «Штуки» переключились на подавление кораблей советского военного флота, запертых в Кронштадте.
             Советский флот лишен оперативной подвижности, но линейные корабли, имеющие мощную крупнокалиберную артиллерию, продолжают вести огонь по позициям наших войск. Расположение кораблей на стоянках постоянно отслеживается самолетами-разведчиками и благодаря их малой подвижности мы имеет четкую карту целей для воздушного удара.
             Начиная с 16 сентября, самолеты подразделения регулярно проводят атаки на линкоры. Ценой потери нескольких «Штук» третьей группе удалось потопить советский корабль класса эсминец, а также незначительно повредить линейный «Марат», но задача все еще не выполнена. 
             Вот в такой ответственный для подразделения момент  я и лейтенант Краусс переводимся на фронт. Пикантность ситуации в том, что мы отправляемся на войну сразу на своих самолетах  Ю-87 вместе со стрелками, т.е. должны перегнать «Юнкерсы» из Австрии на Восточный фронт и влиться в деятельность своей части.
             Вечером 22 сентября мы сделали последнюю промежуточную посадку на аэродроме Йыхви в Эстонии, откуда после дозаправки должны были перелететь в Лугу.
             Рано утром следующего дня мы получили приказ от гауптмана Штеена, в котором он дал указание не перегонять самолеты сразу в Лугу, а  присоединится к группе пикирующих бомбардировщиков в районе крупного населенного пункта Красногвардейск или Линдеманштадт (на наших новых картах) чтобы принять участие в атаке кораблей противника на Кронштадском рейде. Контрольное время  встречи: 09.30 над Красногвардейском, высота три тысячи метров. Воздушное пространство контролируется нашими истребителями, так что нападения советских самолетов мы можем не опасаться.
            Не знаю как Краусс, но ни я, ни мой стрелок Бухнер не рады подобному приказу – участию в боевых действиях в первый же день прибытия на фронт.  Летчикам  из учебных эскадрилий или других частей всегда  дают время освоиться новых условиях, облетать район, вылететь на второстепенные  задания, а потом уж в бой, но в нашей ситуации видимо Штеен взял в расчет, что я не просто новый пилот, направленный в его подразделение, а летчик-инструктор и должен справиться с заданием сразу.  Район полетов я  знаю, успел изучить по картам как только узнал о переводе, да и лейтенант Краусс достаточно опытный пилот, поэтому техническая часть задания не вызывала во мне опасений, но атака на корабли противника, причем боевые корабли класса линкор – это вам не прогулка по Фридрихштрассе, они имеют хорошую противовоздушную защиту и должны прикрываться другими средствами ПВО.  Их артиллерия сильно замедляет наступление наших войск на Петербург, а уничтожить корабли все не получается. Видать совсем «пахнет жареным», раз дорог каждый самолет, находящийся в зоне досягаемости Кронштадского рейда.
            Пока технический персонал подвешивает на наши «Штуки» 500-килограммовые бомбы, обсуждаем с Крауссом предстоящую операцию. Корабли хотят вывести из строя как можно быстрее. Есть информация, что по указанию самого фон Рихтгофена из Германии в Лугу доставили 1000-килограммовые бронебойные авиабомбы, так как по заявлениям летчиков боеприпасы меньшего калибра при атаке линкоров были не эффективны. Интересно, много ли экипажей и самолетов в «Иммельмане» способны выполнить взлет с таким подарком под брюхом, слава богу, в Йыхви  таких бомб нет, да и бомбодержатели наших самолетов рассчитаны на «ССи 500» . В нашем распоряжении есть свежий снимок большого Кронштадского рейда. Запоминаем где стоят корабли противника. Три самых больших – это «Марат», «Киров» и «Октябрьская революция», но с  высотного снимка достаточно трудно определить, кто есть кто. Перед тем, как разойтись по самолетам договариваемся с Крауссом действовать по обстоятельствам, при соединении с основой группой следовать за  штабной парой, в случае потери друг друга или иных обстоятельств, делающих полет парой невозможным действовать самостоятельно.
            Перед посадкой в кабину говорю Бухнеру, что приказ, конечно, выполнить надо, но действовать опрометчиво не буду, так как не имею ни малейшего желания засеять нашими костями Финский залив даже не сев на основной базе.
             После взлета, похлопав по большим карманам брюк «десантного комбинезона», я вдруг вспоминаю, что забыл все свои документы на столе в аэродромной столовой,  достав их во время завтрака. Ничего смертельного, но все равно не приятно, видимо неожиданность, с которой мы получили задание, выбила меня из колеи. Садится, значит потерять время и не встретится с группой. Ладно, заберу их после задания.
            Достигаем Красногвардейска на несколько минут раньше основной группы, как и планировалось, становимся в круг, как нам и обещали, авиация противника здесь отсутствует, в противном случае два Ю-87 были бы легкой мишенью даже для одиночного истребителя.
            День выдался ясным безоблачным, видимость хорошая, через несколько минут замечаем группу одномоторных бомбардировщиков идущих с южного направления. «Свои»! Мы с Бухнером насчитали не менее шестнадцати Ю-87, но «Штук» больше, просто точный подсчет затрудняет слепящее глаза солнце. Стараемся быстрей занять удобную позицию, и пристроится к командирской паре. Сверху прикрывают «Мессершмидты».
            Постепенно набираем пять тысяч метров. Заходим с юга со стороны Петергофа. Над береговой линией в зоне визуальной видимости Кронштадта нас пытаются атаковать несколько русских истребителей, я  их не вижу, сужу по радиообмену, кажется это «Крысы». Истребители прикрытия сковывают противника боем. Огонь открывают зенитные батареи. Небо окрасилось облачками взрывов шрапнельных снарядов.
            До цели еще километров десять,  заградительный огонь очень сильный. Краусс идет в штабном звене, я отделяюсь от общей группы самолетов в надежде, что зенитки не будут стрелять по одиночному самолету, я ведь обещал Бухнеру доставить его живым. В любом случае, меняя направление, я усложняю зенитчикам работу.
            Слева внизу вижу гавани и несколько стоящих кораблей, с такой высоты различить, где какой линкор невозможно. Вспоминаю фотографию с самолета-разведчика, буду атаковать «Марат», должно быть это самый дальний корабль. Добавляю наддув и поворачиваю на цель, накрыв ее капотом, теперь она строго по курсу. Нужно пролететь еще несколько километров не видя цели, надеюсь, что солнце ослепит расчеты русских зениток. Секунды тянутся вечностью. Понимаешь, что в любой момент снаряд может попасть в самолет и все, конец! Об этом не хочется думать, но  тело напряжено как единый комок нервов.
            Наконец в окне в полу кабины показывается русский линкор. Высота пять километров,  скорость – двести шестьдесят  километров в час, можно атаковать. Перевожу дроссель на малый газ, скорость падает до двухсот двадцати, выпускаю воздушные тормоза и начинаю пикирование с переворота. Завыла «иерихонская труба» ловлю корабль в прицел и проверяю угол пикирования – шестьдесят градусов. Мало, пикирую не отвесно, плавным движением ручки пытаюсь создать девяносто градусов.
             Зенитки стреляют как сумасшедшие, любая секунда может оказаться для нас последней. 
            Высота две тысячи метров, скорость всего четыреста двадцать километров в час, корабль находится в центре прицела, при учебном бомбометании я снижался и до пятисот метров, и до скорости в семьсот километров в час, так что на выводе темнело в глазах, но при атаке  огрызающегося линкора судьбу испытывать не хочу. Нажимаю кнопку сброса, через окно в полу вижу, как захват отводит бомбу от фюзеляжа и «в ручную» начинаю выравнивать самолет, убирая  тормоза. Перегрузка плющит щеки, наливает руки свинцом, но она не предельная, менее четырех. Плавно вывожу самолет в горизонт на высоте более полутора километров. Спрашиваю стрелка о результатах  атаки.
            Бухнер говорит, что  бомба упала на мелководье в нескольких десятках метров от «Марата», он видел столб брызг поднятых взрывом и  даже осколки или куски грунта, накрывшие часть корабля. Такой результат бомбометания не назовешь удачным. Думаю, что причина моего промаха была большая высота сброса бомбы и изменение угла пикирования перед моментом отделения бомбы. Сбрось я бомбу ниже, она бы попала в цель, но дело сделано, и надо быстрее покинуть опасную зону.
            Я решил не разворачиваться сразу над гаванью, а пройти над Кронштадтом в северном направлении в сторону финской территории и развернутся над водой залива. Как я  узнал потом, это был самый опасный путь отхода, так как ПВО русских наиболее сильно с северной стороны, но видимо, удача решила не покидать нас в этот день, русские  были заняты созданием оборонительного огня в секторе насыщенном атакующими самолетами, до отбомбившегося одиночки им не было дела.
            Осматриваюсь. «Штуки» бомбят с круга, часть уже отбомбилась, другие, отделяясь от строя, пикируют на русские корабли. Я отрываюсь от группы и следую на аэродром взлета.
 Делаю вираж с небольшим креном влево, беру курс «домой», так, чтобы остров остался подальше слева. Награды мы точно не получим, но зато попадем  на базу целыми и невредимыми.
            Осматриваю отбомбившуюся группу, вроде бы потерь нет или они минимальны, несколько самолетов производят впечатление поврежденных, но способных следовать в общем строю. Значит, зенитки не нанесли большого урона подразделению. Оценить результаты налета с такого расстояния крайне сложно. По пожару я могу судить, что как минимум два русских корабля получили серьезные повреждения. Что действительно радует – это полное превосходство в воздухе.
            На высоте один километр, пересекая береговую черту в районе Ораниенбаумского плацдарма, мы попадаем под  огонь русской зенитной артиллерии. Несколько снарядов взорвались метрах в тридцати от самолета, мне показалось, что я  даже ощутил легкую взрывную волну, но самолет как заколдованный летит без повреждений.
             Ну вот, мы уже над контролируемой нами территории Эстонии, опасаться больше нечего, разве что какого отказа авиатехники. Лететь довольно долго, когда я лечу по маршруту и делать особенно нечего, я люблю петь, например что-нибудь   из «Лоэнгрин». Понимаю, почему фюреру  нравится «героический» Вагнер. Я не член национал-социалистической партии и не разделяю многие взгляды нацистов, например, на неравенство рас и тому подобное. Среди знакомых моих родителей было много порядочных людей австрийских  евреев. Ничего я не имею и против славян.  В начале тридцатых годов я проходил обучение под Липецком и много общался с русскими пилотами, это нормальные парни, а их  «варварское» увлечение крепким алкоголем и беконом просто выдуманное клише, наши ребята любят выпить и закусить не меньше русских. Многие советские летчики выходцы из далеких глухих деревень, конечно у них нет «воспитания» свойственного урбанизированной Европе, но это еще не признак варварства. И все же Гер Гитлер  сделал для Германии очень много, он  объединил немцев, подняв с колен униженную  миром нацию. Лучшие германские традиции, дух рыцарства восстановлены в мужских сердцах. Приятно ощущать себя Зигфридом борющимся с красным коммунистическим драконом. Пусть история расставит все по местам.
            Сажусь в Йыхви без приключений. Меня предупреждали, что аэродром под Лугой раскис, а здесь полоса сухая и ухоженная. Спускаемся с Бухнером на грешную землю, вот и закончен наш первый боевой вылет на этой войне, «Штука» не подвела, но что ждет нас впереди.
            Прибыв на аэродром под Лугу, я наблюдал странный почти языческий ритуал пилотов Юнкерсов. После очередного вылета  прошедшего без потерь, они сделали муляжный гроб, положили туда чучело смерти и сожгли его на краю поля. Их ритуал как бы означал, что они сожгли собственную смерть и потерь больше не будет.  Это  выглядело наивно, но очень хочется надеяться, что так и будет.
            К сожалению, мне не удалось познакомиться с гауптманом Штееном, он погиб в тот же день при атаке русского крейсера.
 
            Автор данного дневника погиб зимой 1942 года, при атаке на малой высоте его самолет был сбит огнем зенитной артиллерии, после попадания самолет взорвался, скорее всего,  детонировал боезапас или топливо, шансов выжить экипаж не имел.
             23 сентября 1941 года люфтваффе несколько раз атаковало советские корабли и береговую инфраструктуру в Кронштадте. В результате их действий линкор «Марат» был потоплен. В подавляющим большинстве исторических источников роковое для корабля попадание приписывается Гансу Ульриху Руделю, в дальнейшем самому залуженному пилоту люфтваффе, единственному кавалеру полного банта Рыцарского креста с Золотыми Дубовыми листьями, Мечами и Бриллиантами. Другие исследователи придерживаются мнения что «удачное»  попадание в корабль мог сделать ведущий Руделя капитан Штеен, погибший в тот же день при атаке  крейсера «Киров». Есть исследования, утверждающие, что Штеен и Рудель атаковали линкор «Октябрьская революция» приняв его за «Марат», который к моменту их атаки был  уже поврежден  пилотами «первой волны». 
            Некоторые историки сравнивают налеты немецкой авиации на корабли балтийского флота с атакой японской авиации на Перл-Харбор (без фактора внезапности, конечно).
 
 
             В начале февраля 1945 года после расформирования  1-й авиационной учебной дивизии я получил направление в 26-ю истребительную эскадру «Шлагетер» и должен был прибыть в Фюрстенау в расположение своей части.
            После двухнедельного отпуска, меня и еще нескольких пилотов собирались доставить в Фюрстенау транспортным самолетом, но наша «Тетушка Ю»  была неожиданно атакована английскими или американскими истребителями и чтобы не быть сбитой, успела совершить  посадку в Дортмунде в ста пятидесяти километрах от базирования 26-й эскадры.
            Оказавшись на другом аэродроме, я вынужден был провести в Дортмунде несколько дней из-за плохой погоды, хотя конечно мог бы переехать в Фюрстенау и на автомобиле. Чтобы использовать время с пользой, поскольку игра в карты за невеселым разговорами о надвигающемся поражении уже сводила  ума,  я ознакомился с действительным положением остатков нашей авиации в лице 1-й эскадры ночных истребителей. Кроме основной боевой единицы – Хейнкель 219 в количестве около сорока пяти штук, на аэродроме находилось также несколько  Фокке-Вульфов и Мессершмиттов собранных из различных, порой уже и не существующих частей. Снабжение было катастрофическим, не хватало топлива, новых двигателей, запасных частей. Те двигатели, что были установлены на самолетах, имели наработку, превышающую допустимый ресурс.
            Ночников хотели  перевести в Хузум на север Германии, но нелетная погода мешала перелету части.
            Я прекрасно знал район Хузума, так как происходил родом из тех мест и все детство и молодость мои прошли в районе датской границе. Поэтому когда возникла необходимость вылететь на разведку погоды в районе маршрута и обстановки на аэродроме посадки я вызвался помочь капитану Грейнеру. Говоря откровенно, я засиделся на земле, да и предстоящий полет не предполагал прямого столкновения с авиацией противника, зато имел техническую трудность в виде сложных метеоусловий и потому был мне интересен.
            Каждый опытный пилот был на счету и от моего предложения  не отказались.
            В своей части в Фюртенау я должен был принять Фокке-Вульф 190, здесь, поскольку я не был подготовлен лететь на двухмоторном Хейнкеле, приказом за мной закрепили Мессершмитт  109 К («Курфюрст») с усиленным вооружением. Какая разница, Мессершмитт так Мессершмитт, летчик рейха должен летать на любом истребителе. Кроме усиленного вооружения мой самолет был оборудован комплектом приборов для полетов в СМУ, новой радиостанцией и кислородным оборудованием. Но, не смотря на сравнительную новизну моего «Курфюрста», в нем уже не работала система впрыска водно-метаноловой смеси, ладно и без нее я  не отстану от тяжелого истребителя Грейнера.
             В задачу  ведущего и его наблюдателя входила разведка погодных условий по маршруту перелета, в мою: прикрытие «Филина» от возможных атак истребителей противника.
            Вечереет, погода ужасная – дождь и сплошная облачность. Но мы надеемся, что такие метеоусловия позволят избежать нам встречи с армадами истребителей противника.
             Взлетаю за самолетом капитана Грейнера, сильный боковой ветер заставляет более энергично компенсировать снос ногами и  элеронами.
            Мой «Курфюрст» снабжен герметичной кабиной, но  герметизация фонаря не работает, полет должен пройти на значительной высоте, поэтому надеваю кислородную маску, проверенную перед взлетом. Давление по манометру в норме – это радует.
              В наборе на высоте тысяча семьсот метров я перестаю видеть ведущего из-за плотной облачности,  внезапно, еще через сто метров, мы оказываемся выше облаков и я восстанавливаю визуальную связь с капитаном. Мы видим почти футуристическую картину: еще  зимнее солнце садится за плотную как будто снежную пелену, с его стороны небо  имеет оттенок голубого – переходящий в розовый ближе к светилу, а с противоположной стороны  начинает темнеть от наступающих сумерек.
             Продолжая набор, ложимся на курс девяносто градусов как бы летя в центральную часть Германии – это наиболее безопасный маршрут. Скорость в наборе двести семьдесят километров в час, мои обороты две тысячи пятьсот, набираем шесть тысяч метров и берем курс на Хузум. Мы почти не переговариваемся, внезапно я замечаю, что не могу связаться с Хейнкелем. На взлете связь точно была. В такой ситуации ни в коем случае нельзя потерять визуальный контакт. Впрочем, маршрут мы знаем оба, а самолеты противника в такую погоду не летают. Пытаюсь перестроиться на другие частоты, но слышу только шумы. Пока я возился с радиостанцией, я потерял самолет Грейнера.  Я все время сохранял направление, значит, в течение нескольких прошедших секунд Хейнкель совершил внезапный маневр, но почему.
             Пытаюсь найти самолет в темнеющем небе. Вижу приближающуюся точку – двухмоторный истребитель, конечно же, это «Филин», но зачем он летит прямо на меня.  Уклоняясь, беру ручку вправо и почти одновременно замечаю характерные вспышки в носовой части Хенкеля. Греймер открыл по мне огонь! Он, что, сошел с ума!
            Доворачиваю на проскочивший самолет. Высота шесть с половиной тысяч. Становлюсь в вираж, анализирую ситуацию. Почему капитан меня атакует, но вспышки были какие-то слабые, еле заметные, носовое вооружение «219» - шесть двадцатимиллиметровых пушек, когда он стреляет, такой фейерверк получается!
             Самолет делает новый заход на меня,  это двухмоторный маневренный, но скоростной самолет с двумя килями, рассмотреть знаки с такого расстояния и при плохой видимости невозможно, но сомнений нет, это «Филин», Грейнер точно сумасшедший или предатель. Хейнкель заходи на меня в лоб, я опять уклоняюсь и поворачиваю на него, а он на меня, получается подобие горизонтального боя. После третьей неудачной атаки двухмоторника, я понимаю что он не оставил мне выбора. Одномоторный более компактный Мессершмитт в любом случае  будет иметь преимущество, как на вираже, так и в вертикальном маневре. Можно попытаться воспользоваться  скоростью и просто удрать, но так я рискую потерять противника, а теперь это мой противник.  
             В данном районе погода несколько улучшилась, еще не темно, и облачность имеет разрывы.  Почти с переворота становлюсь в нисходящую крутую спираль в один из таких разрывов. Самолет, пытаясь преследовать,  вынужден описывать вокруг меня  круги с большим радиусом. Резко тяну ручку на себя и «ножницами» сажусь ему  на хвост. Медлить нельзя,  с направления в сто шестьдесят градусов или почти «с пяти часов» даю залп из трех пушек и отстреливаю ему половину правой плоскости. Самолет штопором идет к земле и пропадает в околоземной дымке. Я так и не увидел смог ли экипаж воспользоваться парашютами или перегрузка от вращения не позволила использовать последний шанс.
            С невеселыми мыслями набираю утраченную высоту. Я сбил своего, какая  глупость, разве нам не хватает потерь от врагов. Мне показалось, что по курсу двести сорок градусов в уже почти темном небе я видел вспышки трассирующих снарядов. Беру курс на вспышки, но все пропадает, и я остаюсь совсем один в вечернем германском небе.  Германское ли оно теперь?
            В сложившихся условиях мне остается  только одно: продолжать полет на Хузум, надеюсь, что погодные условия там будут лучше, чем на взлете.
             Минут через двадцать  приборного полета, заработала радиостанция в режиме радионавигации, с плавным снижением выныриваю из облаков и оказываюсь  над аэродромом посадки, по крайней мере, здесь нет дождя. Остается только построить круг и зайти с посадочным курсом. Все, сел.
            Уже потом я узнал, что сбил не капитана Грейнера, а  русский пикирующий бомбардировщик или ночной истребитель Пе-2 или Пе-3, оснащенный РЛС и  возможно выполнявшего разведывательный полет над центральной частью Германии. Потерянный мной капитан Грейнер  был ранен, но остался жив.
 
             Наконец  я попал в 26 истребительную эскадру, а точнее, «Шлагетер» сама перебазировалась почти ко мне  на аэродромы Итерзен и Ноймюнстер  приблизительно в ста километрах от Хузума. В часть я приехал на машине, в штабе представился командиру майору Францу Гетцу и, наконец, принял истребитель Фокке-Вульф 190 Д.
             Вводиться в строй очень долго нет времени. Свое первое задание в качестве ведущего пары я получил 14 апреля. Для  самолетов двадцать шестой эскадры, в основном пытающихся отразить налеты авиации союзников с северного направления,  оно было не совсем стандартным. Штурмовики, наносящие удары по советским войскам развернутым юго-западней Годонина, попросили организовать истребительное прикрытие. Поскольку расстояние до предполагаемого района боевых действий  около тысяче километров, наша пара должна была вылететь из Итерзена, сделать промежуточную посадку в Берлине, а затем, заправившись, встретится со звеном штурмовиков, тоже Фокке-Вульфов, над Чехией и сопровождать их до удара по позициям противника.
            Мы вылетели рано утром, как только начало всходить солнце. Взяв курс на юго-восток, решили лететь на средних высотах, оптимальных для Фокке-Вульфов.
              Наши самолеты – это ФВ-190 Д, «длинноносая Дора», истребитель с  12-ти цилиндровым двигателем жидкостного охлаждения, автоматом регулировки работы двигателя под один рычаг и вооружением из двух пушек и двух пулеметов.
            Первая часть полета прошла без приключений, не смотря на летную  погоду, нам не встретились ни бомбардировщики, ни истребители противника. Но на подлете к столице нам сообщили, что посадка в Гатове отменяется и нам  придется садиться во Франкфурте-на-Одере.
            Изменение маршрута вызвало  потерю времени и когда мы вылетели из Франкфурта, штурмовики уже приближались к контрольной точке встречи. Ждать нас они не могли, во-первых, висеть с бомбовой нагрузкой на малой высоте значит быть лакомой добычей для вражеских истребителей, во-вторых, требовался срочный удар по наступающим в районе Кужелова русским. Наши самолеты могли развить большую скорость, поэтому было решено, что мы полетим вдогонку и попытаемся прикрыть товарищей над полем боя.
            Пока взлетели, было уже 10.30. Видимость хорошая, на высоте одна тысяча сто – одна тысяча восемьсот метров слабая кучевая облачность, выше – перистые облака, у земли небольшая дымка, не мешающая обзору.
            Выходим в заданный квадрат, начинаем искать штурмовики. Высота одна тысяча двести метров – это не лучшая высота для скоростной, но не маневренной «Доры», но  выше в облаках можем не заметить атакующих почти с бреющего штурмовиков. Никого не видим: ни своих,  ни авиацию противника, из радиообмена понимаем, что наши начали атаку наземных позиций русских.
             Поднимаемся до двух тысяч метров. Кружим над достаточно пустынной местностью с небольшими населенными пунктами, разбросанными вдоль дорог. 
             Фокке-Вульфы сбросили бомбы и делают заходы на   наступающего противника, слышим о появлении в небе русских штурмовиков, сопровождаемых большим числом истребителей. Набираем еще триста метров, ведомый отходит от меня для прикрытия, готовимся к бою, но так никого и не видим.
            Штурмовики пытаются  помещать воздушной атаке русских на нашу оборону, но истребителей иванов слишком много.
            После скоротечного боя наши штурмовики, потеряв один самолет, ложатся на обратный курс, истребители противника слишком заняты сопровождением своих, чтобы начать преследование. Мы тоже идем домой.
            На обратной дороге думаю о сложившейся исторической ситуации. То, что катастрофа неизбежна, мы знали еще в начале года, нет  значительно раньше, еще до 20 июля 1944 года,  когда генералы вермахта в очередной раз попытались сместить Гитлера. Но теперь, когда мы воюем почти со всем миром, и  превосходящий нас по любым численным параметрам противник со всех сторон пересек границы Германии, конца можно ожидать в любую ближайшую неделю, в любой день. Лично я, человек от политики далекий, полностью поддерживал присоединение Австрии и Чехословакии. Как по мне, так на этом и надо было остановиться. Но уже с нападения  на Польшу многие офицеры рейха понимали, что Гитлер зашел слишком далеко. Даже после объявление войны нам Францией и Великобританией, у  нас еще были несколько слабых рубежей, которые подобно Рубикону переходить не следовало. После Дюнкерка, в конце концов, можно было оставить подконтрольное правительство во Франции и не бомбить города Англичан, а попытаться заключить перемирие. Лично я возлагал большие надежды на миссию Гесса, но Черчилль, после наших бомбардировок, уже не мог потерять лицо и пойти на союз с Гитлером. Все было бы не так плохо, если бы мы не ввязались в войну на востоке, потребовавшую  колоссальных технических и человеческих ресурсов. Воюя на два фронта: против англичан на западе и русских на востоке мы повторили ошибку двадцати пяти летней давности, а когда Гитлер объявил войну еще и Америке – это было уже начало агонии, столь продолжительной только благодаря мужеству и мастерству германских солдат. Вести даже оборонительную, а тем более наступательную войну имея соотношение по любой боевой единице шесть или даже  десять к одному  - это утопия. И эта утопия вот-вот закончится. Надежда на чудо-оружие, обещанное нашей пропагандой, а где оно? Реактивные самолеты не сбили все армады бомбардировщиков, разрушительная сила ракет сводится на «нет» отсутствием  точности. Гитлерюгенд с фаустпатронами – вот последнее секретное оружие рейха. Даже если каждый пилот люфтваффе, именно каждый, сможет сбить десять самолетов противника, прежде чем погибнет сам, это ничего не изменит.
            После посадки я еще долго не выходил из кабины, отрешенно наблюдая как сел мой ведомый, а затем и остальные самолеты группы.
            Как оказалось,  зону действия наших штурмовиков мы нашли правильно, но бой проходил на столь малой высоте, что мы просто не увидели другие самолеты. Откровенно говоря, я даже обрадовался, что не принял участие в очередном убийстве, результаты которого уже ничего бы не изменили.
 
            Автор данного дневника  сдался американцам,  был передан СССР и осужден по обвинению в военных преступлениях. Учитывая, что значительный ущерб советскому союзу его действиям нанесен не был, а участие в военных преступлениях не доказано, через несколько лет тюремного заключения он был отпущен, перебрался в западную Германию,  где вернулся в авиацию.
 
 
«Дикие кошки»
            Возможно, кто-нибудь, думает, что для мужчин на войне главное это сражения, победы, награды и карьера, нет, во всяком случае, для нас. Каждую свободную от службы минуту, каждый свободный день мы предпочитали: Балатон Боглари Трамини под кусок хорошего мяса, а на десерт: общество хорошеньких женщин под Мушкотай. Тем более что в этой не совсем нашей войне американцы, наконец, дали нам передышку.
            Мы, это элитные летчики сто первого истребительного авиаполка ПВО Венгрии, известного еще как «Пума».
            С весны 1944 года пятнадцатая экспедиционная группа США, действующая с аэродромов в  Италии, наносит бомбовые удары по объектам в Венгрии. «Сто первый», собранный из остатков венгерской истребительной авиации, единственное подразделение способное противостоять этим налетам. Как мрачно мы  шутим: у нас собраны лучшие летчики, потому что «худшие» остались в земле под Курском. 
            С осени американцы стали действовать менее интенсивно и у «Пумы» появилась возможность, зализав раны и пересев на новые типы Мессершмиттов, готовится к возможному вторжению «красных». Нет, конечно, коммунистов в Венгрию мы не пустим,  но  с западными противниками  стоит начать договариваться, только вот наши северные союзники всячески препятствуют этому. Кстати, Финляндия, чья авиация  результативно действовала на севере, уже подписала перемирие с Советами.
            Сегодняшний день не предвещал ничего необычного, с утра мы занимались на самолетах, изучая особенности эксплуатации нового Мессершмитта-109 Г-14 («Густав»). После обеда планировали провести время за игрой в шахматы или съездить на Бальчи половить на закате карпа, но не успели мы определиться  с досугом, как были собраны по тревоге. Большая группа истребителей, предположительно «Мустангов» пересекли южную границу Венгрии и  двигаются в сторону аэродрома Шармеллек. Тяжелых бомбардировщиков нет, что это: будут наносить удары как штурмовики или вызывают на схватку?
            Веду звено истребителей на перехват - если успеем, если нет - догоним на обратном пути, когда топливо и боеприпасы у врага будут на исходе.
             Нас меньше, но я рассчитываю на преимущество наших самолетов: «четырнадцатых Густавов», выпущенных пивоваренным заводом Кобаньи под Будапештом. Наши «пивные» Мессершмитты национального производства превосходят качеством аналогичные самолеты, изготовленные в Германии. Кроме того, Бф-109 Г-14 является самым легким и маневренным истребителем из всех Мессершмиттов последних выпусков. Он не утяжелен вооружением, имеет всего одну тридцатимиллиметровую пушку и два крупнокалиберных пулемета, я разгонял свой самолет до шестисот пятидесяти километров в час на средних высотах. Но особенно мне нравится его горизонтальная маневренность: при удельной нагрузке на крыло сто восемьдесят пять килограмм на квадратный метр время установившегося виража – двадцать секунд. Мы не просто летим на воздушный бой, фактически мы проводим войсковые испытания новых самолетов.
            На скорости близкой к ста километрам  в час поднимаю заднее колесо, после отрыва убираю шасси и выдерживаю самолет до скорости в двести километров, далее плавно перевожу в набор высоты под большим углом, слежу, чтобы скорость была не меньше чем двести – это почти эволютивная скорость, но самолет устойчив. На высоте сто метров убираю закрылки, просадка почти не ощущается. Далее,  в более пологом наборе разгоняю самолет до трехсот километров в час, уменьшаю газ и по достижению скорости начинаю набор одного километра с таким расчетом, чтобы набрать эту высоту еще в районе аэродрома, развернувшись при этом на  Шармеллек. Уходя из зоны аэродрома, набираем две тысячи метров – это безопасная высота на случай непреднамеренного штопора, или каких либо внезапных отказов: можно успеть вывести, найти площадку для вынужденной или покинуть самолет.  Двигатель работает устойчиво, приборы и органы управление в норме.
             При подлете к Шармеллеку держим скорость четыреста километров в час на высоте две тысячи триста метров – это наилучшие показатели для атаки низколетящих самолетов.
             В воздухе вечерняя дымка, ухудшающая обзор.
            Внизу вижу несколько одномоторных самолетов атакующих аэродром.
             Вторая пара отделяется и пикирует вниз, выбрав себе цели, мы остаемся сверху для прикрытия.
            Вдруг, вынырнув как «из ниоткуда», внизу появляется еще  группа самолетов и начинает преследование снизившейся пары.
             Быстро оцениваю ситуацию, она критичная, почти безвыходная, из-за дымки мы сразу не увидели всех самолетов противника,   делающих заходы на аэродром с круга по очереди. Как только вторая пара начала пикирование на выбранные цели, им на хвост сели сразу по несколько истребителей противника. У нас есть данное высотой преимущество в скорости, но чтобы постоянно клевать сверху такое количество самолетов требуется время на пикирование и набор, противнику ничего не стоит выделить по паре на каждого из нас и не просто связать нас боем, а  отогнать от своих самолетов штурмующих аэродром.
            Выбрав цель, пикирую с переворота на самолет, зашедший в хвост одному из наших, по мере приближения я отчетливо узнаю обводы «Мустанга», передо мной сразу два американца, выхожу на дистанцию огня, кого выбрать, прицеливаюсь, но, не успев нажать на гашетку, вижу как «мой» «Мустанг» взрывается – это ведомый успевает открыть огонь первым. Второй американец резко уходит в сторону.
            Понимаю, что задерживаться низко нельзя, пока мой второй номер был занят атакой, задняя полусфера открыта. Набираю высоту боевым разворотом. Ведомый остается внизу для усиления второй пары. Делаю круг, чтобы осмотреться и выбрать новую цель, меня пытается преследовать два «Мустанга», я ухожу от их атаки, но вынужденно удаляюсь от сектора боя. В эфире слышу что один из наших сбит и покидает самолет с парашютом, ситуация катастрофичная. Пока возвращаюсь в район основного боя, слышу, что еще один наш самолет сбит, но также сбит и второй  «Мустанг».
            Американцы, имея численное преимущество, внезапно уходят, ко мне присоединяется  ведомый. Преследовать парой эскадрилью противника, даже над своей территорией и даже если у них  мало топлива и боеприпасов считаю неоправданным риском. Мы остаемся в опустевшем небе, потерять двух своих в обмен на два «Мустанга» - цена слишком высокая для венгерских ПВО. Еще несколько таких дней и останавливать коммунистов будет нечем. Нет, с американцами надо заключать мир, даже в обход Германии.
            Возвращаемся на базу на высоте одна тысяча четыреста метров.
            Сегодня черный день для «сто первого», даже если оба пилота, слава богу, остались живы, воспользовавшись парашютами, два новых «Густава» безвозвратно потеряны.
            Расходимся над аэродромом.  Снижаюсь, так чтобы оказаться на четвертом развороте на высоте триста метров. Впереди посадка и прерванный отдых, но настроение гадкое, чувствуется какая-то тревожность. Венгрия слишком маленькая страна, чтобы ввязываться во всемирную мясорубку, события тридцатилетней давности ничему не научили нашу политическую элиту, а с другой стороны, был ли у нас выбор? Если начальство не отдаст под суд за потерю двух истребителей, пойду сегодня во всю разгульную, хорошо, что вино и женщины в Венгрии еще не перевелись.
 
            Автор данного дневника выжил, бежал в американскую зону оккупации. После войны он уехал в Соединенные Штаты и  продолжил летную работу.
 
 
МАНЯЩЕЕ УБИЙСТВЕННОЕ НЕБО
 
 
    В мажорных фильмах про героев,
С хорошим радостным концом,
Герой – виват, без геморроев,
С красивым волевым лицом
 
Пройдет без страха и упрёка
Весь путь до орденских побед
Без сожаленья иль намека,
Исполнив родины завет.
 
В реальности все по-другому:
Запал горит, да жизнь одна,
Отдав «привет»  родному дому,
Не разобравшись, чья вина,
 
Сорваться в бездну, за которой
Лишь мрак, густая тишина!
Никто не хочет смерти скорой:
Ни молодость, ни седина.
 
Когда огонь ведут зенитки,
Когда «охотник» сел на хвост,
Твоя судьба весит на нитке,
И шепчет зло: «пропал прохвост»!
 
Пусть сердце в пятках как у зайца
И пальцы скрученные в шиш,
Летишь и держишься за яйца,
Потеешь, трусишь, но летишь!
 
(из дневника одного летчика).
 
 
«Небесный тихоход».
 
            После окончания училища в начале 1940 года младшим лейтенантом я прибыл для прохождения службы в бомбардировочный авиационный полк, базировавшийся в Борисполе и Гоголеве. Полк недавно вернулся из Польши, где осуществлял  транспортные операции, пилоты имели большой налет  и хорошую подготовку. Уже при мне, правда, без моего участия,  полк действовал в Бессарабии, высаживая десанты.
             В течение последующего года я ввелся в строй в качестве пилота-командира самолета ТБ-3, налетав вместе с налетом училища сорок часов одиночных полетов по кругу и по маршруту, и сто пять часов в строю, в  том числе на учебные бомбометания.
            11 июня 1941 года мы, с остальными эскадрильями полка, должны были убыть в летние лагеря, но, вместо того чтобы перелететь к месту летней дислокации, почему-то, двенадцать самолетов нашей эскадрильи разобрали, погрузили на составы и вместе с регламентными запчастями отправили  в неизвестном нам направлении. Возможно, подумали мы, нас хотят переучить на новые ТБ-7.
            На следующий день нашу эскадрилью в количестве более ста человек летного и технического состава посадили на поезд и в обстановке строгой секретности отправили в западном направлении, сообщили только что нас выводят из состава 18 авиадивизии и переводят для усиления 15-й смешанной авиационной дивизии Киевского ОВО, дислоцированной в районе Львова и не имеющей своей бомбардировочной авиации. Выдвижение к границе объяснили подготовкой к  очередным учениям «для повышения боевой готовности».
            Мы конечно люди военные, но к чему такая секретность, почему бы ни перелететь самостоятельно, в чем задача предстоящих учений?  Впрочем, подобные вопросы не сильно беспокоили меня и мой экипаж, состоявший кроме меня из правого пилота, штурмана-бомбардира, двух стрелков-младших техников и старшего техника.
            Прибыли мы на аэродром  местечка Комарно находящийся в сорока пяти километрах юго-западней Львова. Туда же доставили и двенадцать разобранных ТБ-3. В Комарно должен был находиться 66 ШАП, но к нашему прибытию  штурмовики были переведены на аэродром Куровице.
            Кроме личного состава нашей эскадрильи на аэродроме находилось порядка пятидесяти красноармейцев охранения использовавшихся также в качестве грубой «живой силы» при сборке самолетов. Сборку начали в повышенном темпе, при отсутствии трактора и системы козлов на краю аэродрома выкопали несколько больших ям с откосами, куда укладывали  секции самолетов  соединяя их болтами.
             18 июня обстановка частично прояснилась: наша эскадрилья  согласно потупившей Директиве приведена в боевую готовность, можем начать действовать в ближайшие дни, штурманы получили предполагаемый район боевых действий для изучения основных навигационных ориентиров на маршрутах. Однако, подобное прояснение и Директива о «немедленной боеготовности» дали нам больше вопросов, чем ответов. Район, принятый для изучения – это огромная территория от польских Сувалок до румынской Констанцы. Изучить такую территорию с маршрутами подходов и ориентирами за короткое время невозможно, хотя полк и имел опыт действий на сопредельных территориях. Поэтому командир эскадрильи посоветовал уделить особое внимание изучению района близкому к львовскому выступу: Грубешов-Туробин-Аннополь-Дембица-Лютовиска-Прешов-Попрад-Тыргу-Мереш. Но зачем,  эта территория наших союзников – немцев, ладно еще румыны? Когда мы уяснили, что наши тяжелые бомбардировщики секретно перебазированы к самым западным границам, мы могли предположить даже такой фантастический вариант как атаку английского Суэцкого канала или  самого Лондона, правда для осуществления последнего потребовалось бы увеличить экипаж и делать две промежуточных посадки в Европе на территории Германии. Но ведь немцы наши союзники, тогда зачем изучать район расположения их частей?  Получается -  война, не с английскими империалистами, а с немцами неизбежна и может начаться в ближайшие дни!
            21 июня был обычным трудовым днем, учитывая секретность нашего пребывания в Комарно и темп сборки самолетов, нас не отпускали в увольнительные даже по выходным. Вечером после построения личный состав разошелся на отдых. Мой экипаж, вошедший в дежурное звено из трех самолетов, успел отдохнуть днем, поэтому я и штурман отправились к замаскированной стоянке своего самолета, над заправкой которого еще с обеда хлопотали техники. Шутка ли, на полную заправку ТБ-3 требовалось до четырнадцати часов, плюс загрузка бомбового вооружения и заливка воды в систему охлаждения моторов. Маскировка, конечно, была весьма условной, учитывая огромные размеры наших воздушных линкоров, для  укрытия  целой эскадрильи ветками потребовалось бы вырубить весь лес в округе, что само по себе демаскировало аэродром. Хорошо, что вместе с самолетами была доставлена специальная маскировочная сетка, частично прикрывающая бомбардировщики.
            К полуночи звено было  заправлено, в самолеты зачем-то  загрузили повышенную бомбовую нагрузку – две тысячи восемьсот килограммов фугасных авиабомб. Рассчитывая, что дежурство пройдет без происшествий экипажи звена отправились в штабной блиндаж покемарить.
 
            22 июня 1941 года  в 01.30 нас разбудил дежурный по аэродрому совместно с командиром эскадрильи. Поступил звонок из штаба КОВО вскрыть «красный» пакет. Сегодня  возможно внезапное нападение немцев. Пока обсуждали полученную информацию, на аэродром поступил звонок – война! Вылет через двадцать минут, цель – удар по аэродрому Лютовиска.
             Штурман прокладывает маршрут,  это  менее ста километров от нашего аэродрома почти на  польской границе. Лютовиска -  аэродром базирования немецкой авиации, а тревога не учебная, неужели война! Сто километров для ТБ – это ближний бой, можно штурмовиков посылать, три наших бомбардировщика могут сбросить больше восьми тонн смертоносного груза, значит полномасштабная война!
            Излишней суеты не было. В ходе короткой предполетной подготовки командир звена дал указания следовать за ним с курсом взлета до набора высоты тысяча метров, затем, собравшись звеном,   сразу ложиться на боевой курс,  продолжая набор до двух тысяч метров. Бомбометание производить группой с высоты два километра на приборной скорости сто пятьдесят километров в час без дополнительного маневрирования над аэродромом. Остальные расчеты в полете.
            Два километра для ТБ-3, несмотря на его малую полетную скорость, это уже за пределом точного бомбометания. В ходе учебных и проверочных полетов, где все направлено на достижения максимальной точности, мы бомбили бетонными болванками с высот  восемьсот – тысяча пятьсот метров на скоростях от ста пятидесяти до двухсот километров в час. Но в условиях возможного противодействия со стороны противника, командир хочет сделать нашу атаку менее опасной, впрочем, и два километра не спасут от пушечного зенитного огня.
            Экипаж занял свои места, один за другим заработали автостартеры моторов, включилось внутреннее освещение и навигационные огни. Ночь выдалась очень темной.  Не помню, чтобы я попадал в такие условия в учебных полетах. Проверяем коротковолновые радиостанции, радиопеленгаторы, компасы.
            Взлетаем, нагруженный ТБ с трудом отрывается на скорости сто километров в час. После взлета, а наша машина взлетала третьей, я сразу потерял впереди летящую пару, хотя дистанция между моим и впереди летящим самолетом не должна была быть более пятисот метров.
             Набираем тысячу метров, через десять минут полета по указанию штурмана разворачиваюсь на боевой курс и продолжаю набирать высоту. Два километра с бомбовой нагрузкой наш «летающий барак» будет набирать более двадцати минут. Наконец впереди вижу слабые огни своего звена. Догонять, значит идти на максимальной тяге – греть моторы.  Выйдем на цель самостоятельно. Ловлю себя на мысли, что войну я еще не прочувствовал,  все идет как в любом учебном полете.
            Штурман сигнализирует, что до цели пять минут. Гасим все ненужное освещение. Еще раз проверяю высоту и скорость. Бомбардир вносит последние корректировки в бомбовый прицел. При данных условиях полета истинная скорость приблизительно сто шестьдесят пять километров в час, поправка на высоту плюс сто метров. Главное вести самолет равномерно без кренов, тангажа и скольжения. В ночной темноте обнаружить аэродром - не простая задача, если только противник сам себя не выдаст. И он себя выдал. Услышав гул моторов двух первых самолетов, включились несколько прожекторных установок, заработала зенитная артиллерия. С этого момента я как будто потерял счет времени.
            Ведущий выйдя на точку сброса, дал команду открыть бомболюки.
            Первый и второй самолет, сбросив «роковой» груз, проследовали дальше до точки разворота. Расстояние между парой и моим самолетом было около километра, это приблизительно двадцать секунд. Я не видел результата их бомбометания, зато заметил, как один из наших самолетов отклонился от курса и с дымом, заметным даже в ночном небе, пошел вправо, теряя высоту. Страха я не испытывал, не потому что считал себя храбрецом, просто: понимать что-либо в первом боевом вылете и одновременно делать свою работу, дав волю чувствам, я не мог. Сосредоточившись на приборах и органах управления, стараясь не смотреть в осветившееся разрывами небо, я вел свой самолет к точке сброса. Все, бомбы сброшены! Значительно полегчавший «барак» проходит над аэродромом противника чтобы, минуя опасный участок, развернуться и лечь на обратный курс. Звена больше нет, я не вижу ни первого, ни второго бомбардировщика.
            Зенитчики пристрелялись, самолет вздрагивает от ударов «градин», но летит, стараюсь набрать высоту, чтобы сбить расчеты зениток. Осматриваюсь, самолет догоняют огненные трассы – ночной истребитель. Это полная неожиданность, откуда у немцев «ночник». Ночные вылеты на бомбометание считаются наиболее безопасными.  Взлетел отчаянный одиночка, ориентируясь на огоньки наших выхлопов.
            Мы миновали зону действия зениток, но истребитель продолжает настырные атаки, огненные трассы бьют по самолету, стрелки пытаются вести заградительный огонь, но попасть ночью в быстролетящий истребитель, не зная необходимого упреждения - сверхсложное задание.
             Внезапно падают обороты, а затем и загорается четвертый двигатель. Техник задействовал огнетушитель, четыреххлористый углерод потушил вырывающееся пламя, но двигатель поврежден, увеличиваю нагрузку на три оставшихся. Истребитель прекратил атаки, наверное, закончился боезапас или боится далеко уходить от базы ночью, идем домой, обходя территорию противника. Первый двигатель греется, возможно, пробит радиатор. Самолет медленно теряет высоту. Только теперь я начинаю понимать, что происходит. В голове вертится одно слово: «война»!
            К аэродрому подошли на высоте тысяча двести метров, на трех двигателях. Откуда у немцев ночной истребитель? На глиссаде зажигаю посадочные факелы. Можно садиться. Пытаюсь выровнять самолет, но руль высоты не работает, полностью убираю тягу и, не создав нормального посадочного положения,  падаю на обозначенную полосу. От удара самолет проседает, ломая тележки шасси и со скрежетом, цепляя землю деревянными трех с половиной метровыми винтами, останавливается. Возгорания нет, выбираемся из самолета. Результат нашего вылета, продолжавшегося один час девятнадцать минут: поврежден руль высоты, его эффективность меньше чем пятьдесят процентов от нормальной, самолет изрешечен, только в крыльях мы насчитали более двадцати пробоин от снарядов и пуль истребителя и зениток, при посадке ранен штурман, повреждены шасси и два винта, все двигатели требуют тщательной проверки и ремонта. Силовые элементы планера и крепления двигателей визуально не пострадали, все-таки ТБ-3 – крепкий самолет, но самое страшное: осколком или огнем истребителя убит один из стрелков-техников. По заявлению раненого бомбардира бомбы звена по аэродрому попали, эффективность вылета оценить невозможно, но, по огням и освещенным силуэтам на земле, часть наших бомб «легла» на стоянку, как минимум один двухмоторный самолет и грузовой автомобиль или бронетранспортер горели. Результат не был сфотографирован. Наши потери: два самолета, что с экипажами - неизвестно.
            Война действительно началась этой ночью, по отрывочным сведениям немецкие войска при поддержке авиации перешли границу по всему фронту. Наш аэродром не бомбили, немецких самолетов над Комарно мы не видели.
            Как только рассвело, наземные службы в количестве двенадцати техников не считая красноармейцев, принялись за наш потрепанный линкор. В общей сложности были заменены два двигателя с винтами, руль высоты с тягами, тележки шасси, залатаны дыры и пробоины. Убитого стрелка похоронили на ближайшем сельском кладбище, раненого штурмана отправили во Львов.
 
            23 июня 1941 года  ночью мы получили задание разбомбить железнодорожный узел на территории Польши южнее Острува. Чтобы не лететь вчетвером мой экипаж был доукомплектован штурманом и стрелком из нашей же эскадрильи, но из-за сложного ремонта  самолета, продолжавшегося в авральном режиме более суток,  вылететь под покровом темноты не получилось. Я высказывал некоторые опасения по поводу скоротечного ремонта, но мне при помощи мата объяснили, что другим самолетам эскадрильи поставлены иные задачи, и надо лететь.
            Взлетели в 6.15 в утренней дымке звеном из трех самолетов без прикрытия, как и вчера. По той же схеме после отрыва на малой высоте постарались как можно быстрее покинуть район аэродрома, на высоте одного километра легли на боевой курс. Главное не встретить истребителей противника!
            Сегодня я пристроился к звену без проблем слева от командира с интервалом и дистанцией в пятьдесят метров и с дистанцией сто  и интервалом двадцать пять метров от второго борта.
              Пока набрали два километра, оказались над территорией с немцами. Заработала зенитная артиллерия, вокруг самолетов в смертельном гопаке закружились черные дымные разрывы. Командирский самолет задымил, сбросил бомбы, но с курса не свернул. Мы увеличили дистанцию и интервал. Зенитный огонь становится все более интенсивным, черно-красные разрывы все ближе. Второй самолет внезапно вспыхнул и, взорвавшись, развалился в воздухе, возможно, детонировал боезапас или топливо. Раскрытых куполов нет. Я понимаю, что сейчас буквально на  глазах погибли мои товарищи, но могу только, стиснув зубы,  лететь дальше, бомбить фашистскую сволочь. Командир сходит с боевого курса и правым разворотом, пытаясь выйти из-под огня, берет обратный курс. Значит надо уходить. Внизу штурман замечает железнодорожное полотно, это не Острув, но вражеская территория, не прицельно сбрасываем бомбы, они падают в поле метрах в ста от железной дороги с разносом в несколько сотен метров. Полностью освобождаемся от нагрузки и разворачиваемся домой, пытаясь следовать за командиром. Медленно снижаемся, чтобы подойти к своему аэродрому на минимальной высоте. Активная фаза вылета закончена. Мы не смогли прорваться через противовоздушную оборону немцев, теперь остается спасти себя и технику. Сегодня моему экипажу везет, видимых повреждений нет, начал перегреваться третий двигатель, возможно, это последствие скоротечного ремонта, снижаю на него нагрузку до семидесяти процентов от номинальной.
            К аэродрому подошли на высоте пятьсот метров, так и не встретив в воздухе никаких самолетов. На глиссаде у командира возникли какие-то проблемы, и его самолет ушел  с набором высоты на второй заход. Я сел первым. После вчерашнего приземления сегодняшняя посадка показалась как на перину. Командир сел со второго захода, его самолет беспомощно остановился на полосе.
            Еще при заходе я удивился, как хорошо замаскированы остальные самолеты, но сев узнал, что остатки нашей эскадрильи получили приказ перебазироваться в тыл из-за угрозы захвата аэродрома наступающим противником. Вместо улетевших ТБ-3 в Комарно перебазировались И-153 штурмового авиаполка, несколько  «Чаек» в виде дежурного звена уже стояли на краю поля.
            Проблема с третьим двигателем была вызвана небольшим отверстием в радиаторе, возможно проделанным осколком, что вызвало течь воды и перегрев. После ремонта третьего двигателя, погрузив остатки личного состава на свой и еще один, оставленный для этой цели, бомбардировщик мы взяли курс на аэродром  Николаевка. Уже на маршруте мы получили приказ следовать на аэродром Гоголев. ТБ-3 командира пришлось бросить в Комарно ввиду сложности  ремонта, на который  не было времени.
 
            В конце июня наш бомбардировочный полк дислоцировался уже на аэродроме Грабцево под Калугой, куда был переведен после атаки немецкой авиации на Гоголев.
            Фрицы упорно стремились выйти на рубеж Краслава – Полоцк – Витебск – Орша, с которого их бомбардировочная авиация  была бы способно проводить налеты на Москву. Прикрывать столицу от немцев должен 6ыл 6 ИАК ПВО Москвы. Задачи нашего полка: удар по аэродромам и переправам, танковым и моторизированным колоннам.
 
            01 июля 1941 года  наша эскадрилья получила приказ нанести бомбовый удар по колоннам противника у Борисова. Приказ получили с опозданием, когда уже начинало рассветать, и командир полка вынужден был отдать команду на утренний взлет, правда, договорившись с «соседями» и «верхами» об организации истребительного прикрытия.
            Поднялись в воздух в 05.45, ясно, встает яркое июльское солнце, погода идеальная, но только не для нас - ночных бомбардировщиков. Вылетели двумя группами с некоторым интервалом по времени, я  во второй. За нами поднялись в воздух «ястребки» - наше истребительное сопровождение. Они должны довести нас до линии фронта, где нас встретят истребители прифронтовой полосы, сеть на дозаправку и «принять» нас на обратном пути, дальность И-16 с нашей  не сравнить. Никакой линии фронта нет, немец быстро продвигается ударными танковыми колоннами в нескольких направлениях, стремясь охватить наши обороняющиеся части.
            Идем на трех тысячах метров. Маршрут проходит южнее Смоленска. Между Смоленском и Оршей у «ястребков» заканчивается топливо, прикрытие отходит на аэродром «подскока», но нас никто не встречает, неужели напутали в штабах?
              В пилотскую кабину зашел штурман сообщить, что первая группа уже отбомбилась и без потерь легла на обратный курс.
            Выход на цель делаем с задержкой по времени с разных высот. Мы снижаемся до двух километров, хотя и это очень большая высота для атаки подвижных малоразмерных целей. Мы над целью. Где-то внизу в дорожной пыли на Могилев и Витебск  двигаются немецкие колонны. При бомбометании главный в экипаже это штурман. Задача летчиков – следуя его указаниям вывести воздушный линкор на цель. Из пилотских кресел мы цели не видим, она накрыта носом ТБ-3, бомбардир из своей штурманской кабины видит все, что находится под нами, его главный прибор – ОПБ-2, в его же руках и механический бомбосбрасыватель.
             То, что мы над целью подтверждается редкими выстрелами полевой зенитной артиллерии, но выстрелы  хилые – немцы на марше и не могут прикрыть себя стационарными зенитными батареями, надеются на господство в воздухе своих истребителей. Но и точно накрыть двигающуюся технику с такой высоты не возможно, бомбы падают в поле, не причинив вреда неприятелю. Разворачиваемся домой, а вот и «мессеры». Заходят сзади и начинают планомерно расстреливать. ТБ-3 даже пустой едва разгонится  до двухсот километров в час, уйти от преследования невозможно, остается нервно огрызаться «дашками», быть убитым  ох, как не хочется! Первым атакуют самолет командира. Наш самолет не успел пристроиться к звену, идем на несколько сотен метров ниже, достается и нам. Клинит пулеметы одной из задних турелей, загораете второй двигатель. Старший техник из своей кабины внутри крыла подбирается к горящему двигателю, перебит топливопровод. Ему удается подвиг -  не выключая мотора ликвидировать возгорание «Тайфуном» и через некоторое время заделать разрыв топлипровода. Наконец появляется наша защита, истребители связаны боем и мы можем следовать в относительной безопасности.
            Встаю, чтобы обойти самолет и осмотреть повреждения, на удивление, кроме нескольких пулевых отверстий в фюзеляже, все цело. Замечаю, что один из двигателей начал работать с перебоями – четвертый, и вскоре останавливается, дубовый винт бессильно крутится флюгером не создавая тяги. Возвращаюсь в кресло, принимаем решения следовать в Грабцево на трех моторах. Самолет командира начинает снижение, следуя за ним, я замечаю, что у него стоят все четыре двигателя – полный отказ, теперь только вынужденная. У ТБ-3 надежная топливная система: каждый из четырех крыльевых бака разделен на три герметичных отсека со своими заливочными горловинами, перекрестное питание отсутствует, неужели огонь истребителей повредил все двигатели?
            Самолет командира медленно планирует к земле, под нами лес, маневрируя змейкой, стараемся не упустить его из виду. Самолет падает на лес и загорается, членов экипажа не видно, можно найти площадку и сесть, но нам не взлететь на трех двигателях и мы сами превратимся в  заложников ситуации. Второй оставшийся самолет тоже поврежден, командир упал  в районе Ельни, это тыл, наша территория, будем надеяться, что выжившим помогут.
            Уже, будучи в зоне Грабцево мы увидели, что наш аэродром был атакован авиацией противника. Садимся сразу после удара, на аэродроме есть очаги возгорания. После посадки на рулении в нас врезается зазевавшийся И-16, повреждая правую тележку шасси, слава богу, нет пострадавших, в течение суток наш самолет починили.
            Весь день я думал о самолете командира, что стало с экипажем, правильно ли мы поступили, что не сели на ближайшее поле  и не оказали помощи товарищам. Через несколько дней стало  известно, что экипаж погиб и это была не единственная потеря того дня, с нашей стороны на данном участке фронта было потеряно пять истребителей сопровождения и прикрытия, «фрицы» потеряли три самолета.
            Вечером того же дня мы получили новый приказ: нанести удар по железнодорожной станции Минск с целью воспрепятствовать подвозу горючего и боеприпасов немецким войскам железнодорожным транспортом.
 
            02 июля в 0:30,  меньше чем через сутки после предыдущего вылета наше звено из трех самолетов поднялось в воздух и взяло курс на Минск. Запас времени позволял нам  с рассветом оказаться на обратном курсе  над территорией не занятой немцами. Покинув зону Грабцево,  мы пролетели над яркими огнями ложного аэродрома с имитацией посадочных костров  – это наземные службы, после сегодняшнего дневного налета, создали  в нескольких километров от Грабцево  «цель»  для немецких бомбардировщиков.
            Ночь, несмотря на легкую облачность, была ясной, с высоты двух километров вполне можно было различить извилистые отблески  Десны и Днепра, отличить плотную темноту лесов от более светлых пятен полей. Темными и безлюдными выглядели населенные пункты – работала светомаскировка. На цель вышли без происшествий, но над самим Минском, уже  как четыре дня захваченном фашистами, заработала зенитная артиллерия. Огнем противника был подбит один из наших самолетов, экипаж посадил самолет, но какая участь ждет их -  плен. Промахнуться по хорошо известной стационарной цели невозможно, штурманы открыли бомболюки, и два наших оставшихся самолета освободившись от бомб, пошли на противозенитный маневр с интенсивным изменением курса и высоты. После разворота, по очагам возгорания я понял, что бомбы легли с большим разносом. Мы нанесли удар не только по железнодорожной станции, но по городу, а ведь несколько дней назад это был наш город, там остались наши советские люди, сколько их пострадало этой ночью от фугасок своих же бомбардировщиков? Недавно Минск бомбили немцы, а теперь мы довершаем начатое ими.
            Мы вышли из зоны досягаемости зениток и легли на обратный курс. На Грабцево вернулись  утром, другие бомбардировщики уже возвратились с ночных заданий, ночное небо – стихия тяжелых и медленных бомбардировщиков. Наш самолет сел без единого повреждения, хорошо, если это станет нормой. Все же один экипаж мы потеряли.
            Весь оставшийся день летно-подьемный состав отдыхал, наземные службы готовили самолеты к следующим вылетам: проверяли количество воды и масла в системах охлаждения, заправляли бензином, загружали бомбы в кассеты. Ночь, вопреки ожиданиям, обошлась без вылетов.
 
            03 июля в первой половине дня эскадрилья получила приказ нанести удар по  колоннам немцев форсирующим Березину. Наше звено  взлетело в 12:45,  истребительное прикрытие организовать  не успели. Солнце – наш враг, но приказы не обсуждают.  Взлетели двумя группами со значительным интервалом, вызванным подготовкой большого числа самолетов. Когда наша группа только покидала зону аэродрома, первая – уже выходила на цели.
            Над Березиной попали под сильный зенитный огонь. Попаданием был выведен из строя наш первый двигатель. Меньше чем через минуту был подбит второй самолет, экипаж спасся на парашютах над территорией занимаемой немцами. Избавившись от груза,  левым разворотом мы легли на обратный курс. Через минуту был сбит самолет командира. Осколком снаряды ранило нашего штурмана. Оставшись в одиночестве, мы повели самолет со снижением, стараясь быстрее покинуть  зону обстрела. В правой и левой консоли зияло по сквозной дыре от неразорвавшихся снарядов, вышли из строя  указатели скорости, продольного крена, высотомеры, но самолет управляем, и летит на трех двигателях. Так и дотянули до Грабцево. На пробеге загорелся поврежденный первый двигатель, но после остановки самолета пожар быстро потушили. Хорошо, что нас не обнаружили немецкие истребители, первая группа потеряла два самолета из-за воздушных атак, заявив, что стрелковым вооружением повреждено до четырех самолетов противника, на нас у немцев просто не хватило истребителей.
            После ужина летный состав получил право за заслуженный сон, вылетов этой ночью не планировалось.
 
            04 июля после полуночи эскадрильи скомандовали подъем,  экипажи трех бомбардировщиков собрали на командном пункте. Поступил приказ срочно нанести удар по железнодорожной станции Рогачев, занятой немцами, это западнее Бобруйска у Днепра.
            Взлетели в 2 часа 35 минут, прошло менее восьми часов после окончания предыдущего вылета. Ночь выдалась темной. Вскоре внизу справа остались огни ложного аэродрома. Вышли на цель, два первых бомбардировщика сбросили «груз», у нашего самолета возникли проблемы с бомбосбрасывателем, и я принял решение ввиду отсутствия противовоздушной обороны над Рогачевом, отстать от группы и выполнить второй заход. Сброс произвели с небольшим углом пикирования. На базу вернулись без происшествий.
            Всю оставшуюся пятницу мы получили возможность отдыха. Во второй половине дня изрядно  выспавшись, я с товарищем смог в первый раз с начала войны побывать в Калуге, прогуляться по набережной Оки, и даже посетить ресторанчик на Старом Торгу, где еще можно было заказать графинчик армянского коньяка, столь любимого авиаторами. В часть мы пришли, когда уже стемнело.
 
            Утром 5 июля получили задание нанести бомбовый удар по механизированной колонне противника замеченной в пятнадцати километрах западнее в направлении  Бешенковичив. Поднялись в воздух в 11.30. Нас сопровождало звено истребителей И-16, передавшее нас на траверзе Смоленска другому звену. За три минуты до цели в небе появилась пара фрицев. Над нами завязался воздушный бой. «Ястребки» используя численное преимущество, смогли связать  Мессершмитты. Мы быстро избавились от бомб и развернулись на обратный курс, ни о каком прицельном бомбометании по колонне с высоты два с половиной километра не было и речи, мы просто ее не видели. Все бомбардировщики вернулись без повреждений. Истребители заявили о трех сбитых немцах при потере одного  своего, но я думаю, эти данные сильно преувеличены.
    
            6 июля  около десяти часов утра поступила команда нанести удар по колонне фашистских танков наступающих на Толочин по шоссе Минск-Москва. Взлетели в 10 часов 20 минут тремя ТБ-3. Впервые с начала войны наш полк собирался применить кроме стандартных  ФАБ-100 и ФАБ-50  фугасные бомбы крупного калибра  на внешних подвесках. Из-за низкой точности попадания по малоразмерным движущимся бронированным целям ФАБ-100 оказались не эффективными, а  фугас весом в тонну мог создать достаточное давление  взрывной волны для уничтожения экипажей и техники на расстоянии.  С четырьмя подвешенными ФАБ-1000 самолеты оказались перегруженными – на пределе максимальной бомбовой нагрузки и взлетного веса. Сопровождение организовано как вчера – звено из трех истребителей.
            Еще до линии соприкосновения войск, когда «Ишачки» прикрытия выработали большую часть топлива, нас атаковали истребители. Сегодня они действовали нагло, явно подготовившись и вычислив наши маршруты. Одна пара отсекла наше сопровождение, вторая - начала планомерные атаки,   заходя в хвост группе. Первым получил значительные повреждения ТБ-3, находящийся в центре, избавившись от бомб и отстав от группы  рисуя в небе  коротким черным шлейфом, он попытался развернуться, но вошел в неуправляемое пикирование и врезался в землю,  экипаж успел покинуть падающий самолет с парашютами. Истребители переключились на нас, идущих справа от командира. Задние стрелки попытались поставить заградительный огонь. Пули «фрица» забарабанили по дюралевой обшивке, нервы не выдержали, мы нарушили строй и, пытаясь маневрировать, оставив командира, повернули домой. Руль поворота не работал – возможно, перебило трос, первый мотор зачихал и остановился. Маневрируя тягой трех оставшихся двигателей, продольными и поперечными рулями мы дотянули до аэродрома и безаварийно посадили самолет.
             Как оказалось, командир в одиночестве вышел на цель и, произведя бомбометание, вернулся домой. Экипаж сбитого самолета благополучно приземлился на парашютах и через некоторое время был доставлен в полк.
 
             7 июля после обеда новые цели -  немецкая танковая группа в районе Днепра перед Оршей.
            Взлетели в 15.15 в составе эскадрильи – это первый налет с начала июля столь большой группой самолетов сразу. Причем задействован весь полк – по шесть самолетов от каждой из трех эскадрилий с интервалами взлета в сорок минут. Мы в третьей группе. Еще в начале войны в бомбардировочные части поступил приказ летать небольшими группами, беречь самолеты, на мой взгляд: абсолютно абсурдный. Учитывая низкую точность попадания по целям и отсутствие превосходства в воздухе, только большая группа бомбардировщиков может нанести эффективный удар и противостоять нескольким истребителям. Это третий день подряд, когда нас отправляют при солнечном свете, хорошо хоть  над  целью организовывают прикрытие, но чудес не бывает, наверняка немцы опять вычислят наши маршруты. Обстановка на фронте требует гораздо более эффективного применения авиации, нас бы отправляли чаще, но подготовка ТБ-3 к последующему вылету занимает столько времени, что более одного раза в сутки отправлять нас на задание невозможно.
            Эскадрилью прикрывает одно звено истребителей.
            Тяжело разбежавшись перегруженный ТБ-3 отрывается от земли, еще бы, ведь на каждый из его моторов приходится более одной тонны только бомб. Наш бомбардировщик – замыкающий группы, значит первая мишень для истребителя, атакующего сзади, но пока до фронта далеко и можно расслабиться.
            Чтобы бомбовый удар получился эффективным, то есть, нанес значительный урон противнику, бомбометание по подвижным малоразмерным целям надо производить с высот не более чем восьмисот метров, по неподвижным площадным – не более чем с тысяча пятьсот, выше – это пустая трата боеприпасов и топлива и никакой поддержки наземных войск. Но чем меньше высота, тем мы уязвимей для зенитного огня, да и покинуть самолет на высоте менее восьми сотен метров все восемь человек экипажа могут и не успеть.
            Как и вчера и позавчера истребители фашистов вышли на нашу группу, но самоотверженные действия «Ястребков» не дали немцам произвести прицельные атаки. Атака наземных целей, за счет большой группы самолетов сегодня была более успешной, чем предыдущие.
            На обратном курсе, когда шли бес сопровождения, группу неожиданно атаковал одиночный «худой». Немец сделал первый заход, один из бомбардировщиков рухнул вниз. Немец попытался сделать второй заход, но встреченный плотным огнем оставшейся пятерки, задымил и, отвалив, пошел со снижением в сторону своих. Больше потерь не было. «Мессер» засчитали как сбитый, потери полка в этот день составили шесть самолетов. Вывод напрашивается только один: быстро продвигаясь вперед, немцы не могут организовать стационарное зенитное прикрытие своих войск, теперь нам надо опасаться не зениток, а истребителей противника. Летать днем и без сопровождения – это верная смерть!
 
            8 июля, пятнадцать минут назад наступил семнадцатый день войны. Немцы захватили Сенно, это меньше чем сто пятьдесят километров от Смоленска и чуть более четырехсот километров до нашего аэродрома – постепенно мы превращаемся из дальней и тяжелой во фронтовую авиацию. Почему противник так продвинулся, в чем их успех, где наша армия, почему не остановила немцев еще на границе и не перешла в наступление как нам обещали? Но ведь мы и есть Красная армия!
            Несколько часов на отдых, дозаправка и снаряжение самолетов, летим бомбить железнодорожную станцию Минск. Ночь ясная. Такой ночью хорошо видны наземные ориентиры и цели, но и мы тоже. Полет долог и однообразен. Высота три километра. Над предполагаемой линией фронта на земле видим редкий огонь ночных стычек. Снижаемся до двух тысяч метров, внизу извивается Березина, за ней Свислочь. Над Минском на шум наших моторов заработали прожекторные части, открыла огонь зенитная артиллерия. Самолеты освещенные лучами прожекторов не сходят с боевого курса, штурманы штурвалами открывают бомбоотсеки,  фиксируют попадания фотоаппаратами. Уходим. Я  вижу только самолет командира, пристраиваюсь, а где второй? Сбили, посадка на территории занятой противником еще не означает стопроцентного плена, можно  в лес, в деревню, помогут свои. У нас повреждений нет. Вернувшись в Грабцево, нам пришлось уйти на второй круг, подождать пока освободится полоса – свободные от боевых вылетов самолеты тренировались в  ночных полетах. Фотографии зафиксировали точное попадание по стоянке фашистской техники, уничтожено как минимум одиннадцать автомобилей и прочих транспортных средств, потери в живой силе проверить невозможно – это самый удачный боевой вылет нашего экипажа с начала войны, для этого страна нас и готовила. Весь экипаж получит денежную премию. О пропавшем экипаже вестей нет. Потеря товарищей приносит боль, но к ней уже начинаешь привыкать. Кто-то предложил сделать доску, на которой отмечать даты и имена всех однополчан, не вернувшихся из боевых вылетов.
 
            9 июля наши войска оставили Витебск, Псков и Житомир. Витебск – это пятьсот километров от Москвы. Теперь немецкая бомбардировочная авиация может наносить удары по столице и возвращаться обратно. Государственный Комитет Обороны принял «Постановление о противовоздушной обороне Москвы». Нас переводят из Грабцево на аэродром Внуково, под защиту 6 ИАК ПВО Москвы.
            На утреннем построении командир эскадрильи в торжественной обстановке зачитал список летчиков – младших лейтенантов, кому раньше установленного срока выслуги присваивается очередное звание лейтенант. Теперь и на моих петлицах красуются два красных эмалевых квадрата. Принимаю это как награду за вчерашний ночной вылет, жаль обмыть времени нет.
            В восемь часов утра сразу после построения взлетаем всей эскадрильей. От Грабцево до Внуково «рукой подать», но в нашу задачу входит сбросить боеприпасы окруженным частям в районе Гомеля, а затем вернуться и сесть во Внуково. С учетом возможного маневрирования это почти тысяча километров, такой перелет может занять до семи часов, и лететь надо днем, чтобы точно выйти на точку сброса.  И истребители на таком расстоянии нас не поддержат.
            До Гомеля долетели спокойно. На точку сброса выходим по одному с круга на высоте двести метров, чтобы добиться максимальной точности. На обратном пути нас на встречных курсах атаковали две пары фрицев. Командир эскадрильи попросил помощи у авиации фронта, но до зоны действия наших истребителей надо еще долететь. Эскадрилья сомкнула строй на высоте пятьсот метров, ощетинившись турелями «Дашек». Справа сбоку наш ТБ пытается атаковать немец, но встреченный дружным сразу трех спаренных установок, он ныряет под нас и быстро врезается в землю. Все произошло в течение нескольких секунд. Мы сбили фашистский истребитель! Над фронтом нас встретили свои, вызвав бой на себя и дав нам возможность уйти. Все бомбардировщики долетели до Внуково, у некоторых были лишь легкие повреждения обшивки, погибших в экипажах не было. При посадке на незнакомый аэродром мы незначительно повредили левую плоскость, зацепив ей на пробеге какое-то строение. Но  самолет отремонтировали еще до темноты. Кто сбил «худого» из стрелков моего экипажа не понятно, огонь вели все. Командир полка пообещал подать ходатайство о награждении всего экипажа Орденами Красной Звезды.
 
            В ночь на 10 июля погода резко испортилась, пришел  фронт, началась ночная гроза. Рулежки и грунт быстро раскисли. Подъем в пять утра. В 6.30 вылетаем  тремя самолетами на Витебск, цель: немецкие танковые группы, наступающие в сторону Духовщины. Другие самолеты эскадрильи без дела тоже не остались.
             Над Внуково плотная облачность, но по прогнозу западнее будет с прояснениями. В любом случае высота полета и выход на цель будет не выше полутора километров. У нас возникли проблемы с запуском двигателей, и мы отстали от своей группы. На взлете сильный порыв бокового ветра чуть не сносит тяжелый самолет с полосы, парусность то у нас огромная. Мы так и не догнали группу на маршруте, решили выходить на цели самостоятельно. Истребители сопровождения должны были встретить звено над Смоленском, но из-за раскисших аэродромов взлететь не смогли. При подходе к Смоленску облачность стала значительно реже, погода улучшилась. Внезапно мы были атакованы одиночным немецким истребителем, смогли отбить первую атаку, немец почему-то не стал дожимать  и ушел в свою сторону. В одиночестве мы вышли на Витебск, на окраине города штурман и  передний стрелок одновременно заметил соединение вермахта, двигающееся в направлении на Смоленск. Для захода с правильным для бомбометания курсом нам необходимо было сделать разворот над окраинами города. Проходя над Витебском, попали под огонь стационарной зенитной батареи, позиция была подходящая и мы, оставив колонну, нанесли бомбовый удар по позициям зенитной артиллерии, как минимум, уничтожив одно орудие с личным составом.  Часть обшивки получила легкие повреждения, третий мотор не выдавал полной мощности,  опасаясь атаки истребителей, мы нырнули в спасительную облачность и  взяли курс на Внуково. Сегодня все самолеты вернулись на базу.
 
            11 июля погода постепенно наладилась, напоминанием о прошедшем дожде была только мокрая земля. С фронта опять тревожные вести: немцы, танками окончательно сломав нашу оборону в районе Витебска, начали наступление на Смоленск. Полк получил новые цели. В 12.00 тремя  самолетами, загрузив более четырех тонн бомб, вылетаем бомбить танковые дивизии идущие от Витебска. Это почти там же, где были вчера. Сегодня нас сопровождает звено новеньких МиГов 6 ИАК. Их дальность позволяет довести нас до целей и прикрывать до выхода в свой тыл.
             Воздух после грозы чистый прозрачный, удивляюсь, что в такую погоду нас не приветствуют немецкие истребители. Они появились в районе Витебска, кажется группа двухмоторников Ме-110 с мощным вооружением. Истребители, прибавив обороты, пошли на перехват. Наша группа, обнаружив танки, быстро производит сброс и уходит из района воздушного боя. Летя над территорией уже занятой немцами,  звено попало под огонь крупнокалиберной артиллерии. Один самолет, разваливаясь в воздухе от прямого попадания нескольких снарядов начал неуправляемое падение, экипаж пытается спастись на парашютах, по количеству раскрывшихся куполов понимаем, что живы далеко не все.
Быстро меняем курс, пытаясь выйти из зоны обстрела. Осколком разорвавшегося снаряда легко ранен правый летчик, повреждено некоторое оборудование кабины. Снижаемся, между Яновичами и Демидовом замечаем орудийную перестрелку между наступающими немцами и нашими частями. Проходим на низкой высоте и уходим домой, у командира технические проблемы сообщает, что будет садиться на промежуточный аэродром, мы идем на Внуково. Кроме потерянного ТБ, ни один из Мигов домой не вернулся.
 
             После тяжелых боев июля наш полк была временно переведена  в Среднюю Азию на отдых на место дислокации 34-БАП вооруженного  двадцатью самолетами СБ. Однако, уже к началу октября мой экипаж одним из первых вернулся из сравнительно тихого Среднеазиатского военного округа, в Москву в пекло ВВС Западного фронта. Перебазирование всего полка с матчастью планировалось к десятому октября. А пока мы влились в эскадрилью бомбардировщиков дальней авиации базирующуюся во Внуково.
            Обстановка была хуже некуда. После захвата Киева и Смоленска фашисты, прорвав оборону в районе Юхнова, готовились ударом с Юга захватить Москву. В летных частях панических настроений не было, но все понимали, что для Родины настал критический момент или «мы» или «нас», причем решиться это в ближайшие недели. Я очень хотел побывать в столице, в которой не был с детства, но нагрузка с первых дней прибытия в новую часть не позволила проведению подобной экскурсии. Ко всему перечисленному, где-то потерялся мой наградной лист за июльские вылеты.
            Полк, в котором предстояло действовать нашему экипажу, вступил в войну с июля. Перед входом в  столовую я обратил внимание на установленную под навесом черную доску наподобие школьной, на которой жирным мелом были написаны даты и фамилии личного состава - потери полка с начала войны, прямо как хотели сделать мы. Я показал свою слегка помятую тетрадь новому комэску, тот ответил: если хочешь – веди! Только прячь и никому не показывай, если особисты узнают, что делаешь записи, могут и дело завести. На войне всякие дневники запрещены! Думаю, что вести планомерный отчет о действиях всего полка сейчас времени не будет, если что, после войны попробую изложить все в более литературной форме, но какие-то моменты буду записывать и сейчас.
 
            Наступило  4 октября 1941 года, я в составе дежурного звена, в ночь спать не ложимся, возможен  боевой вылет.     Цели уточнили только под утро: передовые танковые части, замеченные в направлении  Тулы по дороге из захваченного Орла. Взлет на  5.00. Ночь была ясная, но холодная, октябрь в Подмосковье это не Ташкент. Кожаное пальто не спасает от озноба, по дороге к самолету быстрей надеваю шлем. Почему-то вспоминается вкус азиатских дынь и тепло Узбекистана.
             Атаковали немцев с  малых высот, над целью сами были атакованы большой группой истребителей, Фрицы сразу же связали наше прикрытие, сбив один самолет. Мы тянули на восток, но уйти в ясную погоду при свете уже наступившего утра от скоростных машин возможности не было. Первым был сбит самолет командира группы, что с экипажем не известно. Немец заходит на соседний ТБ, стрелки ведут заградительный огонь. В этот момент еще один «Мессершмитт» заходит на соседа, пытаемся закрыть самолет товарища собой, огонь пушек принимает наш центральный отсек, где находится кабина борттехника и задние стрелковые установки. Фашист делает еще один заход, теперь уже выбрал нас, третий двигатель загорается. Старший техник должен принять меры для тушения, но ничего не происходит. Открываю дверь в общую кабину, техник безжизненно склонился над пультами управления двигателями, по лицу течет кровь, поднимаю его за плечи, прикасаясь к телу, понимаю - убит. Возвращаюсь на место, двигатель продолжает гореть, у оставшихся моторов падают обороты, огонь в любую минуту может перекинуться на баки, медлить нельзя. Мы над своей территорией, но даже если нет, в такие секунды некогда оценивать последствия  поступков, действовать приходится по инстинкту, мы уже не боевая единица и самосохранение требует покинуть горящую машину. Даю команду на покидание и, убедившись, что живые  оставили самолет, прыгаю. Приземлились вчетвером  недалеко друг от друга, самолет скрылся за лесистым холмом, ни взрыва, ни пожара мы не увидели, странно, неужели двигатель потух при ударе. Думаем что делать? Местность пустынная, лесок, холмы, по карте определили, что мы где-то севернее Мценска, на границе орловской и тульской областей, ни противника, ни наших здесь нет. Несколько минут спорили: искать ли упавший самолет, согласились – не стоит. Решение далось с тяжелым сердцем, но тратить часы на поиски и похороны членов экипажа, а то, что остальные были убиты еще до падения самолета - мы не сомневались, никто из выживших не хотел. Откровенно говоря, мы боялись прихода немцев, которые с начала войны демонстрировали удивительные способности к продвижению, хотя расстояние между нами и передовыми частями вермахта не могло быть менее пятидесяти километров. Стали продвигаться в сторону Тулы. Через пару часов вышли к деревне Полтево. Сообщили местным жителям об упавшем самолете, попросили похоронить товарищей. Из Полтево на подводе крестьянин довез нас до большого поселения Чернь, там, почти под дулом пистолета мы заставили местного председателя выделить нам полуторку до Тулы,  куда попали уже в темноте. Из Тулы через комендатуру связались с Внуково, откуда подтвердили наше существование, дальше на машине в Москву, куда за нами прибыл транспорт из полка. В часть мы прибыли поздней ночью и сразу спать.  Утром будут доклады и объяснительные. Только с утра мы по настоящему оценили вчерашние события. Как командир, я потерял сразу и самолет и четверых членов экипажа, с которыми прослужил и пролетал больше года. Вчерашний вылет не ограничил свою кровавую жатву только моим экипажем,  самолет командира  группы пропал без вести, третий ТБ вернулся весь изрешеченный, в экипаже есть раненые, но стрелки утверждают, что бортовым оружием сбили один «Мессершмитт», хорошо, если ту самую сволочь, которая нас вчера так уделала.
 
            5 октября новое тревожное сообщение: немцы заняли Юхнов.
Эскадрильи приказали совершить налет на наступающую с Мосальска немецкую мотомехколонну. Принимаем новый самолет, экипаж  укомплектован. На долгое знакомство времени нет, в лицо друг дружку знаем, и ладно.
            Взлетели в 13.30, страха после вчерашнего не было, скорее сосредоточенность, первый раз в жизни я пожалел, что не летчик-истребитель, хочется немцев рвать руками, впрочем, где-то я слышал, что ненависть затмевает разум, нужно успокоиться и делать свою работу.
            Видимость хорошая, осень еще не успела задождить.
            Колонну нашли, но бомбометание произвели с большой высоты, оценить результаты сложно. Маневрируя, легли на обратный курс. Сегодня вернулись без потерь.
 
            6 октября  в 8.45 вылетаем эскадрильей атаковать немецкие танки севернее Вязьмы. Нас сопровождает звено истребителей. Когда мы  проделали только половину маршрута, самолеты других эскадрилий уже возвращались с ночных заданий. При подходе к цели нас попытались атаковать истребители. На боевом курсе не до маневрирования. Быстро сбрасываем бомбы, второй заход невозможен, и поворачиваем вглубь своей территории, меняя курсы, пытаясь обмануть истребители. Когда подходили к Можайской линии, нас атаковал одиночный фриц, вывалившийся из-за облаков. Сделав одну безрезультатную атаку, но, получив дружный отпор из всех пулеметов, немец, потеряв интерес к повторным нападениям,  отправился восвояси.
            Я всматривался в расстилавшуюся под нами пожухлую природу, в которой все говорило о наступлении скорой холодной зимы – военной зимы. Что будет если немцы возьмут Москву? Конечно, потеря столицы еще не означает поражения в войне! Москву уже брали и поляки и французы, но были разбиты силой русского духа так и не постигнув, не овладев широтой окружающих бескрайних просторов Матушки-Руси, в которой и мороз и дороги и вся природа словно восстает против любого завоевателя.
            Эскадрилья вернулась без потерь, истребители выполнили свою задачу ценой потери двух самолетов и сбив один истребитель противника.
 
             7 октября узнаем, что фашисты замкнули кольцо в районе Вязьмы, в окружение попали десятки наших дивизий, Ржевско-Вяземского рубежа обороны уже не существует, и войска срочно отводятся на Можайский рубеж. От Вязьмы до Внуково меньше чем двести километров, теперь не только бомбардировщики, но и немецкие истребители могут атаковать наш аэродром. Перевод бомбардировочного полка дело хлопотное, на случай дальнейшего продвижения противника к Москве, нас переводят из западного сектора в  восточный – в Люберцы. Перелетели ночью. Под утро шесть самолетов эскадрильи загрузили медикаментами и боеприпасами. Нужно оказать экстренную помощь окруженным войскам западнее Вязьмы. Вылетели в сопровождении группы И-16. Выброску произвели на площадку у деревни Вергово, собрались группой в 11:30 – это уже хоть и осенний  короткий, но достаточно ясный день. Когда уходили от площадки с набором высоты были атакованы двумя парами "Мессершмиттов", до этого штурмовавших наши войска. Вокруг нас завязался воздушный бой, помогая своим  истребителем огнем бортовых пулеметов, смогли прорваться и вернуться без потерь.
 
            К 8 октября немцы окончательно отрезали все пути отхода нашей вяземской группировке, неужели сдадим Москву?
             В 16:00 уже темнеет, взлетаем нанести удар по немецким моторизованным группам восточнее Вязьмы, нужно пробить брешь для отхода наших соединений. Путь  не долгий, по пути то здесь, то там замечаем отдельные группы нашей отступающей пехоты и преследующие их немецкие танковые и моторизированные части. Здесь нужен кинжальный удар штурмовиков, мы можем и на своих сбросить. Штурман командирского бомбардировщика вывел нас на большую отдельную колонну идущую от Вязьмы, откуда-то снизу налетели Фрицы. Один не рассчитав дистанцию, приблизился к нашему ТБ боком в наборе высоты как бы желая рассмотреть нас поближе и тут же поплатился за самонадеянность: стрелки ударили по кабине, немец, сорвавшись в штопор, ушел к земле,  самолет упал плашмя и даже не загорелся. Его напарник сделал заход с задней полусферы и дал длинную очередь, разбив наш первый двигатель, повредив обшивку на левой плоскости, быстро сбрасываем бомбы перед колонной, разворачиваемся, немец делает второй заход, ведет огонь по кабине и стрелковым установкам, осколком или чем-то еще мне разбило очки, расцарапав  лицо – повезло. С высоты два километра мы полого планируем в сторону своего аэродрома. И все-таки дотянули. Дотянули все самолеты. В нашем левом крыле дыра почти с метр, один стрелок убит, радист и борттехник – ранены. Но и мы хоть одного отправили на тот свет, отомстили! Погибшего похоронили на местном кладбище, парню и двадцати лет не было, звали его Петром, а откуда он я так и не узнал.
 
 
            Поле восьмого октября наша эскадрилья  была отправлена в Монино на переформирование. Впрочем, в работе моей мало что изменилось, разве что теперь вместо военного обмундирования и двух лейтенантских квадратов на голубых петлицах на мне форма пилота ГВФ. Задачи все те же – тыловые транспортные перевозки на АНТ-6.
            К концу ноября, в самый разгар битвы за Москву, когда уже  стало понятно, что столицу враг не возьмет, нашу эскадрилью перевели из относительно спокойного Монино почти на линию фронта на аэродром Кесова Гора в Калининской области. Нам была поставлена задача  по снабжению осажденного Ленинграда. Весь декабрь мы совершали регулярные рейсы по доставке продовольствия и медикаментов. Чтобы избежать атак вражеской авиации летали только ночью. Конечно, наши поставки были каплей в море от реальных потребностей блокированного города, внутренние ресурсы которого к зиме были окончательно исчерпаны. Базируясь вне блокадного кольца, мы не ощущали в полной мере трудностей, с которыми сталкивались жители и защитники, но даже наши скоротечные посещения Ленинграда позволяли судить об ужасающем положении людей. Элементарные продукты и питьевая вода стали дефицитом, хлеб был подарком, выработка электроэнергии почти прекратилась, голод, холод и смерть хозяйничали в городе.
             После того как поверхность Ладожского озера покрылась льдом и была восстановлена «сухопутная» связь с городом,  воздушные поставки на АНТ-6  признали неэффективными и в конце декабря, приняв бомбардировочные версии транспортного тяжеловоза и вновь надев военную форму, эскадрилья, включенная в состав 2-й смешанной авиадивизии, стала готовиться к боевым действиям на Ленинградском фронте. Идея использования  тихоходного старичка с открытой кабиной в качестве зимнего бомбардировщика энтузиазма у личного состава не вызвала, но в армии приказы не обсуждают, и мы готовы продолжить  битье фашистских оккупантов. Хорошо, что нас собираются использовать только ночью, а не как в начале войны,  когда тяжелые бомбардировщики отправляли на задании днем и по тактическим целям, те немногие из нас, кто прошел этот ад и выжил, нехотя  вспоминают недавнее прошлое.
            Экипажи сформировали по смешенной схеме: пилоты – призывники из ГВФ, штурманы и техники – военные.
             1 января 1942 года первый боевой вылет нашего составного экипажа, мой - восемнадцатый. Только что наступил Новый год, но нам еще далеко до праздников. Взлет эскадрильи назначен на 2.30. Наносим удар по позициям  дальнобойной артиллерии, бьющей по Ленинграду из  захваченного Горелово. Там до войны был аэродром наших истребителей, разведка доносит, что фашисты используют его как склад артиллерийских боеприпасов и оборудования. Координаты цели хорошо известны, Горелово расположено в 77 км от Ленинграда 59 градусов 46 минут северной широты и 30 градусов 4 минуты восточной долготы.
            Ночь выдалась ужасно холодной, мороз под тридцать градусов, глубина снега по периметру аэродрома до сорока сантиметров. Полосу расчистили и утрамбовали. Зимнее обмундирование не спасает от холода. Пока заняли места,  запустили двигатели, взлетели, пальцы рук не чувствуют штурвала. Хочется снять перчатки, и растереть пальцы, но на  ветру это может закончиться полным обморожением. Открытые участки лица покрываются ледяной коркой. Электрические обогреватели за спинками сидений хоть как-то спасают нижнюю часть тела, но холод заставляет думать только о нем, замораживая любые иные мысли.
            Эскадрилья летит хорошо известным маршрутом на Ленинград вначале над «своей» территорией, как бы по направлению, но значительно правее железной дороги, затем пересекаем Неву между городом и Шлиссельбургом и берем курс строго на запад на Горелово. Пролетая над южными подступами к Ленинграду, видели дымы и огни ночных артиллерийских перестрелок, кое-где – пожары. Заработала зенитная артиллерия, но в темноте на двухкилометровой высоте мы вне прицельного огня. Легкая дымка и облачность на высоте тысяча метров нам только на руку. Дружно ударили по предполагаемому складу. Странно, но после разворота лично я не видел больших очагов возгорания или взрывов, может, напутала разведка или немцы бросили дезинформацию, возведя ложные цели. По позициям их артиллерии мы все-таки попали и налет можно считать успешным. Разворачиваемся над осажденным городом, не дали бы свои «прикурить», и уходим в юго-восточную мглу. На Кесову Гору вернулись все, если так пойдет и дальше, значит, наш старичок еще может поработать  ночником. Пока мы были на задании, наш аэродром  подвергся ночной атаки, поврежден один самолет – «баш на баш» называется.
    
            Автор дневника погиб в ночь на 05 января 1942 года  при атаке  аэродрома  Двоевка. Посмертно  экипаж был награжден Орденами Красной Звезды.
            Превентивная атака немецкого аэродрома в ночь на 22 июня 1941 года советской бомбардировочной авиацией не находит документального подтверждения.
 
 
«Сухопутный летчик морской авиации»   
 
            Здравствуй дорогая Марта, пишу тебе первое письмо с нового места службы, и с того самого момента, как мы расстались. Уж больше трех месяцев как закончился мой отпуск, и я видел тебя и детей в последний раз. Отпуск дело хорошее, на службе только и считаешь дни, когда сможешь вернуться к семье, а дома все равно не забываешь о долге, тем более что сейчас идет война.
            Как там Рольфи и Ильзе, как ты дорогая? За меня можете не переживать, ведь война скоро закончится, хотя знаю, милые вы мои, что всегда переживаете за меня, даже во время работы в Люфтганзе. Но ведь небо – это мой второй дом. К тому же, после призыва мне удалось успешно отлынивать от участия в боях. Вначале отсиживаясь три месяца в школе бомбардировщиков, а затем, еще столько же в школе боевого применения на Хейнкеле-111. Возможно Рольфи, как мужчине, будет интересно: самолет, на котором летает его отец – двухмоторный бомбардировщик. В учебной школе я налетал на нем сорок часов ночью и пятьдесят часов днем по маршруту, а в школе боевого применения еще пятьдесят пять часов на отработку тактических приемов боевого применения, так что ваш папа вполне подготовленный летчик. Учитывая мой предыдущий налет на линиях Люфтганзы, мне присвоили офицерскую птичку с дубовыми листьями.
            До настоящего момента все было рутинно и определенно, и сообщать особенно нечего. Только прибыв к месту боевой службы, я решил писать вам, мои родные, эти письма, чтобы вы всегда знали, чем занимается и где находится ваш муж и отец.
             Мое новое место службы Элевсин – греческий порт недалеко от Афин, здесь расположен военный аэродром. Городок небольшой, но древний, основан прародителями  греков – ахейцами, и известен мистериями в честь богинь плодородия. Место необычайно красивое своей природой: лазурная вода, горы, и много исторических сооружений.  Интересно, что в средние века его разрушили наши предки – готы, и теперь здесь мы – может быть не совсем удачное сравнение. Мы ведем себя достойно,  и нам не до пьяных шествий и оргий, коими славились греки. После войны мы обязательно посетим Элевсин всем семейством. Рольфи будет  интересно.
            Часть, в которой я служу – Вторая Группа 26 Бомбардировочной «Львиной» эскадры. Рядом в Афинах находится штаб. На следующий день после прибытия я лично познакомился с командиром группы майором Бейлингом, командир не произвел на меня приятного впечатления, немногословный он кажется серой мышью, старающейся держаться в тени. Хотя и пользуется уважением подчиненных как опытный морской летчик. А вот  штаффелькапитан производит впечатление рубахи-парня – веселого и открытого, к тому же узнав о моем налете на гражданских линиях, он проникся ко мне уважением, как к коллеге. Не зря же в часть я прибыл сразу лейтенантом.
             Мой экипаж – это еще четыре человека, все приятели по школе боевого применения: штурман Мильх, стрелок-радист Шперлле, нижний стрелок Фукс и бортовой стрелок Майер. С конца мая мы приступили к тренировочным полетам на Хейнкеле. Мы слетанный экипаж, но местные условия требуют некоторой подготовленности. Группа специализируется на борьбе с кораблями. Мой новый самолет, только что покинувший  заводские цеха,  украшенный эмблемой со львом с красной литерой «N» -  торпедоносец этого года выпуска, несущий две торпеды или  более двух тонн бомб на внешних бомбодержателях.
             Нам не удалось поучаствовать в битвах над Родосом и Критом, а сейчас период некоторого затишья,  зализывания ран и подготовки к новым компаниям. Нас готовят для действий над Средиземным морем, англичане самонадеянно считают его своим озером.   
             Посещая элевсинские развалины, я не мог не задуматься о проблемах  и противоречиях европейских народов. Немцы, англичане, французы, скандинавы – мы имеем одни корни и должны бы жить в мире, но жесткая конкуренция развитых наций, живущих на столь ограниченном участке земли, именуемой Европой, заставляет каждый народ бороться за лучшее место под солнцем. А какое здесь солнце: южное и жаркое, да и луна теплыми летними ночами похожа на белую баварскую сосиску из пивной старика Мозера только что вынутую из воды.
            Кроме полетов мне приходится заведовать технической частью, так что работы хватает.
            Обнимаю, поцелуй от меня детей, твой Herzblatt.
 
             Здравствуйте, родные.  На дворе вечер, точнее уже ночь, стемнело, и у меня появилась минутка написать несколько строк.
            Сегодня подняли в пять утра. Дали умыться, выпить кофе и сразу в штаб. Кофе помогает плохо, глаза слипаются, а мозг усиленно пытается пробудиться.
            Сегодня, 14 июня мой первый настоящий боевой вылет. Нас отправляют неожиданно, выделив на подготовку мало времени. Наша цель: Средиземное море по направлению на Хальфая – песчаному перевалу на пути из Египта в Ливию, удерживаемому Африканскими войсками  Роммеля – думаю, самого талантливого нашего полководца.  Британские истребители, имеющие господство в воздухе сильно активизировались в последние дни, и с востока томми стягивают силы, скорее всего  они попытаются выбить Роммеля с перевала и двигаться на Тобрук. Наша задача: воздушная разведка моря и прибрежной полосы – если позволит запас топлива, а в случае чего – нанесение удара по судам или англичанам в районе Хальфая. Летим одним звеном из трех самолетов без всякого  прикрытия – выполняя разведывательный полет, не стоит привлекать к себе внимания, да и расстояние не для истребителей. На подвеску прямо с тележек техники цепляют две тонны бомб, на случай обнаружения цели.
            Взлет в 7.15 по берлинскому времени.  Первый вылет на боевое задание, пока нет прямой угрозы, по сути, ничем не отличается от любого тренировочного, но нервозность чувствуется, экипаж молчалив и сосредоточен, даже всегда веселый стрелок-радист Шперлле не подает признаков жизни. Эта нервозность вносит рассеянность, из-за которой даже обычные отработанные до автоматизма манипуляции с настройками двигателя делаю с опозданием.
            Заметив вдалеке береговую линию, мы разошлись, чтобы одновременно видеть большую площадь. Штурман кричит: - Вижу цель! -  и начинает заводить меня на курс. Истребителей в небе не было, зато открыли огонь зенитки. Стреляют не плотно, плюс наша высота пять тысяч пятьсот метров, так что все должно быть нормально
            Бомбы легли точно в выбранную цель, все сфотографировано на камеру, и нижний стрелок подтверждает попадание. Все, теперь можно уходить, да и топливо стоит экономить, резко разворачиваю Хейнкель  и беру курс домой. Работа сделана на «отлично». Вот так, в первом боевом вылете и сразу разведать и накрыть цель! Садимся на узкую полосу Элоси. Второй борт уже вернулся, а вот самолета командира звена нет. Экипаж так и не прилетел, когда закончилось расчетное время их топливного остатка, наши лица наполнились скорбью. Все пятеро! Что произошло: их сбили корабельные зенитки, или самолет упал в результате аварии. Я вспомнил, что на боевом курсе, краем глаза видел резко снижающийся самолет в нескольких километрах от нас, но тогда, занятый выдерживанием направления, высоты и скорости не стал отвлекаться, приняв снижение за некий маневр.
 
            Я решил писать тебе каждый день, хоть бы по нескольку строк. Так делают многие женатики. Думаю,  все обойдется, и битва скоро закончится,  я вернусь домой, но все-таки, война есть война, и случиться может всякое, это подтверждает вчерашний случай с навернувшимся экипажем моей эскадрильи. Даже если не все письма я смогу отправить сразу, все равно буду писать и складывать в личные вещи, чтобы они, если не моими стараниями, так помощью товарищей рано или поздно попали к вам. Не волнуйтесь, это всего лишь мера предосторожности, со мной ничего не случится.
            Сегодня шли на высоте шести километров, под прикрытием двух звеньев 27 истребительной эскадры. Знаешь, что  внизу летний африканский зной, а здесь на высоте термометр показывает устойчивый минус. Красота и умиротворение дикой негостеприимной природы завораживают. Можно бы расслабиться окончательно, если бы не чувство смутного беспокойства.
            На посадке пришлось несколько понервничать: не сразу сработала система выпуска шасси, стойки долго не хотели выходить из замков, но все обошлось. Техники разберутся. Я влюблен в Хейнкель, на взлете и посадке это очень надежная и послушная машина, надеюсь, она сохранит наши жизни.
 
            Сегодня я первый раз лечу на задание ночью. Небо безоблачно, кругом звезды, звезды, звезды.
            Результат бомбометания не ясен, внизу все покрыто мглой.
            После сброса бомб, звенья расходятся, ночью истребителей можно не опасаться.   
            Обратно возвращаемся в одиночестве. Еле нахожу аэродром, ориентируясь на береговую линию. Посадочные огни слабые и почему-то не работает система слепой посадки, приходится один раз пройти над стартом, луны нет, но  благо – ночь безоблачная. Как и в прошлый раз вернулись все экипажи.
16 июня, твой Herzblatt!
 
            Летаем только ночью, днем ощущается количественное превосходство английских истребителей. Учитывая расстояние, берем не больше двух тонн нагрузки.
            Этой ночью командир разрешил выйти вперед и вести группу на цель. Пришлось с Мильхом слегка попотеть. Зенитки не стреляют, прожекторов нет, так что мы в полной безопасности.
              В Элевсин вернулись утром.
             17 июня.
 
             Сегодня выдался жаркий денек. Девятью Хейнкелями доставляли грузы экспедиционному корпусу. Летели днем, с посадками, прикрываясь дымкой идущей с пустыни. В районе Саллюма нас взялись прикрывать шесть истребителей 27 эскадры – все, что смогла выделить африканская авиация. Но было поздно, раньше Мессершмитов появились Буффало томми.  Шесть экипажей не вернулись в Грецию – это самые серьезные потери с мая.
 
             Завтра будет еще одна  операция  над морем в районе  Ливии. Налет назначен на утро шестью самолетами, пойдем без истребителей 27 эскадры. Мой небольшой и удачный боевой опыт оценен, возможно, я скоро получу должность младшего командира.
            Вылет для нашего экипажа прошел крайне удачно, мы вышли на цель, но на обратном пути пришлось драпать от истребителей томми, два экипажа не вернулись.
 
            Наша функция – топить корабли, а не летать в Литвию на предельные расстояния, к счастью и славе немецкого оружия, Роммелю удалось отбросить англичан. Надеюсь, что сегодняшнее задание было крайним. На обратном пути забарахлил левый Юмо, лететь над морем с нехваткой мощности – сомнительное удовольствие к счастью все обошлось, старина Юнкерс сделал надежный двигатель!
 
             Здравствуй дорогая Марта!
            У нас временное затишье, тешимся на пляже как настоящие курортники. С возвращением домой придется еще немного подождать, мы начали войну с Россией, успехи на всех фронтах ошеломляющие, в Африке мы отбросили англичан, с гордостью могу заявить не без моего скромного участия, как и участия всего экипажа – моих товарищей, которые заочно передают тебе привет. В России Вермахт скоро дойдет до Смоленска, русские армии окружены, такими темпами мы скоро возьмем Москву, так что война не продолжиться больше пары месяцев. Возможно, нас перебросят на восточный фронт для поддержки  группы армий Центр идущих на Москву. Не хотелось бы покидать греческий курорт.
 
             Привет всему родному семейству!
            Нас оставляют в Греции, будем продолжать летать над Средиземным морем от Северной Африки до Суэцкого канала и Красного моря. В пустыню нас  тоже не бросят, там нет баз по обслуживанию такого количества бомбардировщиков. Однако мы получили несколько машин с разблокированными внутренними отсеками для бомб, так сказать – сухопутный вариант Хе-111.
            Сегодня, после перерыва возобновили вылеты над морем по направлению  Бардии и Хальфая Пасс. Истребители 27 эскадры оказывают нам поддержку над Африкой, так что опасаться нечего.
            Люблю, целую, ваш Herzblatt!
            08.07.1941.
 
             Привет.
            Лето – славная пора даже для такой грязной работы как война.
            Сегодня искали цели над морем в районе Эль-Аламейна. Летали без истребителей,  все вернулись в Грецию.
 
            Опять ходили над морем. Взлетели в  половину пятого утра, без поддержки истребителей. Лечу и думаю, если англичане нас встретят – мало не покажется! Летний рассвет великолепен, где-то впереди африканский берег. В наборе высоты в утренней дымке в облаках вижу, будто лик святого или Девы Марии – зрелище эпическое. Все будет нормально – внушаю самому себе и, пытаясь передать уверенность притихшему экипажу. Вся шестерка самолетов вернулась в Элевсин.
 
            Времени ни так чтобы много,  и писать особенно не о чем. За последние несколько дней совершили пять вылетов над Средиземным морем. Нас часто сопровождают от двух до шести истребителей, на сколько им хватает дальности, без них нас бы давно сожрали томми. В основном потери несут Мессершмитты. У нас по-разному: в одном вылете был сбит один экипаж, похоже, все погибли. Во втором: «Львиная» обошлась без потерь. Самым трудным оказался третий вылет. Мы шли всего тройкой Хейнкелей и пока не встретились с прикрытием над морем, были атакованы англичанами. Было 12 часов дня, небо безоблачным и мы шли на трех тысячах метров. Им удалось разорвать наш небольшой строй, самолет командира звена был сбит сразу и упал в воду, затем томми переключились на второй Хейнкель и ребята ушли в сторону, на нас набросились двое. Я пытался уйти снижением, пока стрелки отчаянно отбивали атаки Спитфайров. Наш борт получил незначительные повреждения, но защитным огнем все-таки удалось отогнать томми, один особенно долго преследовал нас, клюя сверху, но и он, наконец, отстал.
            Другой Хейнкель, все же вернулся в Элевсин, летчик был убит и самолет довел и посадил штурман. Случись что со мной - Мильх вполне сможет вернуть нас домой.
 
            В следующем дневном вылете двумя звеньями без сопровождения, мы опять были атакованы противником. Один Хейнкель лейтенанта Вернера упал в море, судьба экипажа не известна, следовавший рядом с ним наш бомбардировщик подстрелил томми и, хотя сам был поврежден, дотянул до берега. Потеря одного самолета охладила пыл англичан и томми отстали.
             Заключительный вылет сразу девятью Хейнкелями под прикрытием трех пар истребителей не внушал больших опасений. Еще рано утром Фукс набрал яблок из сада расположенного недалеко от аэродрома. Мы шутили, что закидаем противника плодами. И вот мы спокойно летим, поглощая всем экипажем добычу Фукса. Представляешь дорогая, тут в небе показались томми, а мы спокойно едим местные яблоки, не опасаясь их атак. Вылет закончился потерей одного самолета, слава богу, Мессершмитты отогнали остальных.
            Следующий вылет мы совершали ночью, нам удалось накрыть цель и вернуться без потерь, камера нашего Хейнкеля показала прямое попадание.
 
            Выполнили еще три вылета над Средиземным морем  до побережья Египта в район Эс-Саллума, удаленность аэродрома группы от основного театра действий в Африке доставляет немало хлопот, мы почти всегда летаем на пределе дальности.  Днем в Элевсин не вернулось три экипажа.
            Следующий вылет произвели ночью одним звеном и опять без истребителей.
            Красота южной ночи завораживает, бесконечное насыщенное темно-синее небо, такая же вода, звезды и берег превосходят яркостью красок картины любого мирового художника. Я и не задумывался, что цвет ночи может быть таким сочным, вот уж постарался создатель.
            Вернулись все.
            Утром следующего дня  выполнили переброску грузов через море девятью Хейнкелями, группой сбили одного англичанина, все вернулись целыми.
 
            Привет дорогие мои!
            Совершили два вылета  над Средиземным морем в район Эль-Аламейна. 13 числа вылетели из Элевсина в 15.45. Нас встретили для сопровождения две пары Мессершмиттов из штаба 27 эскадры. Им удалось отогнать и сбить два Харрикейна. Благодаря поддержке вся группа вернулась без потерь.
            На следующий день после обеда в идеальных условиях ходили всего одним звеном без истребителей. Томми не встретили, так что все в порядке.
    
            На днях еще три раза вылетали на юг Средиземного моря в сторону Ливии. 15 июля двумя звеньями на воздушную разведку,  удалось накрыть цели, но на обратном пути мы были атакованы  «Томагавками» и потеряли один экипаж.
            Затем еще выполнили несколько транспортных и боевых вылетов, воспользовавшись ухудшением погоды в виде летнего дождя и последующей дымки, стоящей над морем. Когда нас сопровождают истребители – все хорошо, без Мессершмиттов несем потери – у англичан сильные базы авиации в Египте и на Мальте.
 
            Сегодня состоялся  дневной вылет восьмью бомбардировщиками над Средиземным морем, благодаря  значительной истребительной расчистке сектора мы вернулись без потерь, «велосипедисты» 27 эскадры  сбили три Кертисса Р-40..
Ваш Herzblatt!
            19 июля 1941 года, Элевсин.
 
            Здравствуйте родная моя семья, пишу вам объемное письмо, потому-то  у меня появилось больше времени, и в моей службе ожидаются  перемены, о которых я должен сообщить.
            Остаток лета  прошел без особых изменений. Мы продолжали летать на задания в район Средиземного моря и Северной Африки, с промежуточного аэродрома на Крите пытались достать Суэцкий канал и Красное море. Нашему экипажу всегда удается вернуться обратно, я верю, что нас оберегает ваша любовь. Иногда нас охраняют Мессершмитты, иногда, из-за значительных расстояний, мы остаемся совершенно одни – такие вылеты особенно нервны, ведь когда нас встречают истребители томми, надежда только на Хейнкель и Бога. В нескольких вылетах нам действительно приходилось огрызаться от английских летчиков.  Однажды вернувшись, домой, мы нашли на левой плоскости незначительные повреждения от пуль. В другом вылете наш борт сильно подбили, и мы были вынуждены тянуть в Элевсин, надеясь на качество самолета. Надо отдать должное противнику: англичане по рыцарски не добивают поврежденных, так что у нас все это больше похоже на азартный спорт с соблюдением общепринятых правил, чем на войну. Сам командир Бейлинг считает эти рейды малоэффективной тратой ресурсов. Наших воздушных сил в Греции явно недостаточно чтобы активно наступать на английскую Северную Африку, да и расстояния слишком значительные для  бомбардировщиков. Пока мы контролируем лишь участок Средиземного моря,  и, похоже, в ближайшее время перемен не предвидится. Наше внимание больше приковано к новостям с русского фронта, там Вермахт и Люфтваффе достигли значительных успехов и если верить пропаганде, которой никогда нельзя верить, то  война с коммунистами скоро закончится их полным разгромом, вот тогда наши генералы смогут бросить освободившиеся силы на борьбу с англичанами.
            И самое главное: я получил отпуск, так что скоро увидимся!
 
            Все хорошее быстро заканчивается, вот и мой отпуск также пролетел скоростным самолетом. Только что я был с вами, и вот уже нахожусь более чем за тысячу километров от дома в Бобруйске, получив назначение в Третью Группу своей 26 «Львиной» эскадры находящейся на Восточном фронте.
            Командир Лерше долго изучал мои документы.
             – Прибыли с южного фронта, так-так, тридцать три боевых вылета, семь подтвержденных уничтоженных целей, и не одного серьезного инцидента, так-так.  Завтра, если позволит погода, выполним контрольный вылет.
            Майор допустил меня к боевым вылетам без ограничений, удовлетворившись единственным проверочным полетом, в котором занимал правое кресло штурмана.
            Пишу вам, пока есть время, все хорошо, завтра перелетаем еще дальше на восток.
 
            Наше новое место: русская глухомань - деревня Сещинская, затерявшаяся на бескрайних полях где-то между Смоленском и Брянском. Разве можно сравнить летний рай Элевсина с осенью центральной России. Правда есть одно преимущество: огромное ровное летное поле с безопасными подходами и массой аварийных площадок вокруг. Среди гор Греции о таком аэродроме и не мечтали!  Штаб и основная база второй группы – Барановичи.  Сещинская – полевая база, находящаяся в трехстах пятидесяти  километрах от Москвы, так что нам предстоит большая задача: бомбить столицу большевиков.
            Сегодня мой первый боевой вылет на Восточном фронте. Десятый час, прекрасное солнечное утро, на небе ни облачка. Двумя звеньями отправляемся на воздушную разведку искать русскую танковую колонну, замеченную вдоль дороги Орел-Тула. «Красные» танкисты применяют тактику  засад против нашего передового 24-го корпуса, захватившего Орел и  продвигающегося на Тулу. Дорогу должны расчистить «велосипедисты», так что мы совершенно не волнуемся из-за возможных нападений иванов. Поскольку речь идет о полете и возможной атаке над полевыми частями отступающих русских мощного зенитного огня не предвидится.
            Идем неплотным строем на высоте в три с половиной километра. После многочисленных полетов над морем, земные просторы радуют глаз.
            Над дорогой нас встретила пара Мессершмиттов. Танков мы не нашли, русские успели хорошо замаскироваться, командир дал задание выбрать цели на  усмотрение. Русских позиций нигде не было, и большинство экипажей предпочли освободиться от взрывчатки над пустым полем.  Мы переглянулись с Мильном и решили найти бомбам лучшее применение, сделав круг, мы повернули на север и через некоторое время обнаружили заброшенный полевой аэродром. Заброшенный, потому что ни самолетов или другой техники, ни людей с высоты мы не увидели. Русские бросили его, но это было  летное поле, о чем свидетельствовала характерная расчистка подходов и следы сигнальных костров. Возможно, противник использовал его для ночных рейдов. Встав на боевой курс, мы освободились от груза над аэродромом, две тонны бомб рухнули прямо на летную полосу, сделав ее непригодной для использования. Удовлетворившись сим подвигом, я развернул самолет на обратный курс и со снижением повел Хейнкель в Сещинскую.
 
            Сегодня мой первый ночной вылет на востоке. После ужина прошли короткую подготовку, в 3.30 вылетаем бомбить один из русских аэродромов рядом с поселением Юхнов. Надо бы отдохнуть, но спать не хочется, никакого волнения, я много раз летал ночью над морем на Южном фронте, правда это было летом в условиях хорошей погоды, и сегодняшняя ночь  выдалась ясной, так что все будет в порядке. Ночные полеты на бомбардировщике – самые безопасные. Иногда испытываешь интересные ощущения: мозг будто спит, а тело действует рефлекторно, причем  реакция такая же, как и днем, может даже лучше, а вот глаза  словно спят, и чтобы разглядеть показания приборов, приходится заставлять себя напрячься.
            Сегодня мы летим одним звеном из трех самолетов, группу ведет майор Лерше, наш удар точечный, если можно назвать точечным ударом сброс шести тонн бомб на  троих. На аэродроме близ Юхнова стоят русские четырехмоторные бомбардировщики,  летающие к нам в тыл, вот эту угрозу нам и предстоит ликвидировать. Когда вернусь, завтра допишу, чем закончился вылет.
 
            Вчерашний вылет неожиданно превратился в настоящий ад, но не волнуйтесь, мои дорогие, ваш Herzblatt, как и весь экипаж, вернулся в Сещинскую без единой царапины, чего нельзя сказать об остальных самолетах.
            Вылет начался, как планировалось. Казалось, я только прикорнул, и вот, меня уже трясет за плечо Шперлле: - Вставай командир,  пора взбаламутить воздух над Россией.
            Выпили кофе, товарищи молчат, вряд ли они думают о чем-то возвышенном, скорее всего, пытаются досмотреть прерванные сны. По ночному холодку приняли самолет, вскарабкавшись в кабину, ждем команды на взлет.
            Проснувшись окончательно, только когда Хейнкель набрал метров сто, я всмотрелся в ночное небо ясное и звездное. В такую погоду не сложно ориентироваться, если летишь над сушей,  все будет отлично. С другой стороны: море, над которым мы летали, в сущности, никому не принадлежит, и как бы томми не пытались назвать его своим, оно примет с одинаковыми и эмоциями и подбитого немца и англичанина. А сейчас под нами была чужая дикая территория, полная людей, явно желающих нам гибели.
             Группа точно вышла на указанную цель. С высоты три километра в ясную ночь видно даже мост через Угру, служивший нам ориентиром. Аэродром затемнен, самолетов не видно, но посадочное поле в окружении невысокого леса просматривается отчетливо. Тяжелые бомбардировщики – большие цели, их нельзя  сделать совершенно незамеченными. У иванов ведь нет шапки-невидимки Нибелунгов.
            Сбросив бомбы на места возможных стоянок,  мы повернули обратно. Темнота не предполагает  плотного строя, мы шли домой со значительными интервалами. Зенитного огня не было и все предвещало благополучное возвращение на базу.
             Ночную тишину прервал голос Лерше: - Меня атакует «крыса»! Это сообщение заставило нас содрогнуться. Конечно, рядом Москва, для воздушной обороны которой русские стянули своих лучших асов, и все-таки мы не ожидали ночной атаки.
            Я попытался направить самолет в сторону командира, тоже сделал и второй экипаж. Сколько  иванов в воздухе, и на каких они самолетах понять было трудно. Все что я видел – это как загорелся и пошел вниз самолет майора. Языки пламени, вырывающиеся из его Юмо, были отчетливо видны в ночном небе. Сесть  рядом ночью невозможно, тем более под нами был лес. Мы не смогли создать строй, и вскоре я потерял из виду и второй Хейнкель.  Я слышал, что он также атакован, ведет бой, и даже сбил один истребитель, затем связь прервалась.  Затем иван переключился на нас. Первым открыл огонь Фукс, затем застрочил пулемет Шперлле,  с правого борта включился Майер и даже Мильх припал к стволу своего орудия. Мы отстреливались, как могли, Понимая, что ничем не могу помочь оставшемуся звену и, отвечая за судьбу своего самолета и экипажа, я дал полный «газ» на оба двигателя и ввел Хейнкель в пикирование, пытаясь упасть с небес до высоты бреющего полета. Внизу замелькали верхушки деревьев,  я вел бомбардировщик ночью на малой высоте, иногда маневрируя по курсу и старясь не упасть в чужую, явно не гостеприимную землю. Маневр сработал, иван отстал,  потеряв нас в раннем утреннем небе. Все мрачно молчали.
             Еще в темноте на посадке что-то пошло не так, первый раз за всю мою летную карьеру,  нас увело с посадочной площадки влево, бросив на край летного поля в  яму. Все остались целы, но левая стойка и двигатель получили незначительные повреждения.
            Остальные Хейнкели вообще не вернулись. Экипаж Лерше объявили пропавшим, второй экипаж днем обнаружила наша пехота, все погибли. 
            Весь следующий день  наш экипаж угрюмо проклинал разведку,  узнав,  что задание, стоившее  нам потери двух самолетов, оказалось пшыком. Мы бомбили пустой аэродром, русские бомбардировщики покинули Юхнов утром предыдущего дня, перебазировавшись восточнее Москвы.
 
             Понедельник начался очень рано, сегодня в 5.45 в дымке, пока позволяет ухудшающаяся погода большой группой бомбили железную дорогу Сухиничи-Москва, вдоль которой наступает наша пехотная дивизия. Это рядом с нами. Перед вылетом нас заверили, что иваны беспорядочно отступают, возможно, так и есть, только северо-западнее станции в нас стреляло все, что может стрелять вверх. Благо на высоте три тысячи метров, с которой мы производили бомбардировку, нужно опасаться только зенитные орудий, которых у русских здесь не было. Спасибо двухмоторным истребителям, встретившим нас над железной дорогой и уже расчистивших небо от русских. Убедившись, что бомбометание с горизонтального полета не даст необходимой точности, сегодня наш экипаж применил не свойственную для Хейнкеля тактику бомбометания с пикирования, это было возможным, так как бомбы  висели извне, на подвеске, и все-таки больше никогда не буду повторять такое! Наша птичка чуть не развалилась, штурвал тянули вдвоем с Мильхом. Все бы обошлось, но последний экипаж второго звена на базу не вернулся, а дымка помешала отследить судьбу самолета.
 
            Дождь, слякоть и тоска. Наш экипаж прикован к земле. Мы не летаем, просто сидим в русской дыре. Наступление на Москву остановлено, судя по всему,  генералы не рассчитали свои силы и силы иванов. Наиболее подготовленные экипажи, когда погода летная, совершают рейды в тыл противника. Мы совершенно не готовы к зиме. Похоже на самом верху не планировали продолжать войну так долго. Хейнкель - замечательный самолет, только не для русских холодов. В мороз двигатели не запускаются, мы часами греем цилиндры и бензонасос, благо – есть антифриз и ацетилен, на воде мы убили бы моторы и никогда не взлетели. Это настоящая мука, пальцы примерзают к ледяной корке на металле и болезненно отрываются с кровью. Система обогрева кабин, когда на улице минус двадцать пять, подает «теплый» воздух с температурой минус пять, так что согреться, внутри не получается. Переданные вами на рождество теплые носки и варежки очень кстати.  Но, не буду вас расстраивать, я жив и здоров, а главное: в феврале получу отпуска, так что до встречи  в родном Лейпциге.
    
            Здравствуйте, родные! Пишу, как договаривались сразу по прибытию на новое место. Пока я был в отпуске, нашу часть переформировали. Многих «старых» ребят отправили в теплую Италию, других – в холодную Норвегию, а  группу пополнили молодыми фельдфебелями. Ходят слухи,  что к лету нас переучат на Ю-88. Мой экипаж  оставили на Хейнкеле и перевели в Саки, возвращая в родную Вторую Группу «Львов», с коей мы начинали над Средиземным морем. Теперь будем  торпедоносцами над Черным.
 
            Сегодня, 2 апреля, наш первый боевой вылет над Черным морем.  В 6 часов 30 минут утра звеном из четырех Хейнкелей, в условиях ясной погоды взлетели с аэродрома Саки, отправившись на воздушную разведку в район Анапы.
            Летя над морем в пределах видимости берега, я задумался: мы немцы не морская нация, видя берег, я чувствую себя гораздо уверенней, чем над просторами Средиземного моря. Нет, мы, немцы не морская нация! Тому свидетельство: потеря «Бисмарка», а еще раннее – «Дрездена». Конечно, мы создали флот, и наши подводные лодки добились значительных успехов, но наша стихия не вода, а готские горы и равнины.
 
            Глухой ночью наступившего 9 мая одним звеном бомбили боевые порядки русских в районе Севастополя.
            Такой темной ночи, несмотря на ясную погоду,  я никогда не видел, наземных ориентиров  не видно, на цель выходили по приборам и штурманскому расчету.
            Когда наносишь удары по населенным пунктам, да еще в условиях плохой видимости, не видя целей, потери среди гражданского населения неизбежны – таково жестокое лицо современной войны. В подобные моменты, вспоминая о вас, я  думаю: хорошо, что вы живете в великой стране под надежной защитой обороны, я бы сошел с ума, если бы знал что  Лейпциг, где находится моя семья, бомбят.
            Мы сели в Саки без происшествий,  но три остальных экипажа пока не вернулись. На подходе к крепости Мильх указал мне на  сильный огонь зенитных пулеметов, и я отвел самолет в сторону и набрал безопасную высоту четыре с половиной километра, на которой Хейнкель стал полностью недосягаемым. Могли ли остальные экипажи попасть под огонь с земли или подвергнуться над морем атаке ночного истребителя – мы только гадали, связь прервалась со всеми тремя самолетами, в начале я  даже думал, что вышла из строя радиостанция, но Шперлле заверил, что связь работает. Если звено не найдется – это будет самая большая потеря части с момента прибытия на аэродром Саки.
            День после вылета выдался спокойным как никогда.
 
            Утро выдалось тревожным: подъем в четыре, чашка кофе и бутерброд, холодная вода из колодца быстро привели нас в чувство, выгнав остатки недосмотренных снов. Кстати, мне давно уже ничего не снится, ложусь и проваливаюсь во мрак. Ровно год как я на войне, неужели она затянется  как европейская война двадцатипятилетней давности. Если это так, то она может закончиться также плачевно, терпения у немцев достаточно, но у Германии просто не хватит ресурсов.
            В Крыму  мы летаем небольшими группами, максимум звеном. В 6.45 четырьмя самолетами взяли курс на Семь Колодезей.  Все вернулись обратно.
            12.05.42.
            Ваш Herzblatt!
 
            Сегодня летали в район Керчи, полет заурядный, все вернулись обратно, хотя в  воздухе были истребители русских.
 
            Сегодня с девяти утра, в условиях хорошей видимости, шестью Хейнкелями шли на морские цели в район Севастополя. Охотились за транспортами и кораблями в акватории базы. Чтобы избежать огня зенитной артиллерии, шли на высоте пять тысяч пятьсот метров, попасть с такой высоты в корабль, даже двадцати четырьмя бомбами, брошенными шестью самолетами – случайность. На входе в гавань обнаружили транспорт или корабль на рейде. Мильх сказал, что не попадем, я развернул птичку в сторону порта, в этот момент нас атаковали истребители. Самолет получил повреждения в хвостовой части, стало трясти и уводить в сторону. Сбросив бомбы, я направил машину в сторону  аэродрома Саки. Сели нормально, я ожидал, будет хуже. Звенья все-таки потеряли один борт,  поврежденный зенитной артиллерией на выходе из русской зоны, экипаж дотянул до Сак и остался жив. Группа записала уничтожение одного ивана.
 
            27.05  в 7.30 поднялись с аэродрома Саки тремя Хе-111 и, набирая высоту шесть тысяч метров, в дымке взяли курс на батарею противника  около Севастополя. На цель вышли на меньшей высоте, но без происшествий, удачно, на сколько можно судить, сбросили бомбы и вернулись на аэродром. Есть информация, что не все вылеты сегодня прошли также успешно. Несколько звеньев атаковали русский морской конвой, потери от огня корабельной зенитной артиллерии составили до шести самолетов. Война набирает трагические обороты.
 
            Здравствуйте, мои родные. Пишу вам здоровый и невредимый, хотя еще несколько часов назад, признаться, я сомневался, что остался жив. Сегодняшний день выдался самым трудным из всех, что пришлось пережить мне с начала войны.
             В 13.45 наш экипаж в составе двух небольших групп бросили на  севастопольский аэродром - Херсонес. Мы шли замыкающими первого звена из четырех самолетов на высоте пять тысяч метров, с общей задачей подавить зенитные батареи в районе аэродрома. Следующая за нами пара Хейнкелей наносила удар по стоянкам самолетов. Вначале все складывалось удачно. Благодаря большой высоте и прикрытию истребителей мы смогли преодолеть ПВО крепости и выйти прямо на аэродром, отлично видимый ясным  летним днем. Зенитки почти не стреляли и, не обозначив батареи, Мильх предложил нанести удар прямо по плохо замаскированным самолетам. Херсонес – это единственный крупный аэродром русских в районе Севастополя, поэтому вся авиация обороны крепости сконцентрирована на нем, самолеты взлетают и садятся и замаскировать все просто не возможно. Сбросив две тонны бомб  на стоянку с капонирами, мы убедились, что как минимум один одномоторный  самолет, стоявший открыто, разворочен. Не теряя высоту, сделав круг над обреченным городом, я повел Хейнкель на соединение со звеном, взявшим курс на Саки. Уже на выходе из зоны, контролируемой русскими, наша группа была атакована новыми истребителями иванов. Все атаки происходили с задней полусферы, самолет противника мне удалось увидеть только один раз  на несколько секунд, когда русский обогнал Хейнкель, тут же уйдя в сторону. Как потом рассказал Шперлле, вначале стрелки не предали значения приближающимся точкам, приняв их за собственное сопровождение. А когда остроносые истребители открыли по нам огонь, было уже поздно. Пока стрелки огрызались, я пытался: и маневрировать в стороны со снижением, и наоборот: лететь прямо, все было тщетно. Мы совсем потеряли остальную группу, оказавшись отрезанными от своих. Не знаю, атаковал нас один истребитель или несколько, но бой продолжался несколько минут. Заход за заходом враг повреждал нашу птичку. Обороты  обоих Юмо упали, не смотря на значительное расстояние между левым двигателем и остеклением пилотской кабины, ее стекло забрызгало горячим маслом, никогда не думал что такое возможно на бомбардировщике. Самолет истекал маслом как раненый зверь истекал бы кровью. Я был удивительно спокоен, осознав, что мы находимся над контролируемой Вермахтом территорией, а под нами расстилаются приемлемые для вынужденной посадки поля. Самолет тянул на север с небольшим снижением. Мне показалось, что задние пулеметы перестали стрелять. Наверное, отстал! В этот же миг я ощутил новые попадания по корпусу бомбардировщика.  Начав маневрировать, я обнаружил, что Хейнкель стал неуправляемым. Никаких усилий на руле не хватало не только, чтобы  отклонить самолет в сторону, но чтобы удерживать его просто в горизонтальном полете. Не смотря на выкрученные триммеры Хейнкель начало затягивать в пикирование. Поняв, что больше не контролирую машину, я посмотрел на высотомер – менее шестисот метров, медлить нельзя, так можно бороться  и до самой земли. Я скомандовал экипажу «покидание» и, привстав, потянувшись за ручку, сбросил аварийный люк. Последнее что я видел, выбираясь наружу, это как Мильх открыл свой аварийный люк и приготовился нырнуть вниз. Мы переглянулись, выражение его лица напоминало  человека, собирающегося прыгнуть в ледяную прорубь, наверное, и моя  физиономия имела вид не  героический, но смеяться друг над другом времени не было. Неуправляемая машина, несмотря на отклоненные полностью триммеры, продолжала опускать нос, увеличивая скорость пикирования. Первый раз в жизни я вынужденно покидал самолет. Неуклюже  выбравшись из пилотской кабины, я прополз почти до кабины верхнего стрелка, Шперлле был еще на месте, мы оба скатились на заднюю кромку левого крыла. Скользя на масляном пятне, я съехал назад и оказался в свободном падении. Парашют раскрылся не сразу, нервно выкручивая стропы, наконец, добившись полного раскрытия купола, я смог осмотреться. В воздухе было еще три оранжевых парашюта, а где остальные?
            Мы приземлились недалеко от Черного моря, почти на пляже, в нескольких сотнях метров от упавшего самолета, и пошли навстречу друг другу. Нас было трое: я, Мильх и Шперлле. Мы обнялись, как люди  только что удачно избежавшие смерти, и направились на поиски стрелков. Фукс лежал лицом вниз рядом с погасшим куполом, он не двигался. Мильх перевернул товарища на спину, он был мертв. Большая лужа крови под телом и раскрывшийся парашют свидетельствовали о том, что нижний стрелок был смертельно ранен еще в самолете, из последних сил он смог покинуть падающую машину, но тут же умер от ран и потери крови.  Майера нигде не было. Шокированные смертью товарища, прошедшего с нами год войны,  мы молча дошли до останков самолета. Тело бортового стрелка находилось внутри покореженного фюзеляжа, он был мертв, причем пулевые ранения  подтверждали, что шансов на спасение у него не было. Русский истребитель убил двух стрелков еще в самолете. А ведь полчаса назад все были живы, и я закономерно считал сегодняшний вылет самым удачным с момента нашего прибытия на Восточный фронт.
            Подобранные тыловыми частями мы были направлены в расположение своей группы.
            30. 05. Ваш Herzblatt!
 
            В момент приземления я сильно ушиб обе ноги, но почувствовал это только утром следующего дня, когда еле смог подняться с кровати. Осмотрев мои ноги, хирург заверил, что боль скоро пройдет, дав мне легкую дозу кокаина.
            Мы похоронили товарищей с болью и скорбью. Когда экипажи не возвращаются совсем, еще есть надежда, что они живы, по крайней мере, ты не наблюдаешь их гибели, здесь же видишь смерть во всем обличье.
             Потеря самолета и двух членов экипажа держит нас на земле. Признаюсь: мы рады передышке. Несколько часов в день нежимся на пляже как гражданские. Здесь не такие красивые пейзажи как в Элевсине и море несколько холоднее, чем в Сароническом заливе, но все равно это огромное удовольствие – лежать на песке, остановив время и войну.
             Полуостров, где находится наш аэродром, бывшая земля готов. Ходят слухи, что после успешного окончания войны его включат в состав Рейха, как земли германцев. Курорты Крыма хороши летом. Пользуясь вынужденным бездельем, нам удалось совершить несколько путешествий в глубь полуострова в качестве туристов. Особенно запомнился ландшафт   между  Севастополем и Бахчисараем. Еще весной неоднократно пролетая над данной областью, правда все время на приличной высоте, я обратил внимание на группы  повторяющихся симметричных скал, похожих то ли на плывущие огромные корабли, то ли на возвышающиеся крепости. В один из погожих дней рано утром мы выехали из Сак и через несколько часов попали в Бахчисарай, где взяли странноватого проводника-мусульманина, возможно местного турка не говорящего по-немецки, но рекомендованного лейтенантом Францем. Отъехав от города километров на пятнадцать, мы оказались рядом с чистым источником, бьющим прямо из огромной скалы, напоминающей  циклопа. Затем, оставив машину, пошли в горы и испещренные большими и малыми пещерами. Местные скалы очень податливы и напоминают губку, поэтому их стены имеют огромное количество углублений и даже полноценных пещер и гротов. Прямо в стене острый глаз штурмана заметил останки древней океанской ракушки.
              – Все это когда-то было морем – воскликнул Мильх. Удивительно, ведь мы находимся на высоте почти в километр, откуда здесь взяться океану, это чья-то шутка!  Проводник что-то шептал про шайтана, из его артикуляции и жестов можно было понять, что он считает эти места прибежищем духов.
            Мы сделали привал на обед, причем проводник отказался есть наши запасы, он только пил взятую с собой воду.
            Шперле попытался срезать деревце для костра, но мусульманин остановил его, показав жестами, чтобы то не трогал живые деревья, и сам отправился собирать редкий хворост для нашего огня.
            Не проникшись языческим аскетизмом проводника, мы поглотили прекрасный обед из жареной на костре баранины и местного сыра, а также: прикончили пару бутылок вина.
            С вершины скалы, на которой мы расположились, открывался прекрасный вид на долину с садами и пассиками, с другой стороны  ущелья высились такие же горы, повторяющиеся как башни средневековой крепости. Их отвесность и высота позволяла безопасный прыжок с парашютом, но, после нашего недавнего вынужденного покидания  подбитой машины с трагическим исходом для двух членов экипажа, думать о таком экстремальном приземлении не хотелось.
             Солнце стало клониться на запад. В темноте оставаться было рискованно, поэтому, мы поспешили к машине и с наступлением поздних летних сумерек вернулись на аэродром.
            Вечером я долго не мог уснуть: Афины, теперь Крым, бывший то греческим, то римским, то германским. Все сформировано большой водой – может это и есть свидетельство потопа. Интересно, а наша срединная земля, территория, где стоит Лейпциг, тоже была покрыта водой.
            Севастополь взят, группа перенесла действие в район Керченского пролива, торпедоносцы пока охотятся за русскими кораблями. Похоже, что скоро мы увидимся, нас отправляют в Германию, где должны укомплектовать самолетом и экипажем.
 
            Простите мои дорогие, я был в  нескольких сотнях километров от вас, но так и не смог вырваться хотя бы на сутки.
            Теперь у меня новый Хе-111Н-6, экипаж укомплектован стрелками, Ханс и Георг – совсем молодые необстрелянные мальчишки из Бремена и окрестностей Гамбурга. По сравнению с ними покойные Фукс и Майер казались  воздушными волками. К моменту нашего возвращения в Саки эскадрилью включили в состав 5 Флота, куда нас теперь отправят, есть несколько вариантов: на финский фронт, под Сталинград или в Северную Норвегию. В любом случае нам строжайше запрещено давать какую либо информацию в письмах.
 
            Саки остается нашей базой, но линия фронта продвинулась так далеко вперед, что действовать будем с полевых аэродромов подскока ближе к линии фронта. Мы сделали посадку в Керчи, дозаправившись, пошли через пролив.
            Сегодня  наш первый боевой вылет после падения. Волнуются все, особенно новички, но больше всех я. Наш взлет в 13.30. Когда взлетали, наблюдали редкое явление – грозу. Уже ранняя  осень, но дни такие жаркие, что удивляться собравшейся грозе не приходится. Вначале вылет хотели отменить, но  высокая облачность метров на девятьсот позволяет совершать безопасный взлет и посадку. Громыхающая гроза если бы она оказалась фронтальной позволит нашим звеньям незаметно приблизиться к аэродрому противника, который мы должны штурмовать восьмью бомбардировщиками с высоты три с половиной километра. Но такие погодные условия не могут быть на большом участке, а лететь достаточно далеко. Аэродром,  который суждено нам атаковать, появился внезапно, как будто выскочив из-за горизонта.  Мильх и я были готовы к подобным неожиданностям, уложив две тонны бомб прямо на капониры, со стоящими рядом самолетами русских. После сброса, я крикнул нижнему стрелку, что бы тот взял камеру и снимал результат бомбометания.
            Над целью нас должны были прикрывать Мессершмитты, и действительно, им удалось расчистить пространство, дав нам спокойно выйти на цель, но запас топлива не позволил им сопровождать нас на обратном пути. Когда иваны попытались догнать группу, мы шли плотным строем, огрызаясь очередями пулеметов. Совместными усилиями один русский был сбит, а остальные повернули обратно.  Все же два самолета второго звена нашей группы обратно не вернулись. Кто-то высказал предположение, что при маневрировании самолеты могли столкнуться.  Проявили пленку, не менее пяти русских самолетов, похожих на Ил-2 уничтожены прямым попаданием на аэродроме только бомбами с нашего Хейнкеля, остальные атаковали не менее удачно, так что русским нанесен ощутимый урон, если бы не потеря двух экипажей!
 
            Небо безоблачное, последние теплые дни осени.
            Сегодняшний вылет вышел каким-то сумбурным. Несмотря на малую высоту, бомбы упали в воду мимо цели, на обратном пути попали под обстрел  с земли. Хотя в воздухе господствует наша авиация и союзники, один из четырех вылетевших экипажей домой не вернулся. Новобранцы пока не опробованы в настоящем бою, и, слава богу, война порядком надоела!
    
             Авиация с обеих сторон действует активно, идут крупные воздушные бои с подавляющим преимуществом истребителей Люфтваффе. Пользуясь господством в воздухе, мы постоянно бомбим русские части. Сегодня с Таганрогского аэродрома подскока, утром в 8.15 в условиях отличной погоды звеном из четырех Хейнкелей вылетели на охоту за автодорогами. Действовали уверенно, поодиночке выискивая цели, вначале планировали осуществлять охоту с высоты четыре тысячи метров, но потом я снизился до трех. Русских колонн не нашли, тогда Мильх предложил нанести удар по полевому аэродрому иванов, обозначенному нашей воздушной разведкой. ПВО молчало, мы без труда вышли на их аэродром, представлявший посадочную площадку в поле с возведёнными строениям на краю. Самолетов не обнаружили, возможно, они были хорошо замаскированы. Мы точно сбросили бомбы на  строения и без проблем вернулись обратно. Все звено целое, кому-то из ребят удалось сбить одиночного русского.
 
            На  фронте сравнительное затишье, наша основная база в Крыму – глубокий тыл, да и промежуточные аэродромы, с которых взлетаем на задания нельзя назвать местом, где решается судьба войны. Если бы не вылеты в тыл противника, наша служба схожа со службой заурядного гарнизона в тихой провинции. Смотрим фильмы, иногда выезжаем в театр в Симферополь, вообще отлично проводим дни в хорошо налаженном быту и комфорте.
            Сегодня, чуть взошло солнце, осветившее голубизну осеннего безоблачного неба, в 5.45 пошли на поиск танковой колонны противника, замеченной разведкой в районе Военно-Грузинской дороги, и двигающейся в направлении Моздока. Действовали отдельными машинами. Русских танков не нашли, зато вышли на хорошо оборудованный аэродром. Иваны открыли сильный заградительный огонь, так что пришлось быстро избавляться от груза и бежать восвояси. Русские зенитчики стреляли отвратительно, не смотря на небольшую высоту, порядка двух тысяч шестисот метров, им, на наше счастье, не удалось попасть в одинокий бомбардировщик. Все же, после приземления мы насчитали несколько осколочных пробоин в левой плоскости и хвосте.
 
            Сегодня суббота, на обед дали обычный перловый суп, зато на десерт: яблоки, виноград и пирожные.  В 16.00 началась подготовка к вылету, назначенному на 4 утра, после чего нас отправили спать.
            Ранним утром бомбили  мосты через Терек, помогая генералу Клейсту. Ввиду отсутствия авиации и ПВО противника опробовали бомбометание с малых высот, сбросили четыре тяжелые бомбы с тысячи метров. Без особых приключений вернулись домой.
 
            Пока обученные торпедным атакам экипажи эскадры охотятся за конвоями в водах Норвегии, нас привлекают к транспортным перевозкам.
            Опять летали на атаку мостов. Действуем небольшими группами.
            Все будет хорошо, ваш Herzblatt!
 
            Охотились на автодороги, выполняя работу пикировщиков. С высоты почти в пять километров трудно выбрать цели, поэтому мы снизились до трех, но колонн русских не было, тогда я предложил сбросить бомбы на обнаруженное севернее от района поиска селение, не возвращаться же с подвешенными подарками обратно. Выбрав самое крупное здание в поселке – наверное, бывшую усадьбу русского помещика, а сейчас клуб или совет большевиков, мы сбросили груз.  Бомбы упали с небольшим перелетом на какие-то коровники или сараи, может быть  жилые дома. Сделав  работу,  впервые с начала войны я почувствовал себя неуютно. В Севастополе в результате наших бомбардировок могло пострадать мирное население, и уверен – страдало, но это была  хорошо укрепленная крепость противника с сильным гарнизоном, который надо было подавить любым способом. Жители данной деревни ничего плохого нам не сделали, мы просто избавились от груза, не тратить же бомбы на пустое поле. Но ощущение гадостное, надеюсь, что мы разрушили нечто относящееся к власти, а не просто коровники крестьян.
 
            Вылетели в полночь на штурмовку русского аэродрома шестью самолетами. Таких темных ночей я не видел даже над Средиземным морем. Бомбы сбросили не прицельно, иваны организовали отличную маскировку, так что на цель выходили по штурманскому расчету. Я только с третьего раза смог посадить Хейнкель, все обошлось.
 
            Продолжаем поддержку пехотных дивизий на Кавказе. Сегодня ночью бомбили мост в тылу противника. На обратном пути попали в лучи прожекторов. Ощущение пакостное. Маневрируя по высоте и курсу, а также скоростью, мне удалось вывести Хейнкель из-под обстрела.
            После отдыха отправили Ханса за несколькими бутылками местного вина – праздновали счастливое возвращение.
 
             Выполняли транспортную операцию. Я шел на хорошей скорости и оторвался от группы. Не смотря на то, что воздух должны были контролировать три пары Мессершмиттов, уже на подходе к аэродрому посадки наш Хейнкель был внезапно атакован группой истребителей врага, это были «крысы».
            Я отчаянно маневрировал, весь экипаж вел огонь, в нас несколько раз попали, но совместными усилиями нам удалось повредить одну «крысу», иван со снижением пошел в сторону своих. Мы так и не пришли к общему мнению, кто же сбил русского. Второй русский, оставив нас,  последовал за товарищем. С трудом я посадил поврежденную машину, отдав ее в руки местных техников. Все обошлось. Это первая воздушная победа нашего экипажа с начала войны.
 
            Мы настолько привыкли к войне, что писать о ней больше не хочется. Сегодня звеном должны были бомбить русские танки. Вылет вышел сумбурным и мало результативным. Хорошо, что все вернулись.
 
            Здравствуй дорогая!
            У меня все нормально, если за «нормально» можно считать войну вдалеке от родины. Дни стали значительно холоднее, часто дует влажный и пронизывающий ветер вышедший из глубин России, иногда приносящий мелкие крупинки снега. Нам выдали теплое обмундирование, очень спасает присланное тобой бельё. Впереди холодная русская зима, вторая зима на восточном фронте, чувствую, мы застряли здесь надолго, такое же настроение у всех. Сильно никто не ноет, но я вижу, что ребята просто держаться.
             Пока не наступили холода, и погода окончательно не испортилась, в ясные дни наша эскадрилья, точнее, самолеты, не задействованные в торпедных атаках кораблей противника, бомбят боевые порядки русских.  Наше превосходство в воздухе полное, поэтому стараемся действовать с рассвета до наступления темноты, то есть в светлое время коротких осенних суток. Начальство переживает, что с ухудшением погоды авиация не сможет поддерживать наступление, поэтому  использует нас по максимуму.
            Сегодня днем нанесли удар по русскому аэродрому. Мы имели полные данные, собранные утренним авиаразведчиком, включая фотографии. Наш экипаж шел в первой волне подавления зенитной обороны. Справились на отлично. Артиллерия противника замолчала, дав возможность следующим за нами самолетам зависнуть над иванами. Вся группа вернулась без единой царапины.
 
            Здравствуйте, Марта и дети. Я очень скучаю, и если бы не тоска по дому, можно считать, что все хорошо. Вылетов сейчас не много. 10 октября часть бомбардировщиков нашего флота бомбили русский нефтезавод в Грозном, мы не принимали участия.
            Под Сталинградом  будет катастрофа, нашу эскадрилью собираются привлечь туда для транспортных операций. Будем доставлять грузы, и вывозить раненых. Благородная, но не основная работа для бомбардировщика.  Летать  в окружение нам еще не приходилось.
            Вот уже несколько дней пытаюсь выдавить хоть несколько строк, чтобы закончить письмо, когда неожиданно пришла радостная весть: нас переводят в Европу, кажется в Италию, возможно, мы скоро сможем увидеться.
 
             Пишу из Италии, наш аэродром недалеко от Гроссето, жаль, что не получилось попасть домой даже на несколько дней. Томми и янки что-то затевают в Алжире, поэтому почти все группы «Львов» собраны на западном побережье Италии.
            У нас некоторые кадровые изменения. Командира группы Бейлинга перевели в другую эскадру, теперь у нас новый командир: капитан Теске.
             На днях он вызвал меня к себе, объявив, что мной заинтересовался только что назначенный командиров всей эскадры майор Клюмпер. Вернер Клюмпер – это легенда морской бомбардировочной авиации. Его тактика атаки конвоев в вечерних сумерках «щипцами» плотным строем постоянно маневрирующих самолетов с малых высот и разных направлений вошла в учебные пособия.  Он разработал целую науку, рассчитывающую высоту, скорость, и время атак исходя из высоты волн, облачности и фаз луны. Клюмпер не был чужаком, о майоре знали все,  многие знали его лично, ведь он руководил авиашколой в Гроссето, где переучивались наши торпедоносные экипажи, но я, специализирующийся не на торпедных, а бомбовых атаках, его никогда не видел. И вот, ознакомившись с моей летной книжкой, в которой значились пятьдесят шесть боевых вылетов за полтора года войны, сам командир вызвал меня в штаб.
            Первое впечатление, полученное от общения с майором Вернером, было скорее отрицательным. Клюмпер показался мне эдаким самонадеянным или даже самовлюбленным нацистом, отпускающим колкие шуточки по любому поводу. Он мой ровесник, но, начав службу еще в начале тридцатых, он, в отличие от меня, значительно продвинулся по карьерной лестнице. Признаюсь, возможно, скрытая зависть не позволила мне оценить командира по достоинству. Несмотря на шутливое высокомерие, майор выглядит  умным человеком, и,  безусловно, экспертом в своем деле.
            Предложение командира стало для меня приятной неожиданностью. Он переводит меня в штаб, недавно созданный, точнее -  реформированный в Гроссето. Вначале он предложил сделать мне это лично, но я настоял, что хотелось бы перевестись со всем подготовленным экипажем, и Вернер согласился. Так что теперь мы зачислены в штабную эскадрилью своей  эскадры. Обычно в штаб  переводят для стажировки, с последующим назначением на командную должность, не исключено, что меня повысят в звании, и поставят командовать звеном или даже эскадрильей.
            Остальной экипаж не слишком разделяет моего приподнятого настроения, руководствуясь принципом, что от начальства надо быть подальше, так что, ребята восприняли перевод с покорностью обреченных.
 
            Мы живем в трех километрах от города в палатках, разбитых под соснами недалеко от летного поля. За нами живописные холмы, впереди – аэродром. В связи с переводом в Гроссето всей эскадры аэродром переполнен. Городок небольшой, почти правильной круглой формы, обнесенный шестиугольной крепостной стеной,  что делает его прекрасным ориентиром. Наш быт скорее напоминает хозяйство туристов, все же Италия – не Россия, во-первых: тут значительно теплее, во-вторых: мы находимся на территории союзников, и если что нам и угрожает,  так только стать мишенью возможные воздушные атак противника.
             Все наши Хе-111, включая штабную эскадрилью – торпедоносцы, но поскольку ни я, ни Мильх не успели пройти обучение торпедным атакам «по Клюмперу»,  командир Вернер использует нас в качестве обычных бомбардировщиков.
            На днях эскадра совершила удачный налет на караван у алжирского побережья, потопив корвет и транспорт, мы не участвовали. Но сегодняшней ночью должен состояться первый боевой вылет нашего экипажа в составе штабной эскадрильи. Большое количество самолетов, задействованных против наших сил, оставляют нам возможность только ночных полетов. В отличие от торпедных атак, наш экипаж отлично подготовлен к ночным полетам над Средиземным морем.
            Поднявшись с аэродрома в пятнадцать минут первого,  шесть самолетов штабной эскадрильи взяли курс на Сбейтлу, в районе которой находятся склады войск боевого командования противника. Ночь безоблачная, но очень темная. Темная ночь хороша для жуликов и влюбленных, а еще луна хороша для бомбардировщиков, потому что можно не опасаться истребителей, но выход на цель вслепую исключает точное бомбометание и не позволяет оценить последствия.
            Пересекая береговую черту Туниса, поправляю шноркель, и чувствую, как капли пота стекают с лица на шею. Сбитый над сушей экипаж имеет большие шансы выжить, чем сбитый над морем, но море пока ничье, а здесь неприятель. Все же я рад, что покинул Восточный фронт и оказался в привычной для нас с Мильхом и Шперлле обстановке сорок первого года. По крайней мере, англичане не расстреляют сразу, а отправят в лагерь со сносными условиями далеко от войны и смерти. Нет, о чем я думаю – летчик бомбардировочной авиации Рейха, о лагере для военнопленных, неужели я готов поменять его на Гроссето, нет, будем сражаться!
            Мои размышления прервал Мильх, мы на расчетном боевом курсе.
            Сбросив две тонны бомб с высоты в шесть километров каждый из шести самолетов, взял самостоятельный курс на базу. Скорее всего, мы с Мильхом никуда не попали.
 
            Вчерашняя ночь была одной из самых трудных. Поднявшись в воздух в 2 часа 30 минут всего одним звеном из трех Хе-111 мы взяли курс на побережье Алжира, собираясь нанести внезапный удар по порту. Всего три самолета и темная ночь должны были сделать удар с высоты в пять километров внезапным, мы понимали, что у англичан там сильная зенитная оборона, и времени на второй заход не будет. Уже на половине пути погода резко ухудшилась, внизу разыгрался  шторм и шел сильный дождь. От непогоды нас спасала высота, но видимость была минимальной, горизонт не просматривался, звено разошлось, каждый должен был принять решение следовать вперед или развернуться. Такого напряжения я давно не испытывал. Внизу темная мгла сплошной облачности, сверху блеклые едва просматривающиеся звезды. Я не о чем не думал, и вообще старался не смотреть за остекление кабины,  только постоянно переводил взгляд:  авиагоризонт – курсоуказатель – вариометр – скорость – высота – компас. Остальной экипаж мрачно молчал, словно мы приближались к воротам ада. На Алжир мы вышли третьими с некоторым опозданием,  зенитная артиллерия порта вела беспорядочный заградительный огонь в черное небо. Бомбы сбросили наугад, поскольку даже в прицел что-либо увидеть не получилось, хотя я снизился до четырех тысяч метров, по этой же причине можно было не опасаться огня с земли.
            Пока мы разворачивались на обратный курс, погода внезапно улучшилась. На востоке начинала всходить еще не розовая, а  бледно-зеленая заря. Держа её чуть правее я взял направление на Италию. Резкое улучшение видимости позволило подняться ночным истребителям англичан, бросившимся за нами в погоню. Поскольку два других самолета звена оказались далеко впереди мы стали единственной мишенью.  Как всегда я старался отчаянно маневрировать, бросая самолет из стороны в сторону и стараясь оторваться снижением. Это не помогало, и Хейнкель продолжал получать попадания одно за другим. Бой продолжался около получаса. Экипаж отчаянно отстреливался, и я понимал, что боезапас стрелков скоро закончиться. Спокойный как слон, я тянул в сторону итальянского берега, чувства обреченности не было, я просто не задавался вопросом: чем это все закончиться, а делал свою работу, впереди было спасение или смерть.
            Ханс сообщил, что Георг ранен, таким образом мы лишились бортовых пулеметов. Шперле удалось подбить один самолет, приблизившийся к нам слишком близко, этого я не видел, но Ханс утверждал, что одномоторный истребитель, похожий на Спитфайр, загорелся и упал в море. На короткое время атаки прекратились, затем англичане перегруппировались и возобновили атаки. 
            Хейнкель стал рыскать по крену, число повреждений было огромным, перестали работать часть приборов, хорошо, что рассвет позволял пилотировать визуально, остекление кабины было разбито, удивительно, но нас с Мильхом  даже не поцарапало. Самое ужасное в сложившейся ситуации было падение мощности правого Юмо. К этому моменту я снизился до одной тысячи метров, но тянуть через море на одном двигателе было авантюрой. Оценив нашу с Мильхом невредимость как знак свыше, я рискнул имитировать падение, снизив самолет почти до бурлящей воды. Я понимал, что для последующего набора высоты имею только полтора двигателя, но выхода не было. Наконец слишком отдалившиеся от базы англичане отстали, а через некоторое время показался берег. Посадка была ужасной, не дотянув до аэродрома, я, предупредив экипаж занять безопасные места, грохнул почти неуправляемый самолет на первую подходящую площадку. Затем последовало несколько секунд скрежета и рывков и, наконец, все стихло. Помогая  раненому Георгу выбраться, мы покинули развороченную машину. Все были живы. Бортовой стрелок ранен в бедро и сильно страдал. Накладываю на рану пластырь, достаю из  аптечки  шприц с двухпроцентным раствором кокаина, я не умею колоть, руки трясутся, даю шприц Мильху. Бомбардир колет уверенно, как доктор. Стонущий от боли Георг успокаивается, в его глазах  застывает блаженство.
            Забирая все самое ценное, бредем в сторону замеченного поселения. Шперлле и Ханс, как самые молодые члены  экипажа танут раненого. Идти около километра, но измученные долгим трудным полетом, боем и посадкой мы совершенно не похожи на спортсменов. На ходу мне приходит глупая нелепая мысль: хорошо, что в нашем экипаже нет живого львенка-талисмана, кто бы его сейчас тянул.
            Наконец  вышли к людям, к нам подбежал фермер, на ломанном итальянском, больше жестами я попросил его вызвать любые военные власти или полицию, а также ближайшего врача, действие кокаина закончилось, и Георг опять застонал от боли.
            Сегодня мы вернулись в Гроссето, и после отдыха я смог написать вам, что жив и невредим, несмотря на войну.
             До встречи!
 
            Черт! Война становится все напряженней. Сегодня ясная ночь – полная противоположность, той, крайней, в которую нам еле удалось улизнуть. Штабное звено, включая наш экипаж, летало на разведку в район перевала Кассерин.
            Рана Георга оказалась не столь ужасной, осколок удалили без госпитализации, и парень может летать. Молодец, он не испытывает страха после ранения и рвется в бой.
            Полет в одну сторону выдался спокойным, но над Африкой мы попали под сильный огонь артиллерии, осколками разорвавшегося снаряда частично повредило лобовое остекление, Мильх и я целы, как будто родились заговоренными.
             Когда ушли от огня зениток, используя хорошую видимость, нас атаковал одиночный ночной истребитель. Англичанин вел прицельный огонь по верхней кабине стрелка-радиста. Осколком оторвавшейся обшивки задело Шперлле. Ранило не глубоко, но в глаз, что само по себе неприятно.  И в полете, и уже после приземления Шперлле продолжал причитать: что он потеряет глаз. Осмотревший его доктор щипчиками вынул осколок, сказав, что все обойдется. 
            Сегодня штаб потерял два экипажа.
            Ранее Шперлле неприятное, но не серьезное, глаз цел, некоторое время ему просто придется посидеть на земле. Теперь в нашем экипаже новый радист – Ханзен. Он не новичок, но сегодня состоялся его первый вылет с нами. Летали  звеном в район Тебессы, утром при свете. Благодаря сложному маршруту нам удалось избежать огня зениток и истребителей британцев.
 
            Зима закончилась, если зиму в Италии можно считать зимой. Будучи на земле я ни разу не одевал присланные тобой рукавицы. Мы с Мильхом и Шперлле с ужасом вспоминаем первую зиму, проведенную в России.
            Я продолжаю числиться в штабе и пока больше не летаю, так что можете не беспокоиться,  что со мной что-нибудь случиться, если не брать в расчет участившиеся налеты на аэродром. У нас просто нет самолетов, на всю эскадру не наберется и пятнадцати машин, что же говорить о штабе. Мы хорошо потрепали британцев, топя их транспорты, а ами хорошо потрепали нас, сбивая Хейнкели «Львиной».
            Мы продолжаем жить в палатках, весь штаб: пилоты, техники. Мягкий климат Италии позволяет существовать без капитальных строений. Когда дует редкий холодный ветер, врач рекомендует пить крепкий горячий чай с лимоном  без сахара – приятный согревающий напиток.  Недалеко от штаба растут два молодых дуба, между которыми мы натянули желтый маскировочный чехол, используя его вместо волейбольной сетки. Теперь каждый день проводим по нескольку матчей для поддержания физической формы.
            С потерей Туниса линия фронта вплотную приблизилась к Италии,  налеты на Гроссето заставили  наш Штаб и две Группы перелететь на юг Франции. Теперь мы на аэродроме Салон в сорока пяти километрах от Марселя. Ах, марсель, Марсель – гастрономическая и портовая столица Франции. Очаровательный город, романтичный, но грязный. Несколько десятков километров – не расстояние для молодости, каждые выходные Ханс, Георг и Шперлле проваливаются  в его глубины. Мы с Мильхом, как добропорядочные семьянины стараемся оставаться в Салоне, тем более что в Марселе небезопасно.
 
            Сегодня мы возобновили вылеты. Воспользовавшись туманом над Тирренским морем, после обеда нас отправили смотреть цели на Сицилии. Провели разведку с высоты в четыре с половиной километра и благополучно вернулись обратно.
 
            В безоблачную погоду мы можем себе позволить только ночные вылеты. Я выспался  и решил написать вам коротенькое письмо, что у меня все нормально. Сегодня в три часа ночи летали на бомбардировку аэродрома на Сицилии. С первыми лучами были над целью. Британцы  численно превосходят в воздухе, но мы благополучно удрали.
            Вместо того чтобы обучаться торпедным атакам и получать повышение, нас регулярно бросают в бой из-за вторжения на Сицилию.
 
            Сегодня состоялся мой шестидесятый боевой вылет, и он запомнился. Чтобы избежать ненужных потерь, нам предписано совершать полеты над Сицилией на большой высоте. Над островом мы оказались в шестом часу утра, когда летнее солнце уже встало над горизонтом. Чтобы лучше сфотографировать продвижение противника, а также ситуацию в Мессинском проливе с потопленными железнодорожными паромами, я принял решение снизиться с пяти тысяч четырехсот метров до трех километров, и тут же об этом пожалел. С земли открыли ураганный огонь. Один из снарядов крупного калибра разорвался прямо по курсу, несколько зенитных зарядов угодили в фюзеляж и крылья. Все были живы, дав команду надеть шноркели,  я начал набирать положенную высоту, пытаясь уйти из-под огня. Мы вырвались и на поврежденном самолете заковыляли  в сторону французского берега.  Гидросистема выпуска шасси была перебита, давление упало ниже четырнадцати атмосфер и продолжало уменьшаться, стойки не выходили, не помогала также ручная помпа. Предвкушая прелести посадки на «живот», я вдруг вспомнил о возможности аварийно выпустить шасси тросом. Хорошо, что братья Гюнтер позаботились о тройном дублировании системы выпуска.  Я никогда  не выпускал шасси вручную тросовой проводкой, механизм работал исправно, все получилось, и  мы благополучно приземлились.
 
            Здравствуйте, мои дорогие! Я все думаю, как интересна судьба. За время службы я встретил много интересных людей: пилотов, инженеров, командиров, добившихся выдающихся результатов, бесстрашных и умных. Ни один из них не считает что война – это хорошо, и, тем не менее, они сражаются, выполняя приказы. Если бы не война, интересно, все эти люди состоялись бы в качестве гражданских, став такими же блестящими специалистами в мирных профессиях. Думаю да! Мильх, например, собирается быть юристом, а Шперлле – инженером, но превратности судьбы сделали из нас авантюристов, летающих по миру, убивающих других и погибающих. Век на войне очень короток. Я - переросток, задержавшийся в лейтенантах, в моем возрасте командуют эскадрами или сидят при штабах. А я все летаю, о чем, кстати, не очень жалею. Я просто выполняю приказы, не неся никакой ответственности за содеянное, ни за победу, ни за поражение, разве что за судьбу самолета и экипажа. Вот и нынешней ночью, тридцать минут первого нас подняли по тревоге, что является редкость в бомбардировочной авиации, учитывая расстояние между базой и Сицилией. Все закончилось хорошо.
 
            Опять в три часа ночи летали на вражескую батарею, дымка не помещала.
            Дела на Сицилии развиваются не очень хорошо, возможно мы потеряем остров. Сегодняшней ночью наш экипаж разбомбил мост на реке Симето, чтобы хоть как-то задержать противника – слабое средство. Ночные вылеты вошли в систему, вылетаем и возвращаемся в одно время, днем отсыпаемся. Ночь или очень раннее утро спасает нас от истребителей и огня зениток, но и наши действия вряд ли наносят противнику серьезный урон.
            Спасибо за конфеты. Больше не присылайте, ешьте сами. Главное наше удовольствие в Салон-де-Провансе – это избыточная гастрономия, кухня отменная.
 
            Выполнил еще два рутинных вылета: утром  в качестве транспорта для эвакуации раненых, а ясной ночью следующего дня - на разведку. В первом вылете при посадке на незнакомый аэродром сильно повредил шасси. Аэродром, выглядевший сверху ровным полем, оказался перекопанным  бомбами союзников, одна из шин на пробеге лопнула, наехав на осколок, и самолет сильно развернуло, подломив стойку. Это происшествие, не смотря на то, что все целы, могло сыграть злую шутку. Мы думали, что теперь останемся на острове, и будем отходить в Италию вместе с наземными войсками. Нежелание попасть в плен оказалось сильнее обстоятельств, совместными усилиями мы смогли за пол дня починить машину и вернуться на базу, где механики просто заменили вышедшие из строя детали. Второй вылет прошел без приключений. Так что ваш отец – молодец!
 
            Наши дни быстротечны, а ночи длинные. Днем короткий сон, зато ночные часы целиком посвящены бомбардировочным вылетам или штабной работе. Бывает  днем, спрятавшись от жары под кроной деревьев, расстелив жесткую парашютную ткань прямо на траву, придаюсь чувству полной безмятежности. Кажется, что ночь никогда не наступит, а далекая гражданская жизнь вот-вот вернется в повседневное житейское русло. Но неотвратимо наступает новая ночь, несущая напряжение непредсказуемостью своего окончания. Что ждет нас в ясной темноте летней итальянской ночи, все ли вернуться обратно?
            Постоянное недосыпание заставляет сидеть на таблетках помогающих преодолеть усталость, их выдает эскадренный доктор, главное не принимать их слишком много.
            За короткую июльскую ночь, когда активность Спитфайров и Лайтингов минимальна,  надо успеть преодолеть длинный водный участок, сделать свое дело и успеть вернуться обратно.
            Сегодня вылетели поздно, в 4.30 утра,  уже начинало светать. Набрав четыре тысячи метров, держа курс на юго-восток над водной гладью, невольно залюбовался потрясающе красивым рассветом. Солнце еще не показалось, но весь горизонт уже осветился поднимающимся светилом, в этом свете были все цвета радуги от фиолетового через зеленый до оранжевого. Никакие искусственные краски не могли передать таких насыщенных тонов и полутонов.
            – Красиво! – я указал рукой сидевшему рядом Мильхе.
             –Да – кивнул в ответ бомбардир.
            Мы еще несколько минут любовались рассветом, будто были на воздушной экскурсии.
            – Интересно – прокричал товарищ: - сколько наших увидят эту красоту сегодня в последний раз.
            Я промолчал.
            Сегодня один из самолетов нашей эскадры не вернулся на аэродром, экипаж пропал без вести.
 
            Новости из Сицилии неутешительные. Все наши аэродромы, включая тот, с которого мы чудом улетели только благодаря своему безудержному желанию и самоотверженности местных механиков, захвачен союзнической коалицией, воюющей против нас.  Теперь любое истребительное  прикрытие осуществляется с Сардинии, а это лишние литры топлива, потраченные на перелет «велосипедистов»,  Мессершмитты могут меньшее время находиться  над полем боя. Это окончательно загоняет нас в угол. Теперь, совершенно определенно, летать можно только ночью.
 
            Сегодня в час ночи взяли курс на Сицилию, чтобы нанести удар по складам неприятеля, продолжающего сгружать войска и технику с транспортов на берег.
             Погрузившись в полный мрак июльской ночи, мы медленно набрали четыре тысячи метров. Под нами  море, расстилающееся до ночного горизонта, ярко зеленое днем, сейчас оно выглядело чернильно-синим, с высоты в темноте невозможно понять есть ли волнение или штиль.  Наконец, через несколько часов утомительного полета впереди показалось побережье Сицилии, характерное своими гористыми резкими очертаниями потухших вулканов и так отличающееся от равнин южной Франции. Остров-вулкан, да, там действительно сейчас жарко, даже ночью.
            Сделав дело, экономя топливо и одновременно уходя от возможного огня корабельных  и наземных зенитных батарей, мы повернули  обратно. Начинало рассветать, впереди  еще один рутинный день отдыха, волейбола, подготовки к следующему вылету, день, украшенный хорошей французской кухней, но испорченный тоской по дому. Сегодня эскадра не имела потерь.
 
            Печальный факт, но нам приходится атаковать свои же бывшие аэродромы на Сицилии. Мильх – философ, он считает, что нет ничего постоянного, а значит и «своего» не бывает. Остается с ним соглашаться, и, поправив жесткий парашют, любоваться звездами в ясном небе. Лететь долго. Наверняка союзники засекут нас радарами. Сегодня мы крадемся на трех с половиной километрах. Термометр показывает за бортом минус пятнадцать - какая поразительная разница  на земле жарко даже ночью, а в каких-нибудь нескольких километрах выше – холод настоящей зимы.
 
            Жара уже порядком надоела. Как несовершенен человек! В России в холодную и сырую погоду мы бы мечтали оказаться в подобных условиях, а здесь мечтаем о прохладе. Хорошо, что мы летает только ночью, истребителям  хуже. Иногда днем стоит такая жара, что видно как над пологими холмами поднимается раскаленный воздух, в такие минуты мы прячемся под редкими деревьями. Много неудобств доставляет пыль Сахары, приносимая ветром из-за моря. Она забивает глаза и ложиться толстым слоем на приборную доску, так что предполетная подготовка у нас заканчивается протиркой кабины. У нас все в порядке, но сегодня не вернулись два экипажа, проводившие атаку кораблей противника, есть сведения, что один самолет упал, и люди погибли, экипаж второго Хейнкеля, скорее всего, был подобран британцами, теперь для них все закончено – плен!
 
            Сегодня состоялся мой семидесятый боевой вылет, с чем мы друг друга и поздравили после возвращения. Это не много, те, кто начали войну в сорок первом, уже имеют за плечами и по сто пятьдесят и больше, но на все есть свои объективные причины и божья воля.
 
            Командир Клюмпер начал натаскивать меня на летного командира – собственно, для чего и перевел в штаб. В остальном, все спокойно, если не считать что оборона Сицилии  закончится нашим поражением. Ночью опять бомбили союзников на подступах к Палермо. Мы особенно отличились, разрушив мост на реке Орето.
 
            Сегодня ночью бомбили аэродром. На обратном пути имели короткую стычку с истребителем. Я его не видел, но стрелки открыли огонь. Дав команду прекратить огонь, я резко развернулся, и ушел в ночную темноту со снижением,  развив достаточную скорость, истребитель потерял нас во мгле. Все обошлось.
 
            Здравствуйте мои родные.  Мы все шокированы ковровыми бомбардировками противника. Я сам работаю в бомбардировочной авиации,  конечно и от наших бомб могло страдать гражданское население. Самый крупный город, который доводилось атаковать мне лично – это русская крепость Севастополь. Иногда нам приходится бомбить цели, находящиеся в небольших населенных пунктах, но все же мы стараемся атаковать войска, военные объекты или коммуникации, а не сбрасывать орудия смерти и разрушения в центры густонаселенных городов. Когда-то я писал Вам, что счастлив жить в сильном Рейхе, зная, что моя семья никогда не попадет под бомбовые удары вражеских самолетов, теперь уже ясно, что я наивно ошибался. Кольцо сжимается и чем все закончиться – не известно. Вы пишите, что Лейпциг  не бомбят, надеюсь, что так и будет.
            У нас  затишье. Потеряна не только Сицилия, но и половина Италии. Эскадра борется с  морскими доставками от Алжира до Италии, но успехи наши незначительные, а потери растут. За меня можете не волноваться. Я больше занят штабной работой и обучением редкого пополнения. Вернер держит слово, и скоро меня должны перевести на командную должность в другую эскадру. Жалко расставаться с ребятами, особенно с экипажем, к тому же я приобрел привычку к французской кухне.
 
            Вернер сообщил, что меня переводят командиром звена в одну из эскадрилий Третьей группы Третьей бомбардировочной эскадры, и возможно после стажировки повысят до командира эскадрильи. По пути я обязательно заеду домой. После завтра меня будут провожать все приятели: Шперлле, Мильх, Ханс, Георг. Придут офицеры штаба и даже сам Клюмпер. По этому поводу я заказал столики в одном из ресторанов в старой части города. До скорой и желанной встречи.
 
            Прошел уже месяц после нашего расставания, а я все еще нахожусь под впечатлением домашнего уюта и вашей любви. Я не встречал ни одного солдата, который бы еще хотел воевать, но пока война продолжается, мы должны оставаться на своих местах.
            Новое место – аэродром Грислинен в Восточной Пруссии. Здесь  формируется и проходит обучение моя новая группа, состоящая как из зеленых новичков, так и из довольно опытных пилотов 88 Юнкерсов. Командир нашей группы в звании хауптмана. Чувствуется нехватка личного состава, прибывшие – это уже не те зрелые мужчины, коими комплектовались бомбардировочные части в сороковом или сорок первом году, каким был я, когда впервые попал на фронт. Третью группу переучивают на Хейнкели, не потому, что мой старый бомбардировщик лучше, а потому что он приспособлен к перевозке тяжелых бомб на внешней подвеске, а нас готовят именно к таким операциям. Поговаривают, что с помощью специальной  бомбы можно разрушить плотины на электростанциях  русских. Выбор моей кандидатуры выходит, не был случайным, ведь большую часть войны, сорок три вылета из семидесяти шести я выполнил с двумя тоннами бомб подвешенных к животу. Теперь я исполняю роль звеньевого инструктора, переучивающего пилотов на новый тип. Правда, пока на всю группу поступило только четыре Хейнкеля. Нас полностью обещают укомплектовать в мае.
    
            Я думал закончить войну инструктором, но начальство считает, что пока мы ждем новое вооружение и переучиваем экипажи, командир звена не должен терять боевых навыков.  Я вновь временно на  фронте. Сегодня состоялся мой настоящий экзамен. Я вел несколько звеньев смешанной эскадрильи в ночную атаку на  аэродром. Ночь выдалась темной как никогда. Тьма за бортом и курс на восток. Задачей моего самолета было первым выйти на аэродром и ударом  обозначить цели для остальной группы. В этом была и удача, и роковая ошибка. Первая половина полета  была спокойной и обыденной. Самолет прорезал полуночную мглу, штурман и я сверяли данные навигационных приборов с проложенным курсом. Но когда вышли на цель всего на высоте три тысячи метров, начался настоящий ад. Возможно, что противник обнаружил нас радарами еще на подходе. Огонь прожекторов и зениток взорвал ночь, делая наши шансы ничтожными. Такого сильного огня с земли я не помню ни в одной операции. Мы блестяще выполнили свою задачу, попав прямо в центр летного поля,  и могли уходить заранее проложенным курсом. Но экипажи, вышедшие на цели через пару минут, были обнаружены и попали под шквальный огонь.  Вдобавок  с других аэродромов в вдогонку и наперерез  взлетело несколько ночных истребителей. Уходя из-под огня, наш Хейнкель получил повреждение правого двигателя. Вначале обороты, давление и температура были в норме, так продолжалось несколько десятков минут. Самолет, как живой,  знал, что должен спасти экипаж и тянул  к линии фронта. Уже пересекая эту невидимую роковую для многих солдат черту, правый Юмо внезапно замолчал. Никакие попытки оживить его запуском, переключением магнето и прочими ухищрениям не могли заставить двигатель вновь работать. Мотор отказал полностью.
            Увеличив обороты левого двигателя и зафлюгировав винт неисправного,  я  отриммеровал самолет и выдерживая направление ногами, попытался лететь  без потери высоты. Мы были налегке, а в инструкции самолета указано, что он может лететь без снижения с полетным весом до десяти тонн.  К сожалению написанное не всегда совпадает с реальностью. Скорость медленно падала, и я  оказался перед выбором: держать скорость менее двухсот километров в час, что грозило срывом покалеченного самолета с последующим зарыванием носом, или идти с небольшим снижением, хотя высота и так уже была меньше трех тысяч метров. Я выбрал контролируемое снижение со скоростью один метр в секунду  - это помогло. Такое плавное снижение давало нам минут сорок полета, а значит, шанс был, тем более что постепенная выработка топлива уменьшала наш вес, а значит, оставляла возможность в случае критической высоты выйти в горизонт. Это был самый долгий полет за карьеру. Экипаж вел себя молодцом,  в отличие от моих старых приятелей, обычно немногословных в критические минуты, моя новая семья старалась подбадривать друг друга шутками, целиком положившись на мою квалификацию. Штурман также сработал «на отлично». Мы смогли выйти на аэродром и посадить самолет против старта, так как высоты на маневрирование даже с креном пятнадцать градусов  уже не оставалось. После нескольких часов изнурительного полета мы, наконец, смогли выбраться на землю и ждать возвращения остальных. Ночь выдалась не слишком холодной, но меня, избалованного теплом Италии и юга Франции, колотил озноб и я ушел в штаб эскадрильи. Теперь я полноценный фюрер звена, и рассказываю вам это во всех подробностях не для того, что бы напугать, а что бы внушить уверенность, что ваш муж и отец найдет выход из любой ситуации, так что не волнуйтесь за меня.  К сожалению, мы потеряли пять самолетов и три экипажа, скорее всего попавших в плен. Несколько человек были ранены. Группа заявила о двух сбитых ночных истребителях.
 
            Спасибо что часто пишите, благо почта работает хорошо, ведь нас разделяют всего шесть сотен километров. Иногда хочется сесть в Хейнкель, взять курс на Лейпциг и, приземлившись на  поле возле старой рощи, бежать домой, но сделать этого не дает мне армейская дисциплина. Продолжаю переучивать свое звено на Хе-111, летая в качестве ведущего.
   
            Переучивание фактически закончилось, но новые секретные бомбы пока не поступили. Мой экипаж  временно отправлен на передовую, где крайне редко летаем на боевые задания. Сегодня отметил свой восьмидесятый.
 
            Простите, мои дорогие, что я не писал вам больше месяца, но то, что случилось со мной и экипажем не давало такой возможности. Теперь, когда все обошлось, и повода для волнений больше нет, я могу рассказать вам, как оказался на волосок от гибели или русского плена.
            Все началось рутинно, в одну из теплых по-летнему апрельских ночей. Под утро в 4.45 наш экипаж вылетел на задание в составе эскадрильи Хейнкелей разбомбить железнодорожную станцию Здолбунов в неглубоком тылу русских. По пути мы попали в туман, а, поднявшись на три тысячи метров, в облачность и сбились с курса. Не знаю, виноват ли в этом я, или мой новый штурман, но, выйдя из облаков, мы оказались над незнакомой территорией. Пытаясь восстановить ориентировку, мы связались с остальными звеньями, и пошли на встречу. Минут через десять нас атаковало несколько новых истребителей иванов. Один  зашел в хвост и открыл  пушечный огонь с достаточно большой дистанции, позволяющей ему не опасаться прицельного огня наших пулеметов, тем более что он был закрыт как щитом двигателем воздушного охлаждения. Стрелки пытались отстреливаться короткими очередями, но иван методично заход за заходом расстреливал одиночный Хейнкель. Вначале отказал левый двигатель, через некоторое время получил повреждения правый. Я не пытался маневрировать, это не к чему бы ни привело и только ухудшило аэродинамику поврежденного самолета, из последних сил тянувшего нас к предполагаемой линии фронта. Наша птичка получила такие повреждения, от которых должна бы камнем упасть на землю, а самолет каким то чудом держался в воздухе, сохранив управляемость. Но, лишившись главного – тяги, он превратился в тяжелый планер, к тому же не имеющий достаточного запаса высоты. Уже потом, я удивился своему спокойствию. Я даже не искал места для вынужденной, просто упрямо тянул в сторону своей территории, стараясь сохранить каждый драгоценный метр высоты. Внизу под нами появился крупный город, который штурман определил как Луцк. Снизу не стреляли. Продолжая снижаться, мы перетянули город и сели на фюзеляж в нескольких километрах на запад.
            Посадка вышла  на удивление мягкой. Выбравшись из самолета, мы поспешили  к небольшому лесочку, где попытались спрятаться  от возможных преследователей и могли обдумать дальнейшие действия. Падение самолета заметили, и еще до наступления темноты нас обнаружил небольшой вооруженный отряд. Силы были неравные, попытавшись отстреливаться, но, потеряв одного из воздушных стрелков, мы решили прекратить сопротивление. Нас взяли в плен польские бандиты из так называемой отечественной армии – даже оказавшись в лапах русских, мы подвергались бы меньшей опасности, чем в руках польского сопротивления. Нас избили и бросили в круг, видимо решая, что делать дальше. Никто из нас не мог говорить по-польски, правда, некоторые из бандитов немного понимали немецкий язык. Я помню, как все время бубнил, что мы являемся учебным экипажем и выполняли учебный полет – как будто это могло спасти нас от гибели. Я испытывал ужасные ощущения равные истерики, и мои приятели по несчастью  тоже, подобно избитой собаке, каждый прятал голову, прижимая ее к груди и закрывая руками. Счет нашей жизни шел на минуты.
            Посовещавшись и дождавшись темноты, поляки подняли нас пинками, и повели из лесочка, даже не дав похоронить погибшего товарища. Чтобы не раздражать конвоиров, мы старались не разговаривать между собой. Увидев, что неизбежная смерть отодвигается на некоторое время, я взял себя в руки и попытался проанализировать ситуацию. Луцк был захвачен русскими. Но захватили нас поляки, значит мы сели на ничейной территории,  никем не контролируемой. В нескольких десятках километрах мог быть Вермахт, об этом свидетельствовала осторожность бандитов.
            Тем временем нас привели в небольшую деревушку, и закрыли в сарае. До утра нас никто не трогал, а с рассветом мы услышали шум короткого боя, затем все стихло. Мы решили ничего не предпринимать, по крайней мере, пока не будет прямой угрозы. Только к полудню дверь сарая отворили снаружи и внутрь осторожно, с винтовкой наперевес зашел человек. Видя нас, он отпрянул назад и что-то прокричал. Затем несколько вооруженных людей вывели нас на улицу. Увидев их, мы крайне удивились, но совсем не обрадовались, это были не поляки и не русские солдаты, и, конечно же, не немцы. Люди были одеты как партизаны и говорили на языке южной России, который я слышал еще во время службы в Крыму. Нас вывели и один из вооруженных бандитов, наверное - старший, немного говоривший по-немецки, начал задавать вопросы. Поляки разоружили нас,  но не успели хорошо обыскать и отобрать документы. Я расстегнул нагрудный карман и трясущейся рукой протянул бумаги партизану. Впрочем, наша форма не давала двусмысленного намека, идентифицируя нас как германских летчиков.
            Обстоятельства нашего пленения и освобождения стали известны уже потом, а тогда, еще ничего не понимая, мы следовали несколько недель за освободившим и вновь взявшим нас в плен отрядом в юго-западном направлении. Двигались в основном ночами, в светлое время суток, отсиживаясь во всевозможных укрытиях. К нам неплохо относились и даже кормили наравне с остальными скудными лесными припасами, и тем, что  удавалось раздобыть партизанам во встречавшихся селениях. Вооруженных столкновений не было, мы двигались по ничейной территории между русскими и германскими войсками, контролируемой партизанами и бандитами различных национальностей. И только когда оказались в расположении стрелковых частей  СС и встретились с их командиром, смогли понять чудо своего освобождения.
            Нас захватили польские повстанцы и наверняка расстреляли, если бы не случайный отряд украинских националистов, зашедших слишком далеко на север. Впрочем, в другой ситуации, украинцы расстреляли нас с таки же удовольствием, как и поляки, но близость новой угрозы - мощных сил русских заставляло местных националистов искать сближение с бывшим врагом, то есть с нами, в желании объединиться с германским оружием против более страшного коммунистического врага. Мы были отличной разменной монетой в переговорах между повстанческой украинской армией и частями войск «Галиции».
             В конце концов, изможденных, но живых  нас переправили в немецкие части и в мае, спусти месяц после рокового вылета, мы вернулись в расположение 3 Группы 3 Эскадры. Думаю, я остался в живых благодаря вашей любви, и надеюсь, что так будет всегда.
 
            Эскадра заканчивает формирование, пилоты группы переучились на новый тип и мы укомплектованы тридцатью Хе-111. Новых бомб пока нет. В связи с высадкой противника на побережье Франции нас скоро перебросят на запад.
            Мы получили новый самолет, который разбили в первом же ночном  вылете на тыловые склады противника. Эскадрилья нанесла точный удар, но в результате ураганного огня с земли наш самолет получил такие повреждения, что я уж боялся повторения последнего вылета. Нам все же удалось довести почти неуправляемый Хейнкель домой и шваркнуть его о землю уже на краю аэродрома с такой силой, что левый двигатель загорелся. Вытирая потекшую из носа кровь, я еще раз проверил положение пожарных кранов и крикнул всем на выход. Мы поспешили выбраться, и уже оказавшись на земле, в темноте обнаружили, что с нами нет нижнего стрелка.  Помогая и страхуя друг друга, мы бросились к самолету и вытащили безжизненное тело Элена. Предположили, что он мог быть убит зенитным огнем, но врач констатировал смерть, наступившую в результате внутренних повреждений, наступивших от сильного удара. Бедняга не занял безопасного положения при аварийной посадке и вдобавок был травмирован сместившейся бронеплитой.
 
            Я знаю, что вам не сладко, бомбардировщики атакуют крупнейшие центры страны, но мы, находящиеся в тылу в восточной Пруссии не испытываем этого, мы сталкиваемся с противником только в моменты редких боевых вылетов. Сегодня все прошло гладко. Группа заканчивает формирование и скоро нас бросят в настоящий бой, скорее всего – это будет отражение вторжения союзных войск во Франции.
 
            Пишу  из Нижней Саксонии, где остановились  буквально на день. Мы уже приготовились бомбить глубокий русский тыл, но обстановка на фронте вынудила начальство перебрасывать группу в Голландию.   Сейчас громыхает летняя гроза, и в ожидании хорошей погоды сидим под натянутым тентом. Мы и так попали в нее с утра и ели успели сесть. При условии хорошей погоды завтра летим в Венло, где получим новое оружие – управляемые бомбы. Писать больше нечего, я и так написал слишком много, как только буду в Голландии, сразу же напишу.
 
            Очень переживаю за вас, особенно из-за действий авиации.  Хорошо когда твоя страна – сильная держава способная защитить свой народ от таких вот бомбардировок. Раньше я был спокоен за вас, зная, что вы в безопасности и ни один самолет противника не вторгнется в небо Германии. Теперь я советую вам переехать за город к тетушки Эрме.
            У меня все хорошо, из Пенемюнде нас перевели на северо-запад, где я получил должность инструктора. Тренируем экипажи, отобранные из различных  частей, запуску управляемых бомб, месяц подготовки и на фронт. С того самого момента, когда командование направило меня из Голландии в экспериментальную школу, то есть с сентября прошлого года, в боевых операциях я больше не участвую.
 
            Вот уже и рождество прошло, что нам несет январь?  Похоже, что программу тренировок сворачивают, и меня скоро переведут в иное место, куда?
            Правильно, что переехали к тете Эрме, деревню не будут так бомбить. Остается, надеется, что мы не допустим  оккупации Германии.
 
            Вот и наступил Фастнахт, и хотя он не празднуется у нас так, как на юго-западе, я все время вспоминаю нашу семейную поездку в Мюнхен. Как давно это было. Жаль, что нельзя купить детям по «счастливому» пончику.
            Сегодня мы получили приказ готовить самолеты учебного звена к перелету на юго-восток в Чехию.
 
            Позавчера сели в Градец-Кралове.  Со слов нового командира Ханса Хайсе, нас  приписывают к штабу  30-й бомбардировочной эскадры. Стрелки уже рисуют пикирующего орла. Утрясли все формальности и завтра перегоняем самолеты на аэродром Прага-Кбелы. Наша задача сдать технику и ждать приказа. Ходят самые невероятные слухи: нас могут переучить на реактивные Ме-262, а могут и просто отправить в пехотные батальоны. Война стремительно движется к концу, и этот конец буде не в пользу Рейха. Надеюсь что скоро все это закончится и я смогу обнять вас, мои дорогие, и мы опять поедем в Мюнхен на карнавал.
 
            Почти месяц мы топчемся в Праге. Нас так и не переучили на Ме-262, их просто не в состоянии выпустить наша промышленность, все эти слухи о чудо-оружии – сплошная нелепица. Штаб 30-й бомбардировочной эскадры был раньше укомплектован Ю-88, но еще с ноября прошлого года их пересадили на истребители Бф-109, такова реальность, Люфтваффе  не до собственных бомбовых ударов, все летчики брошены на противовоздушную оборону. Поскольку наше звено прибыло в часть на три месяца позже остальных, нас никто не собирается переучивать, просто из-за нехватки самолетов.  Остается только тенятся по окрестностям города, ожидая  решения судьбы и приближения фронта. Ребята мрачно спорят: нас захватят американцы или русские, от кого нам придется защищать аэродром в последнем бою.
 
            Сегодня утром мы получили приказ Хайсе атаковать поезда, прибывающие на железнодорожный узел Зволен, захваченный русскими. Его истребители не могут выполнить подобную операцию, и наше звено – единственная боеспособная часть.
В воздух поднялись в 11 часов дня в условиях безоблачной погоды. Привычным движением я оторвал от бетонки аэродрома наш нагруженный двумя тоннами бомб Хейнкель. Родной гул моторов ласкает сердце, слежу за уменьшающейся на земле тенью бомбардировщика, она несется и как будто радостно пляшет, но на душе муторно. Наши тихоходные бомбардировщики сорок первого года выпуска слишком уязвимы.
            Решили идти на высоте четырех тысяч метров – а это основная рабочая высота вражеских истребителей. Для спокойствия пилотов в воздух подняты два звена Бф-109, они будут расчищать нам дорогу, на сколько хватит  дорогого топлива. Эта нужная мера, в небе даже нет облаков, в которые можно спрятаться, только звенящий прозрачный воздух, необычный для этой поры года.
            Мы не могли выбрать цели заранее и решили действовать по обстоятельствам. Так получилось, что три самолета обнаружили состав в районе Зволена, а мой штурман вывел нас прямо на мост через реку Грон. Истребителей и зениток не было, и я смог еще снизиться. Точным ударом как в учебники мост был уничтожен. Все Хейнкели вернулись домой, так что мы удачно возобновили войну, все лучше, чем в пехотном батальоне!
            Буду стараться писать каждый день, меня радует уже то, что вы на расстоянии всего двухсот километров, я бы позвал вас в Прагу, но боюсь, такое путешествие может быть опасно. Обязательно организую, ваш переезд сюда, и мы снова будем вместе, что бы уже не расставаться никогда.
 
            Война никак не оставит нас, да она и не может этого сделать. В штабе ходят слухи, что из экипажей бомбардировщиков объявлен набор в отряды смертников для разрушения мостов и переправ через Одер. Якобы такие отряды уже сформированы, но еще нужны добровольцы. От нас пока такого не требуют, хотя наши старенькие Хейнкели как раз подошли бы для подобной операции.
            Я недавно проснулся, и сразу решил написать вам. Сегодня ночью бомбили мосты над Одером. Так и действуем в составе одного звена. Когда взлетели около часа ночи, луны уже не было, но безоблачная ночь выдалась светлой. Взяли курс по направлению к Кюстрину. Шли низко, надеясь, что истребители противника будут выше и, не заметя нас на фоне ночной земли. Мы шли замыкающим экипажем, и когда я увидел что три первые машин промахнулись, снизился всего до тысячи метров. Мост, еще недавно оборонявшийся нашими пехотинцами и теперь захваченный русскими, был разрушен, но мы попали под сильный огонь с земли. Выйдя из-под огня, я удостоверился, что все члены экипажа живы и даже не ранены, что было большим чудом, так как в фюзеляж попало несколько зенитных снарядов. Правый двигатель дымил. С большим трудом мне удалось набрать три тысячи метров, после чего пришлось перекрыть подачу топлива в поврежденный мотор и следовать на аэродром. Самолет в очередной раз спас наши жизни.
            Разрушение переправ и мостов – единственный способ как-то задержать русских. Говорят в их армии много монголов и калмыков, творящих страшные зверства. Я очень переживаю за вас, надеюсь, что русские не возьмут Лейпциг.
            Обнимаю, ваш Herzblatt!
 
            Я в порядке. Вчера днем атаковали колонны русских в районе Судет. Несмотря на позднее утро и ясную погоду, нам удалось избежать встречи с истребителями. Благодаря достаточному опыту экипажей, наше звено уже третий вылет обходится без потерь.
            Напишу через пару дней.
 
            Сегодня Прага пережила страшный налет, я радуюсь, что вы еще не приехали, думаю, вам будет безопасней оставаться у тетушки Эрмы. Наш аэродром удалось защитить, правда, большой потерей истребителей, а вот город значительно пострадал. Пролетая, видели множество очагов черного дыма, жаль, красивый город, чем-то похожий на Лейпциг.
            У нас небольшое пополнение. Поступило еще два самолета с экипажами. Начальство собирает все уцелевшие самолеты на оставшихся аэродромах, все, что осталось от Люфтваффе. Теперь у нас два полноценных звена
            Нас продолжают бросать на прикрытие тактических брешей, полеты не поддаются системе, когда есть топливо и нужно закрыть дыру, мы делаем редкие вылеты в помощь штурмовикам. Например, вчера пытались бомбить наступающие танки русских. Колонну мы так и не нашли. Несмотря на отсутствие успехов, вылет можно считать удачным, поскольку он происходил днем, и все вернулись. Буду надеяться, что нам хватит опыта и везения остаться в живых.
 
            Наконец наступил вечер трудного дня. Пять суток мы были прикованы к земле нехваткой горючего. Жалкие крохи топлива идут на заправку ударных самолетов, способных относительно безопасно атаковать плацдармы русских на большой скорости. Сегодня  для нанесения удара по железной дороге в районе Бреслау смогли заправить четыре Хейнкеля из шести. Активность авиации противника была столь высока, что, не смотря на умелые действия нашей расчистки, мы потеряли два экипажа. Для точности бомбометания пришлось вылетать в пять часов пятнадцать минут утра, то есть над целью мы были при дневном свете. Удивительно, но потери нас уже не шокируют, мы привыкли.
            Ощущение тревоги не покидает ни днем, ни ночью. Что будет дальше со страной, с нами: сдадимся на милость победителей, или будем продолжать сопротивление, пока есть хоть малейшая возможность. Я стал часто жаловаться на боли в сердце, доктор сказал, что это нервы и посоветовал успокоительное. Хочется что-либо активно делать, начинаешь упрекать себя за то, что может, не так хорошо сражался! А что мы можем еще, мы и так летаем на задание днем на устаревших машинах, наносим удары и умудряемся возвращаться обратно, правда, не все, чтобы опять вылететь, когда представиться возможность. Остается только идти в пехоту. Еще есть надежда, что-либо еще может случиться, и мы не проиграем эту войну, пусть и не победим, но хотя бы защитим свою землю, свои дома и семьи. Что-то еще может случиться. Если бы не это чувство тревоги, все бы нормально. 
            Целую, ваш Herzblatt!
 
             Сегодня днем удачно атаковали наступающую колонну русских, обошлись без потерь. Летали на юго-восток по направлению на Братиславу в район Малацки. Кольцо сужается.
Прости, но писать больше нечего.
 
            Погода портится, днем авиация  не летала. К половине второго ночи дымка несколько рассеялась, и мы вылетели на бомбардировку русского передового аэродрома.
            Ночью все сглаживается, передвижений  не видно, война успокаивается, и кажется, что летишь в неком нейтральном пространстве, окруженным покоем и тишиной.
            Теперь мы бомбим свои собственные аэродромы, в этом есть одно преимущество – экипажи хорошо знают ориентиры и подходы к цели. Редкие вылеты дают готовиться с особенной тщательностью, а значит избежать необдуманного риска.
            Атака на аэродром вышла отличной, правда оценить результаты нет возможности. Бомбы упали точно на взлетную полосу, а далее, набрав нестандартные четыре тысячи двести метров, мы ушли от хаотичного огня русских, не ожидавших ночной атаки.
            На обратном пути, пролетая линию фронта, видели ночной бой: вспышки огней, направленных в разные стороны, словно какая-то часть держала оборону в окружении. Когда подходили к своему аэродрому – его атаковали бомбардировщики союзников. Нет, война не дает забыть о себе.
            Один из летавших экипажей привез своего пилота мертвым, Хейнкель на вынужденную  посадил штурман, самолет еще можно восстановить, но этим никто не будет заниматься.
            Я люблю вас!
 
            Русские атакуют, мы их бомбим – тщетные попытки остановить наступающую со всех сторон орду азиатов. Сегодня днем летали в район Нойштадта искать продвигающиеся колонны советов. Нашему экипажу удалось выйти на аэродром, захваченный русскими и уничтожить на нем несколько строений и один одномоторный самолет. С высоты в четыре с половиной километра было трудно различить его тип.
            У нас пропало два экипажа, мы долго ожидали в надежде, что Хейнкели вернуться. По последней информации сделали вывод, что товарищи сбиты и сели на захваченной территории, значит плен, если не помогут словаки. Нет, летать днем на Хе-111 – это самоубийство.
    
            Ночью летали  в тыл русских. Ночь выдалась прекрасной, на высоте шести километров встретили рассвет. Встающая заря в неподвижном зелено-голубом воздухе кажется таинством. Обожаю встречать в небе зарождающийся день, первые лучи света внезапно вспыхнувшие из-за горизонта кажутся иррациональной мистикой. Если бы я не разбил Хейнкель при посадке,  вылет можно было считать удачным. Обидно избежать зениток и истребителей противника, но при этом разбить собственный самолет.
 
            Отсутствие у противника большого количества передовых аэродромов позволило нашим немногочисленным истребителям переломить ситуацию в свою пользу. Мы пользуемся этим и почти каждую ночь совершаем вылеты. Взлетаем обычно часа в четыре утра, еще в темноте, чтобы с наступлением светового дня быть над целями, бомбим с одного захода, и разворачиваемся домой, идя на большой высоте стараясь обходить зоны действия вражеских истребителей.
             Сегодня мое сердце сжалось: нас отправили бомбить аэродром Реппен, где у самой линии противостояния базируются истребители русских. От цели до нашего дома оставалось несколько десятков километров. Неужели сюда пришли русские. Я очень волнуюсь за вас, не получая писем целую неделю.
 
            Ухудшение погоды делающее невозможным ночные вылеты, заставило нас подняться в воздух в 9 часов утра. Однако дымка, спрятала нас от вражеских истребителей, позволив нанести удар по железной дороге.
     От вас все нет писем, мысль о том, что между нами находится враг, сводит с ума.
 
             Днем в районе трех часов бомбили автодороги возле Дюрнкрута. Спасает большая высота и хорошо знакомый район. На шести тысячах метров  чувствуешь себя богом, только бессильным богом, который не может развернуть самолет к дому.
 
            Я очень волнуюсь за вас, не получая вестей.
            У нас без изменений, если не считать, что кольцо сжимается все плотнее. Утренняя дымка позволила нам вылететь на атаку колонн противника, замеченных возле Лойдестали.
 
            Я все еще надеюсь, что  вы живы и здоровы, и с вами все в порядке, поэтому продолжаю писать, а отсутствие ваших ответов связываю с тем, что между Прагой и предместьями Лейпцига, господствуют оккупанты. Вот и сегодняшней ясной ночью мы бомбили русский передовой аэродром в районе Бервальде.  Он находится менее чем в ста километрах от места, где находитесь вы.
 
            На аэродроме собрано много машин, их стягивают с фронтовых  аэродромов.
Сегодня ночью бомбили мосты, неудачно. Штаб потерял четыре самолета с экипажами, нам удалось проскочить мимо истребителей и скрыться в темноте.
            Получил запоздалое повышение, с учетом моего опыта, теперь наш борт исполняет роль ведущего, а я – функции командира звена.
    
            Сегодня вел звено на железную дорогу в тыл русских, в надежде обнаружить и атаковать их поезда, перевозящие танки или артиллерию. Шли днем, в условиях отличной видимости на высоте четырех километров. Если бы нас обнаружили иваны, домой не возвратился бы ни один Хейнкель. Нам повезло, не обнаружив поездов, наш экипаж смог вернуть все звено целым и невредимым.
             Пока есть топливо, и летная погода мы летаем  днем, хвала остаткам истребителей, они справляются  в качестве охотников, вылетая впереди нас.
            Силятся зловещие слухи, что скоро падет Берлин. Больше всего гнетет отрезанность от почты. Даже изобилие пищи в виде становящихся деликатесами колбас и окороков не лезет в глотку. Ощущение нереальности происходящего усиливает цветение природы. В садах вокруг Праги цветут  груши и вишни – это кажется нереальным, ведь кругом царят хаос и смерть, состояние неопределенности и неуверенности в ближайшем собственном будущем вгоняет людей в ступор, а природа продолжает жить!
 
            По слухам русские начали штурм Берлина. У нас с рассвета и до полудня стояла дымка при видимости менее пятьсот метров. Ближе ко второй половине дня стало ясно, и в 12.45 я  поднял звено для удара по железной дороге. Раз могу написать вам письмо, значит все прошло гладко.
 
            Ночью и по утрам над аэродромом стоит густая дымка с видимостью менее полутора километров. Вылеты возможны только днем. Сегодня в час дня вылетели прикрывать наши войска, от идущих в наступление русских танков. Знание района и постоянное маневрирование по курсу и высоте позволяет нам избегать встреч с истребителями противника.
 
             В три часа ночи, используя ясную погоду атаковали аэродром противника. Вернулись без потерь. Днем нас собрал Ганс Хейзе, он сообщил, что решением руководства 4-го воздушного флота  штаб 30-й бомбардировочной эскадры на базе которого действовали наши Хейнкели расформирован. Голосом, лишенным отчаяния, но полным ледяного спокойствия, командир поблагодарил весь личный состав за службу. Он разрешил покинуть часть всем желающим, особенно из рядового состава,  остальным предложил сформировать пехотный батальон для обороны аэродрома. Почти все решили остаться.
            Удивительное дело, но я, прослужив большую часть войны в прославленной эскадре торпедоносцев,  всего несколько раз участвовал в атаках на корабли, да и то, с бомбовой загрузкой, а не торпедами. А теперь мне предстоит стать пехотным ополченцем.
             Я проверил остаток топлива. Его вполне хватит долететь до Лейпцига, по слухам наш город вот-вот возьмут американцы, надеюсь на скорую встречу с вами, моя любимая семья!
 
    
            Судьба автора не известна.
            Упомянутый в дневнике Вернер Клюмпер1911 года рождения был командиром 26 эскадры и считается одним из самых результативных пилотов торпедоносцев, после войны служил в морской авиации ФРГ также в качестве командира эскадры.
 
 
«Удет,  Мельдерс и Зеленое Сердце»
 
            Никогда еще, от даты своего основания в 962 году, когда Оттон I был коронован в Риме как император, Германия не была так сильна, никогда! Правда, меня всегда несколько смущало, что Германию основали восточные Франки, можно сказать - будущие французы, а ведь фюрер назвал французов вырождающейся деградирующей нацией. Сражались они храбро, по крайней мере, французские летчики. А проиграли войну  в воздухе по причине неудобного территориального деления сил своей обороны, из-за которого Люфтваффе всегда имело численное превосходство на нужном участке, а в конечном итоге: из-за нерешительности своего руководства, подарившего Париж  как трофей суровым правнукам Готов.  Отдавшись на откуп банкирам – евреям, потомки наполеоновских солдат  превратились в изнеженную привередливую нацию «поедателей трюфелей под шампанское". Действительно, под канкан не хочется умирать, даже за родину, наоборот, хочется жить, жить легко и весело. Другое дело - сумрачный гений Вагнера или трагизм Бетховена. Германское государство основали франки, но в наших дальнейших отношениях всегда были сложности. В начале над  юной германской девственностью надругался Наполеон, прекратив существование Священной Римской империи, но его переустройство Европы в конечном итоге способствовало нашему объединению в Северогерманский союз, а затем и в новую империю. В 1870 году уже мы надругались над былым величием Франции. Затем, в Версале, французы отыгрались. После чего поверженную Германию, в свое время обильно финансирующую большевиков в России, саму стали раздирать двухлетние социальные смуты, закончившиеся  десятилетием стагнации и национального позора. И только с приходом национал-социалистов мы смогли смыть стыд унижения  и взять реванш. К сожалению, мне не довелось участвовать в победоносной европейской войне, но ведь она еще не закончена, мало того, в военных кругах ширится слух о скорой войне с Советами. Так что я еще успею послужить Великой Германии. А пока, закончив 5-ю истребительную авиашколу в Швехате под Веной, надев пилотку с нашивкой Люфтваффе и короткую летную куртку со скрытой застежкой шелковым имперским орлом на правой стороне груди петлицами и погонами обер-фельдфебеля, я прибыл в I Группу 3 Истребительной Эскадры дислоцированную в северной  Франции под командованием оберст-лейтенанта Гюнтера Лютцова. Командир эскадры был опытным летчиком, принимавшим участие еще в испанской войне,  сбившим там пять самолетов. На Западном фронте счет его побед увеличился до двадцати пяти, включая четырехмоторный бомбардировщик.
            Не успел я освоиться на новом месте, как в доказательство скорой войны на востоке нашу группу, со времени польской компании обеспечивающую превосходство Германии в воздухе над Европой, перевели в Бреслау на аэродром Гандау, где мы начали спешное перевооружение с «Эмилей» на «Фридрихи» - только с весны начавшие поступать в боевые части.  Судя по всему скоро «запахнет пеклом», группу, для использования в тылу, на новейшие самолеты не перевооружают. Бф-109Ф – был лучшей модификацией истребителя Мессершмитта, со значительной доработкой аэродинамики. Сопротивление крыла было снижено, диаметр винта оборудованного автоматом скорости уменьшен на пятнадцать сантиметров. Правда шаг мог регулироваться и в ручную как на модификации «Е», на котором к тому времени я уже имел сто сорок пять часов учебного налета. Кроме крыла и винта аэродинамические улучшения получили: руль направления, стабилизатор и система шасси, а главное: две крыльевые пушки, ухудшающие маневренность, были заменены одной, стреляющей через вал винта с лучшим темпом стрельбы и начальной скоростью снаряда. Ввиду схожести модификаций «Е» и «Ф» наше переобучение шло ускоренными темпами, но даже за неполных девять дней выделенных на освоение машины я убедился, что новый Мессершмитт - это лучший истребитель в мире, правда, боевого опыта я еще не имел.
            Восемнадцатого июня уже на новеньких «Фридрихах» нашу I группу во главе с гауптманом Гансом фон Ханом с соблюдением всех мер безопасности внезапно и скрытно перебросили дальше на восток в южную Польшу под Замосць на аэродром Дуб северо-западнее и менее чем в ста  километрах от занятого русскими Лемберга. Сомнений нет, мы готовимся к вторжению в Индию и Египет через русский Кавказ. А что, русские нас пропустят добровольно, у нас же с ними договор? А может мы вторгнемся в Россию? Секретность и скорость нашего перебазирования вызывала разные толкования в среде личного состава, никто не мог объяснить толком, что происходит.  Чтобы не сеять слухи, фон Хан собрал группу на  совещание. Командир, участник «битвы за Англию» с пятнадцатью победами, был с нами откровенен. Он сообщил, что попытки Геринга и остального генералитета отговорить фюрера от войны на два фронта были безрезультатными. Гитлер опасается приготовлений сталинской России за спиной Германии и желает снять эту опасность, напав первым. В данной ситуации все надежды на успех мы связываем с блицкригом – внезапным ударом и непродолжительной компанией. Со слов Адольфа Гитлера: «Искусство боев в воздухе истинно германская привилегия. Славяне никогда не смогут им овладеть». При этом высказывании лицо фон Хана изобразило ироническую гримасу, а пижонские усики двадцатисемилетнего командира нервно дернулись.
            – Попытаемся достичь невозможного, господа! Будем драть задницу дикому красному медведю. Наша группа включена в состав 4-го Воздушного флота, имеющего в своем составе восемьдесят девять одномоторных истребителей новейших модификаций из всех собранных для нападения на Россию четырехсот сорока  боеспособных Бф-109Ф. Война не должна продлиться более шести недель. О дате и времени начала операции по соображениям секретности нас оповестят накануне. Зиг хайль – «Да здравствует победа!» и удачи всем! Да, еще, вы понимаете, что, раскрывая планы командования несколько раньше времени, я совершаю должностное преступление, за которое запросто попаду под суд, надеюсь, что все сказанное останется между нами. С этого момента покидание части личным составом под любым предлогом запрещено.
            Мы вышли от командира в возбужденном приподнятом настроении. Мой ведущий обер-лейтенант Хельмут Меккель дружески похлопал меня по плечу:
             – Кажется, начинается большая «охота на уток», мой друг.
             И действительно, мои ощущения были сродни настроению охотника, готовившегося для интересного сафари. И оно не заставило себя ждать. Субботним вечером нас опять собрали на совещание, о начале боевых действий ближайшей ночью мы поняли еще с утра по соответствующим приготовлениям.  Фон Хан  перед командирами эскадрилий поставил задачу на первый день операции «Барбаросса» - так в германском духе был назван план войны с Россией. Самые опытные пилоты  должны были совершить вылеты еще ночью, меня включили в звено, чьи действия были назначены на  утро.
            Необходимо выспаться, но возбуждение охотника вышедшего на тропу зверя гонит сон.
            – Почему мы нападаем на Россию, Хельмут, ведь логичней было бы повергнуть Англию, со Сталиным у нас договор?
            – Это, малыш, большая политика – зевая, ответил Меккель: фюрер опасается Сталина больше чем Черчилля, с русскими у нас не только разная идеология, но и культура, их фюрер в отличие от западных политиков, непредсказуем, в России царит беззаконие, полиция Сталина бросает в тюрьмы его вчерашних сторонников, включая кадровых военных. Русская армия ослаблена, и война должна получиться. Вот почему фюрер назвал Россию «колосом на глиняных ногах». Русский народ стонет от власти жидов-большевиков, вот увидишь, как только мы нападем, русские сами сбросят коммунистов. Впрочем, и, на мой взгляд, прежде чем нападать на иванов, нужно было хотя бы заключить мир на западе. С другой стороны: тучная Бленхеймская Крыса – Черчилль, никогда не станет настоящим союзником Сталина, на это и возлагают свои надежды наши стратеги.  Ты ведь не учился в университетах малыш?  Россия  - огромная страна с большими расстояниями между пунктами, без дорог, с варварским населением, одурманенным комиссарами - жидами. Наполеон уже пытался использовать блицкриг, а ушел оттуда без армии. Охота не будет легкой, давай спать!
            – Я не большой охотник, в отличие от вас – аристократов, это фон Хан или ты, Хельмут искушен в таких вопросах – не спалось мне.
            – Не забивай себе голову, малыш, просто гони зверя, а вышел на позицию стрельбы – стреляй, оставь стратегические вопросы нашим генералам, пусть они отрабатывают свой хлеб, а мы  - свой.
 
            22 июня в 8 часов утра, когда боевые действия шли уже несколько часов,  эскадрилью  собрали на летном поле прямо перед подготовленными самолетами. Одеты все по-разному: кто-то в летних куртках, кто-то в одних белых форменных рубашках с закатанными рукавами. Большинство в летных черных ботинках, но некоторые надели коричневые тропические – это пилоты, успевшие повоевать на Балканах или в африканской пустыне. Усевшись на теплую землю, участвуем в предполетной подготовке. Вот и мы участвуем в деле. Получаем задание: уничтожить русских военных замеченных в окрестностях населенного пункта Городок западнее Лемберга. Наше звено из двух пар прикрывает третья пара Мессершмиттов.
            Погода превосходная. Ощущение охотника, вышедшего на след крупного зверя не покидает меня с момента взлета. Немного сосет под ложечкой, но это не страх, это азарт.
            Набираем две тысячи метров, прикрытие идет за нами еще выше.
            Над советской территорией нас встречают несколько истребителей противника, вылетевших на перехват. Они идут ниже нас с набором. Это «крысы», как минимум две – короткие и вертлявые русские истребители с двигателем воздушного охлаждения.
            Мы разомкнули строй.
            Один вражеский летчик, развернувшись на пяточке, попытался зайти в хвост моему ведущему. Я был сзади, складывалось впечатление, что русский пилот, увлеченный преследованием,  меня не видит. Ситуация  идеальная, как в учебном бою: скорость Бф-109 выше скорости И-16, поэтому ведущий, прибавив «газ», не позволял противнику приблизится, а  дистанция между моим «Фридрихом» и «крысой» начала сокращаться. Выйдя на среднюю дистанцию стрельбы, я поймал «утку» в прицел и дал залп из пушки и пулеметов. Выстрел был точным, его самолет задымил и отвалил в сторону со снижением. Это был мой первый сбитый русский и это – в первом же боевом вылете! Конечно, условия сложились идеально, и победа не стоила мне больших усилий, но я не дрогнул,  показав точную стрельбу.
             На дороге Лемберг – Городок мы обнаружили небольшую колонну противника. Я даже не оценил: идут они в сторону границы или наоборот – отступают. Мы сделали по два захода, расстреляв колонну из пушек и пулеметов. Как минимум я уничтожил один небольшой грузовик,  загоревшийся после попадания, из него так никто и не выбрался.
            Набрав высоту, мы занялись патрулированием воздуха западнее Лемберга, в надежде встретить русские самолеты, небо было пустым и полностью нашим. Наконец, остаток топлива вынудил нас следовать на аэродром. Вылет прошел как на учениях, с нашей стороны потерь не было, тогда, как мы сбили два И-16, включая мою победу, и расстреляли колону восточнее Лемберга. При мысли, что сегодня я совершил первое в своей жизни убийство, меня почти стошнило, но последствий в близи я не видел и «охота» удалась! Кажется, она будет легкой!
 
            Этим вылетом первый день не закончился. В 15:45 нас отправили прикрыть от ударов русских бомбардировщиков склады с боеприпасами танковой группы Клейста  двинувшейся в направлении на Радехов. Поднялись в воздух всей эскадрильей. Два звена должны были идти на прикрытие танковой группы, еще две пары – прикрывать наш аэродром. В момент взлета нас поймала пара русских истребителей, черт знает как оказавшихся над аэродромом. Должно быть, это были отчаянные большевистские герои, прорвавшиеся сквозь ПВО. На некоторых участках русские не встречаются даже над своей территорией, а тут вдруг оказались в районе аэродрома. Несколькими заходами они успели повредить два стоящих Мессершмитта, затем первому звену при поддержке аэродромных зенитчиков удалось отогнать, а затем и сбить внезапного врага. При сборе группы отвлеченный поиском противника, я допустил неосторожное сближение и легко столкнулся с самолетом фельдфебеля Хеезена, повредив его машину винтом. Мой Бф-109Ф сохранил управляемость, и я смог продолжить полет, а Мессершмитт Хеезена с поврежденным крылом начал падать, фельдфебель доложил о заклинивании элеронов и покинул ударенную машину,  воспользовавшись парашютом. Я убедился, что его купол раскрылся и пошел догонять звено. Похоже, что самолет не был поврежден, но настроение было безнадежно испорчено, как если бы  на конной охоте случайно выстрелить в лошадь товарища. Наверняка по возвращению начальство устроит мне хорошую взбучку.
            В указанном районе мы перехватили большую группу советских двухмоторных бомбардировщиков идущих без истребительного прикрытия. Мы бросились им вдогон, ведя огонь по крайним самолетам. Строй бомбардировщиков начал распадаться, а мы, делая атаку за атакой,  сбивали отошедшие машины. Огонь стрелков был жидок и неэффективен. Заходя с задней полусферы мне удалось последовательно уничтожить три машины, загорающиеся или разрушающиеся в воздухе. Я прекратил атаки только когда боезапас подошел к концу. Мои товарищи были не менее успешны. Один за другим русские бомбардировщики падали на землю, пока вся группа не была уничтожена. Вернувшись в Дуб, подвели результаты. Этот вылет не был таким удачным как первый, потери эскадрильи составили два летчика и три самолета, включая упавший Мессершмитт фельдфебеля Хеезена, благополучно приземлившегося на парашюте в районе Замосца. Наша эскадрилья во втором вылете одержала тринадцать  побед, в основном над двухмоторными бомбардировщиками, это были или ДБ-3 или СБ-2, надо подождать результатов осмотра мест их падений, так как я еще плохо различаю силуэты русских самолетов. Подвели итоги первого дня. В целом первая группа третьей эскадры в результате аварий или боевых действий потеряла до семи самолетов.
            На  винте моего Бф-109 была  вмятина, в течение оставшегося дня винт поменяли, мотор работал как положено, удивительно, что я не испытывал тряску в предыдущем полете. Если бы в результате столкновения с моим самолетом Хеезен погиб или получил травмы, все было бы гораздо серьезней. А так меня не только не наказали, но даже представили к награде за четыре сбитых самолета в один день. Кроме того, фон Хан написал рапорт на имя Гюнтера Лютцова, в котором указал не только просьбу о награждении, но и рекомендовал  повысить меня в звании до лейтенанта.  Претенденты на награждение Железным Крестом 2-го класса проходили жесткий отбор,  но четыре победы за один день одержанные в первом и втором боевых вылетах,  свидетельствовало о моей прекрасной подготовке, в первую очередь - моральной. Чем я ни кандидат в офицеры! В рекомендации к представлению указывалось на проявленную храбрость при выполнении боевого задания. Так что охота складывается весьма удачно.
 
            На следующий день в семь часов утра вылетели на свободную охоту в район населенного пункта Владимир-Волынский с целью нанести русской авиации неприемлемые потери. Шли четырьмя парами своей эскадрильи, еще две пары другой эскадрильи пошли на охоту в район Луцка.  Со стороны советской территории со вчерашнего дня хорошо заметна дымка вызванная пылью нашего наступления и гарью подбитой техники русских. Через двенадцать минут патрулирования на высоте трех километров ведущий звена заметил группу бомбардировщиков идущих  со стороны Войницы на высоте менее двух тысяч метров. Мы пропустили их вперед, чтобы занять лучшую позицию от солнца, затем, пикируя сверху, начали атаку. Как и вчера нам удалось разрушить строй и последовательно сбить почти все машины. Я одержал три очередные победы, расстреляв двухмоторные машины почти в упор. Я даже видел, как экипажи  пытались выброситься с парашютами. Парашютистов я не преследовал. На этот раз подоспели русские истребители. Мы одержали тринадцать побед, две наши машины получили повреждения, но вернулись на аэродром. На моем Мессершмитте отказал автомат шага винта, а самое главное – был пробит радиатор, двигатель начал греться и я, регулируя работу винтомоторной группы в ручную, со снижением на «малом газу» ушел на аэродром.
 
            Самолет был поставлен на ремонт. Следующий боевой вылет я совершил только в конце июня. В шесть часов утра два звена нашей эскадрильи отправили прикрывать бомбардировщики следующие бомбить моторизованные силы русских удерживающих населенный пункт Буск. Над целью мы вступили в бой с большим количеством «крыс» и я одержал очередную победу. Бой вышел затяжной минут на сорок. На аэродром вернулись на аварийном остатке топлива. Семь наших побед над русскими истребителями обернулись потерей трех Мессершмиттов. Будем надеяться, что летчики, покинувшие самолеты с парашютами или совершившие аварийные посадки на территорию противника будут скоро освобождены нашими наземными частями, которые вот-вот должны занять Буск и Броды. До пяти русских самолетов были сбиты огнем бомбардировщиков.
 
            30 июня только рассвело группу в 5:45 переводят на запад севернее Львова на отбитый у русских аэродром Луцк. Кроме восьми исправных самолетов второй эскадрильи с нами летит наземный персонал на трех транспортных самолетах. По пути наши летчики умудрились сбить три скоростных ивана без собственных потерь.
             Вот мы уже и на вражеской территории, впрочем, Луцк стал советским только несколько лет назад.
 
            Пока наземный состав осваивал новый аэродром, буквально через двадцать минут, после того как самолеты были подготовлены к вылетам, три пары подняли по тревоге, дав задание уничтожить железнодорожную станцию Дубно, где занял круговую оборону отряд русских. Это всего в пятидесяти километрах от Луцка. От нашей эскадрильи взлетело три пары. Разделились. Третья пара занималась нашим прикрытием, сбив три истребителя противника. Мы, подойдя к Дубно на высоте три километра, атаковали технику и живую силу русских. Первый раз с начала войны я осторожничал, ведя огонь с достаточно большой высоты. Без потерь вернулись в Луцк.
 
            На следующий день в восемь часов сорок пять минут утра  всеми боеспособными самолетами второй эскадрильи вышли на «свободную охоту» над районом между городами Львов и Дубно. На высотах южнее указанных населенных пунктов еще были остатки русских дивизий и на их поддержку с юго-востока приходили советские истребители. Ведущий сообщил, что видит противника, я отошел в сторону, заняв позицию удобную для прикрытия, внимательно осматривая переднюю полусферу. «Дичи» пока не было. Заметив неприятеля, ведущий агрессивно пошел на схватку.  Видя, что ему никто не угрожает, я вступил в бой и жестоко просчитался. В какой-то момент мой самолет получил сильный удар, похожий на стук крупных градин о железо. Из двигателя вырвалось пламя. Я выключил мотор и попытался сбить огонь скольжением, это не помогло. Пламя все больше охватывало самолет, перейдя в кабину и обжигая  открытые участки тела. На раздумье времени не оставалось. Я сбросил фонарь и, превозмогая жгучую боль, перекинулся через срез кабины.
            – Только был бы цел парашют – подумал я, через мгновения ощутив рывок раскрывающегося купола. Сбившего меня русского я не видел. Приземлился  я в окружении солдат наших частей.  Правая рука обгорела, болело лицо, пострадала одежда. Меня осмотрел ротный санитар, оказавший первую помощь,  а затем, поскольку Луцк был недалеко, выделив автомобиль, отправили в группу. Правая рука и часть лица были обожжены, но раны оказались неглубокие и от госпитализации я отказался. Полковой врач заверил, что со временем кожа должна зажить, но некоторые шрамы могут остаться на всю жизнь. Я старался меньше смотреть в зеркало, но боль, а также забинтованная рука постоянно напоминали мне о случившемся. Не то, чтобы я страшно переживал за свою в одночасье испорченную внешность, шрамы только украшают мужчину. Меня больше беспокоил сам факт моего внезапного «проигрыша». Я начал осознавать, что «охота» наша совсем не на уток, а скорее на кабана или медведя, и «зверь» вполне способен дать сдачу или убить. Одно роковое мгновение способно изменить жизнь до неузнаваемости. Все гораздо серьезней, чем мы сами себе внушили накануне 22 июня 1941 года. 
 
            Я рвался в бой посчитаться с противником и наотрез отказывался от госпитализации, впрочем, врач настоял на некотором реабилитационном периоде. Также командир эскадры представил меня к награждению Железным Крестом 1-го класса, хотя я еще не получил и первый орден.
            В последнем бою наши истребители одержали четыре победы, единственным потерянным Мессершмиттом оказался мой Бф-109Ф. Общий итог деятельности истребительной эскадры за начальный период боевых действий: пятьдесят одна победа при потере  пятнадцати самолетов, в том числе из-за аварий, мы также успели нанести определенный урон наземных войскам русских. Группа выполнила поставленные задачи, и пока наземные войска продвигаются в глубь территории противника, Люфтваффе безраздельно господствует в воздухе.
            Большое начальство, рассматривающее мои документы на повышение в звании и награждении, видимо посчитало меня с шестью боевыми вылетами и восьмью победами очень ценным кадром. Меня не отправили в госпиталь, как я и настаивал.  Для прохождения  реабилитации меня  временно перевели во вторую учебную эскадру, недавно перелетевшую в Унгвар – это четыреста километров юго-западнее Луцка. Мне выделили штабной автомобиль, фон Хан лично попрощался, выразив надежду на возвращение в эскадру и на скорое утверждение наград и повышение в звании, и мы отправились в путь, миновав место моего приземления. Ехали двое суток по разбитым  дорогам. Всюду множество брошенной советами или подбитой и еще дымящейся техники. На ночь остановились в недавно занятом  Лемберге. В городе было относительно спокойно, украинцы встречали солдат Вермахта как освободителей. Не найдя гостиницы мы остановились прямо в комендатуре. Мы могли ничего не бояться, но ночью в Лемберге начались еврейские погромы. Один из офицеров комендатуры рассказал  что коммунисты, прежде чем покинут город, расстреляли в тюрьмах всех заключенных, а это несколько тысяч украинцев, и теперь те отыгрываются на евреях. Регулярным войскам отдан приказ, поддерживая общий порядок, не вмешиваться, позволив местному населению самостоятельно устанавливать внутренние законы, и в городе объявлено «Украинское государственное правление».
            Говоря откровенно, я впервые увидел отвратительное лицо войны с  разрушенными зданиями, трупным запахом, грязью и прочей мерзостью. В чистом небе, с высоты нескольких километров все выглядит по-другому, более эстетично. Красивый, но пострадавший Лемберг действовал угнетающе и с рассветом, позавтракав яичницей со шпиком приготовленной для нас в соседнем доме местной кухаркой, мы  продолжили путь в Унгвар. Прибыв на аэродром после обеда, мы с удивлением узнали, что учебная эскадра вчера перебазировалась в Тудору на правый берег Днестра, а это еще почти пятьсот километров пути. Мне пришлось отпустить машину и решить вопрос о моей доставки в Тудору силами оставшихся служб. К новому месту я попал только к четвертому числу.
            Первая эскадрилья I учебно-боевой группы 2 учебной эскадры, куда меня зачислили, эксплуатировала устаревшие Мессершмитты Бф-109 Е и в боевых действиях использовалась незначительно. Самолеты «Е» по всем основным характеристикам уступали потерянному мной «Фридриху», разве что были легче. Две крыльевые двадцатимиллиметровые пушки стреляли вне диска винта, а вот два синхронизированных пулемета были смонтированы на мотораме, как и у «Ф». Зато используемые эскадрильей самолеты имели  узлы подвески  бомб весом до двухсот пятидесяти килограммов и могли использоваться в качестве бомбардировщиков.
            Командир группы Херберт Илефельд, ознакомившись с солдатской книжкой, почти сразу допустил меня к полетам, тем более что Бф-109Е был мне знаком еще с летной школы. До десятого июля я совершил два вылета. И хотя полеты больше были учебными: нам подвешивали двухсот пятидесяти килограммовые болванки, эмитирующие бомбы и звеном отправляли на учебное бомбометание бутафорских мостов через Жижию или учебных целей на проселочных дорогах, используемых как полигон, в связи с близостью русских и возможностью появления их истребителей нас сопровождало звено прикрытия и вылеты считались боевыми. Несмотря на отсутствие противника, в первом вылете в катастрофе мы потеряли одного летчика. Собственными результатами бомбометаний  я остался  доволен, наблюдатель зафиксировал, что с высоты четыреста метров в пологом пикировании мне удалось уложить «бомбу» в воду всего в нескольких метрах правее  деревянного моста. Если бы был взрыв, то цель неминуемо разлетелась в щепки.
            Ожоги совсем перестали меня беспокоить, только красные пятна на коже напоминали о сучившейся около двух недель назад неприятности. Доктор подтвердил, что рецидивов нет, и я вполне могу приступить к боевым вылетам. Я не видел больших перспектив своего дальнейшего пребывания в учебной эскадре и когда мою группу десятого июля перевели на аэродром Яссы, я получил заслуженный отпуск с поездкой на родину и последующим возвращением в боевую часть.
            Что может быть для военного человека лучше отпуска? По пути домой я побывал в Берлине. Гулял по Тиргартену, пил пиво в пивном саду Пратер. Но всему хорошему приходит конец, и в начале сентября я прибыл в Спасскую Полисть – деревню между двумя русскими столицами: Петербургом и Москвой, где находился штаб 27 Эскадры. Получив  за июньские заслуги из рук командира эскадры Бернхарда Волгенда Железный Крест 2-го класса врученный мне в бумажном конверте с имперской символикой, я в тот же день был повышен до звания лейтенанта. При штабе я пробыл до середины сентября. Наконец облачившись в новую осеннюю форму, состоящую из голубовато-серого мундира с открытым воротом и бриджей с сапогами и фуражки с высоко вздернутой тульей. Украсив все это лейтенантскими погонами и желтыми петлицами с серебряной птичкой и орденской  лентой в петлице, я отправился к месту моей дальнейшей службы на аэродром Стабна, куда перебазировалась III Группа 27 Эскадры. Аэродром находился севернее Смоленска, крупного русского города на пути к Москве, взятие которой планировалось в ближайший месяц. Представившись командиру группы гауптману Эрхарду Брауне, я был зачислен в эскадрилью и принял новый Бф-109Е, аналогичный тому, на котором я летал в учебной группе. Третья группа недавно получила двенадцать подобных машин сорок первого года выпуска с передним бронестеклом и шести миллиметровой бронеплитой за баком и непосредственным впрыском топлива, позволяющим двигателю нормально работать при отрицательных перегрузках, что давало нам определенные преимущества перед карбюраторными моторами противника. Самолет мог нести 250-килограммовую бомбу или 300-литровый сбрасываемый топливный бак, впрочем, уже не используемый из-за опасности течи и возникновения пожара. Я попал в семью опытных пилотов, некоторые  были  испанскими ветеранами со многими победами. Учитывая специфику самолета и приобретенный во 2 учебной эскадре опыт атаки мостов, меня включили в звено истребителей-бомбардировщиков. Чему был я совсем не рад. Более недели мне потребовалось, чтобы слетаться в звене и изучить район полетов.
 
            4 октября мы получили задание разбомбить мост русских через реку Москва в районе  Можайска, по которому противник подтягивал артиллерийские резервы для противотанковой обороны Можайского направления. Наступление нашей танковой группы захлебывалось от недостатка топлива на ужасных раскисших из-за дождей русских дорогах. На выручку пришло Люфтваффе, организовав доставку горючего, также задачей авиации было не дать русским  надежно врыться в землю.
            Поднялись в воздух в одиннадцать часов дня в осенней дымке звеном из двух пар. Другие исправные самолеты эскадрильи пошли охотиться на русские бомбардировщики в секторе от Стабны до Гродно.
            При пересечении русской линии обороны нам навстречу вышли несколько «крыс» и попытались атаковать в горизонте с разворота.
            Не прекращая маршрутного полета, мы разошлись, чтобы прикрыть друг друга. Ну вот, я снова на фронте и «охота» продолжается!
            Один иван попытался зайти в хвост  ведущему, словно не замечая меня. У меня получилось  отогнать русского очередью. Несмотря на свой малый боевой опыт, я мог бы отметить, что недостатком агрессивности они не страдают, но советских летчиков подводит невнимательность и отсутствие связи. Они упорно и настырно бросаются в бой, при этом, не замечая опасности со стороны задней полусферы, наверное, у русских есть много опытных пилотов, но мне больше попадались другие.  
            «Крыса» попыталась затянуть меня в бой на виражах, мы, не вступая в бой, на полной мощности, используя преимущество в скорости, вначале пологим пикированием, а затем – пологой горкой оторвались от преследования и продолжили полет к цели. Чтобы не попасть под огонь зениток прошли Можайск стороной на высоте четыреста метров, и вышли на реку Москву. Так получилось, что мост я заметил первым, он не охранялся, и наземных частей противника вокруг не было. Спикировав на «малом газу» я точно уложил бомбу в мост, так точно, как не мог этого сделать даже на тренировках. Работа была сделана, и звено без потерь вернулось в Стабну.
            Сегодня Группа заявила о нескольких победах, включая «крысу», а также русский бомбардировщик СБ-2 сбитый над Гродно.
 
            Наступление на Москву идет ускоренными темпами. Погода портится с каждым днем, и Вермахт должен решить эту задачу до русских холодов. Кстати, восточную компанию собирались завершиться до начала осени, но плохие дороги, а больше – их отсутствие, огромные просторы России и упорство русских, чьи людские ресурсы кажутся неисчерпаемыми, свели на нет планы  командования. Европейский гений фюрера, похоже, здесь не работает. Если не возьмем Москву до морозов, плохо нам будет. С пищевым довольствием  все в порядке, по крайней мере под «крылом» рейхсмаршала, но вот теплого обмундирования пока нет, я знаю, что в наземных войсках ситуация гораздо хуже. Большинство  частей переведено на самостоятельное снабжение и попросту отбирают продукты у местного населения. Чтобы взять Москву до наступления зимы приходится много работать, в нашем понимании – много летать пока позволяет погода.
            5 октября в 15:45, только пообедали, новый боевой вылет. Теперь атакуем автодороги около Юхнова. В город вступают наши передовые части, русские войска отступают в район Вязьмы, мы ищем отходящие части, стремясь загнать их в окружение. Погода ограничено летная, из низких облаков идет мерзкий осенний дождь. После взлета стараемся держаться звеном как можно ближе друг к другу, вместе легче вести ориентировку, приходится часто переговариваться в эфире.
            Прикрытие из самолетов нашей эскадрильи мы сразу же потеряли, они где-то выше за облаками, а мы – на четырехстах метрах с подвешенными пятидесятикилограммовыми бомбами. В условиях ограниченной видимости вышли на Юхнов и повернули на дорогу идущую к Вязьме, а может быть на Медынь. Прошли еще несколько десятков километров. Ведущий звена оберлейтенант Тангердинг заметил группу русских войск на автомашинах. Атаковали двумя заходами, сбросив бомбы и расстреляв из пушек и пулеметов. Увидев нашу атаку, некоторые русские, бросив машины,  попрыгали в придорожную грязь, но другие водители продолжали движения, пытаясь объехать брошенные грузовики, начался затор. Выполняя повторную атаку, я убедился, что мой удар накрыл три автомобиля. Постреляв по рассеивающемуся противнику для приличия, мы повернули обратно. Из сообщений в эфире мы поняли, что самолеты прикрытия вели бой с противником, кажется - это были Пе-2. В сложных погодных условиях мы не заметили, как потеряли один из самолетов нашей группы, он так и не вернулся в Стабну.
 
             Погода портится, и интенсивность вылетов падает с каждым днем. Несколько дней мы не летаем, так как существует опасность обледенения. Временами дождь сменяется снежной метелью ухудшающей видимость до нуля. В такую погоду проще погибнуть по причине плохих метеоусловий, чем от действий противника. Состояние аэродрома тоже ухудшается. Страдаем от недостатка теплого обмундирования, мерзкая сырость пронизывает на улице, но и в помещении тело не находит желаемой сухости и тепла. Приближающаяся зима препятствует полетам, но русские продолжают летать, как им это удается?
            Наконец 8 октября над Стабной прояснилось. Три пары Bf-109 нашей эскадрильи при поддержке еще одной пары истребителей в 14 часов 45 минут  получили задание уничтожить русский полевой аэродром расположенный близко к передовой в районе юго-восточнее Вязьмы. Эту площадку русские использовали для ночных бомбардировок наших войск. Вылететь раньше не позволяла погода, а теперь нам надо было успеть вернуться в Стабну до наступления ранних осенних сумерек.
            Дневная атака на аэродром может быть успешной и сравнительно безопасной, если противник деморализован или не готов к сопротивлению. Но для обороны Москвы русские задействовали крупные силы авиации – более тысячи самолетов. Эта армада не дает нашим бомбардировщикам успешно бомбить объекты столицы и одновременно штурмует наши позиции. Их летчики дерутся отчаянно. Поэтому любой ущерб, сокращающий возможности их авиации нам на руку.
            Учитывая обстановку мы шли крупными силами, готовясь к любым неожиданностям. Пара прикрытия была готова встретить врага и наши опасения не были пустыми. Мы прошли только что захваченную Вязьму, повернули на юго-восток и над территорией еще контролируемой советами нас попытались перехватить русские истребители. Это были не маленькие тупоносые «крысы», а новые остроносые  самолеты. Их было три или больше. Прикрытию, выпавшему на противника сверху, удалось связать его боем, так как остальная группа находилась в очень невыгодной ситуации.   
            Приблизившись к цели, мы обнаружили наскоро оборудованную посадочную площадку. Самолетов там не было, скорее всего, авиация русских уже отступила, зато там остались их наземные части, возможно, вырвавшиеся из-под Вязьмы. Произвели скорую штурмовку, в которой мне даже удалось накрыть две артиллерийские установки, замеченные на краю поля. Орудия разметало, часть обслуги осталась лежать вокруг, остальные разбежались.
            Из оставшихся зениток русские открыли сильный ответный огонь, и во втором заходе мой Мессершмитт получил повреждения, которые тогда я еще не мог оценить. Вдобавок, на выходе из атаки я сам был атакован истребителем. О том, чтобы удрать не могло быть и речи, и я вынужден был принять бой на невыгодных  условиях. Мы начали карусель. В какой-то момент мне удалось перехватить инициативу, так как вражеский  истребитель не был таким маневренным в горизонте как И-16, и выйти в хвост русскому. Либо этот русский был опытным пилотом, либо сыграли роль повреждения моего «Эмиля», но он все время уходил от моих атак, не давая поймать себя в прицел. Мой двигатель от постоянного маневрирования почти в горизонте на предельных оборотах начал греться. Наконец подоспела пара  прикрытия, и сбитый вражеский самолет беспомощно рухнул на землю.
            Мы собрались, не досчитавшись двух Bf-109. Повреждения моего самолета были столь значительными, что удивительно как я вообще  участвовал в бою и не был сбит. Видимо я переоценил русского. Сел я с большим трудом. Один из сбитых пилотов фельдфебель Мараун вскоре вернулся в часть, его самолет упал в излучине Угры, но фельдфебель смог покинуть сбитую машину, и был подобран наземными войсками. Один из самолетов потеряла пара прикрытия, сбив троих русских, еще две победы были на счету второго звена.
            На следующий день Группу перевели в Дугино, мне пришлось оставаться в Стабне до 16 октября,  так как мой «Эмиль» ремонтировался. Пока я ждал самолет, с фронта стали доходить тревожные слухи: из-за интенсивных дождей наступление на Москву дает сбой. За распутицей пришла страшная русская зима. Всякое обслуживание самолетов затруднено, двигатели не запускаются. Техники смешивают загустевшее моторное масло с топливом, чтобы как-то облегчить холодный запуск, но и это не всегда помогает. Теплого обмундирования не хватает, особенно перчаток. От интендантской службы поступила рекомендация, вызвавшая горький смех среди всего наземного персонала: использовать носки как перчатки, вырезав в них  отверстия для пальцев. Но у некоторых носки так прохудились, что и вырезать ничего не надо. Особенно страдает наземный персонал. С поднятыми воротниками и натянутыми  на уши пилотками, с носками на руках они больше напоминают сброд военнопленных, чем бравых солдат Вермахта.
            Пока я сидел в Стабне, III Группу вернули в Германию и перевооружили на новый тип Мессершмитта. Наконец мне пришло предписание следовать в Деберитц «своим ходом» и пока я прибыл на место, летчики Группы уже переучились на Бф-109Ф и приказом перераспределились на Средиземное море отогреваться от русского холода. Я был знаком с этим самолетом по третьей эскадре, но бюрократические формальности требовали восстановления навыков, и временно я остался в Германии.
            Когда я завершил восстановление летных навыков на серии «Ф»,  моя Группа отбыла в Африку. Около полугода я пробыл в Деберитце в должности летного инструктора, там же и получил вторую награду: Железный Крест 1-го класса.
            Хотя Рейх имел определенные успехи на востоке, обстановка на фронтах была далека от идеальной. Мы прочно завязли под Москвой в районе Ржева и, несмотря на общее превосходство на полях сражений Вермахта и Люфтваффе, столица советов не была взята. Теряя  сотни тысяч пленными и погибшими в умело организованных котлах, русские продолжали оказывать упорное сопротивления, мы недооценили «грязных иванов», теперь это признают и рядовые и командиры. Война продолжается, и мое место в переднем строю.
            Летом 1942 года я получил назначение в знаменитую I Группу не менее прославленной 52 Истребительной Эскадры,  командование которой только что принял известный мне майор Херберт Илефельд.  В конце июня, на транспортном самолете с пополнением,  лейтенантом с двумя крестами одиннадцатью боевыми вылетами и восемью победами я прибыл на аэродром Белый Колодец, где временно базировалась первая группа. К моменту моего прибытия на счету эскадры было более двух тысяч побед, более двадцати летчиков получили Рыцарские кресты, в том числе с Дубовыми листьями.
            Первая Группа начинала эксплуатировать  новейшую серию «Г» только поступившую  в строевые части. По распоряжению командира Группы Хельмута Беннемана, прежде чем приступить к боевым вылетам, мне необходимо было освоить новую машину. «Густав» оказался более мощным, но тяжелым самолетом. В сравнении с «Фридрихом» мощность двигателя Мессершмитта серии «Г» была увеличена на сто семьдесят пять лошадиных сил, но и вес возрос процентов на десять. На данный момент Бф-109Г  являлся самым скоростным истребителем Люфтваффе. Больших сложностей в овладении этим самолетом я не испытывал, но моему вводу в строй мешали постоянные передислокации Группы. В течение июля – августа мы поменяли двенадцать аэродромов: Белый Колодец, Новый Гринев, Артемовск, Хацептовка, Мало-Чистяково, Таганрог, Ростов, Керчь, опять Таганрог, Харьков, Орел, Дедюрово – такое частое перебазирование было связано с тем, что Первой Группе 52 Эскадры отвели роль «пожарной команды» по оперативному прикрытию наземных войск, наступающих на участке фронта от Кавказа до Москвы. Нами просто затыкали дыры. От фельдфебеля до майора летчики, введенные в строй, летали очень много, включая командира Эскадры Илефельда. Последний, в нарушение приказа, «подпольно» продолжал совершать боевые вылеты и за месяц одержал шесть не засчитанных побед, пока сам не был сбит русскими истребителями и не попал в госпиталь с серьезным ранением. В течение месяца и.о. командира был Гордон Голлоб, затем Илефельд вернулся в строй. Результативность нашей Группы впечатляла – семьсот сбитых самолетов противника  только за два летних месяца.
            В это время боевых вылетов я не делал, хотя участвовал в перегонке техники. Осенью нас  снова  перебросили в Орел, затем в Харьков, Тацинский. Весь октябрь Группа сражалась в пекле Сталинграда, когда стало ясно, что город не взять, в начале ноября нас перебросили с аэродрома Питомник назад в Ростов и сразу в Николаев, где произвели пополнение новой матчастью, наконец, и за мной закрепили новенький «Густав». Затем через Старый Оскол нас  перевели на аэродром постоянной дислокации Россошь под Воронежем, куда Первая Группа постепенно перегнала самолеты с 6 по 12 декабря. К тому времени у  Эскадры появился новый командир -  Дитер Храбак, а на фронте, после нашей катастрофы под Сталинградом, и поражения русских под Ржевом, наступило некоторое затишье. Несмотря на напряжённые бои в последние пол года, удача не сопутствовала мне, и увеличения счета побед не было.
            После окружения армии Паулюса  группе армий «В» и группе армий «Дон» грозила еще большая опасность в случае флангового обхода и отсечения русскими  южного крыла Восточного фронта, противник получал возможность выйти в тыл нашему «Центру». Нас опять бросили на участок наибольшей опасности ближе к  Ростову и Ворошиловграду. Кроме истребительной Группы в Россоши находились только венгерские и итальянские части уже значительно потрепанные в предыдущих боях и не имеющие тяжелого противотанкового вооружения, так что кроме удержания господства в воздухе нам предстояла и борьба с русскими танками.
 
            Учитывая мой опыт штурмовых атак,  первым боевым заданием с моим участием стала атака советских танковых колонн обнаруженных в районе Кантемировки на Верхнем Дону в семидесяти километрах южнее Россоши.
            Поднялись в воздух в 8:30 утра, в зимней дымке двумя бомбардировочными звеньями подцепив под «брюхо» двухсот пятидесяти килограммовые бомбы, под прикрытием пары Мессершмиттов нашей эскадрильи. Сильный мороз напомнил мне прошлогоднюю зиму под Москвой, впрочем, к русским морозам мы постепенно привыкли, научил Сталинград.
            Весь маршрут прошли на высоте пятьсот метров, прошли Кантимировку, за деревней в нескольких километрах действительно обнаружили группу танков на марше. Атака получилось неудачной - мы же не пикировщики. Бомбы упали где-то рядом с танками, подняв столбы снежной пыли. Хотя сильного зенитного противодействия не было, командир группы лейтенант Хайнц посчитал атаку бронетехники бортовым оружием не эффективной и с чувством не до конца выполненного долга пары вернулись на аэродром Россошь. Действия других самолетов эскадрильи сегодня были более успешными, так два аса пополнили счет двумя сбитыми Пе-2.
 
            5 января силами эскадрильи вылетели на свободную охоту в район Новой Калитвы. Зимнее утро  воздух морозен небо безоблачно на часах 8:15. Русские проявили активность, и мы ввязались в драку. Бой получился затяжным, но интересным, и хотя я лично не сбил ни одного самолета, поединок мне понравился. Русские на новых самолетах оказались достойными соперниками. Мы сражались на вертикалях в интервале высот от пяти до двух километров. Красивый и напряженный пилотаж, состоящий из чередующихся горок, пикирований, вертикалей и переворотов украсил бы любой воздушный праздник. Огорчил только результат драки: хоть мы и одержали пять побед, а если посчитать результативность всей Группы за сегодня, то – восемь, но и наши потери составили четыре Мессершмитта и два летчика, включая моего ведущего, еще один пилот – Рудольф Тренкель получил ранение и представленный к Золотому Германскому кресту убыл в госпиталь. Потеря ведущего – это серьезный промах, я чувствовал на себя упрекающие взгляды, и если бы не постоянная боеготовность, напился бы в стельку.
 
            6 января в 7 часов утра исправными самолетами эскадрильи вылетели на прикрытие наших войск и коммуникаций в район Воронежа. В последнее время там наблюдается активность противника.
            Светает, русские, остерегаясь Люфтваффе, предпочитают штурмовать наши позиции на границе ночи и дня. Мы решили их на этом поймать. Достаточно долго пробыв на высоте в четыре километра, эскадрилья, наконец, заметила большую группу самолетов, приближающихся с юго-востока. Истребительного прикрытия не было, и задача не показалась мне сложной. Когда звенья разошлись для атаки, первым с переворота я спикировал на врага. Мне очень хотелось вернуть лицо после вчерашней утраты.
            Не рассчитав точки выхода из переворота, я оказался прямо в гуще строя советских «бетонных» штурмовиков, к тому же двухместных, что стало для меня полной неожиданностью. Часть самолетов шарахнулись  в разные стороны. Я попытался выбрать цель, но тут же оказался под шквальным огнем хвостовых стрелков летящих спереди бомбардировщиков и под огнем бортового оружия самолетов летящих сзади. Мой «Густав» был подбит, двигатель загорелся, не успел я почувствовать  дежавю, как фонарь треснул с хлопком колющегося льда и нечто оглушило меня ударом в голову. Глаза застелила черно-красная пелена. Теряя сознание, я нечеловеческим усилием заставил себя сбросить, то, что осталось от фонаря и выпрыгнуть в пронизывающий зимний воздух. Парашют раскрылся, и динамический рывок вернул мне сознание. Я смог удачно приземлиться в рыхлый сугроб, автоматически освободиться от подвесной системы и в шоковом состоянии пройти несколько десятков метров, после чего сознание опять покинуло меня. Очнулся я уже в госпитале. Любое ранение в голову опасно, мне повезло, мозг был не задет и я выжил, но теперь, кроме еще заметных шрамов от ожогов, на лбу над правым глазом красовался рубец. Впору мне было давать прозвище «красавчик». Фортуна мне изменила и столь блистательно начавшаяся в июне сорок первого карьера эксперта готова была оборваться полным фиаско. Вдобавок, правый глаз стал заметно видеть хуже левого.
            Три месяца я провалялся по госпиталям, пока решался вопрос дальнейшей пригодности, но, все же, благодаря собственной настойчивости не был комиссован и в конце апреля получил направление на Восточный фронт во Вторую Группу 54 Истребительной Эскадры. Выбор части был не случайным. Группа переучилась на ФВ-190А и готовилась к летней кампании в качестве истребителей-бомбардировщиков. «Убийца – Сорокопут», отличавшийся от Мессершмитта еще и усиленной броней, защищавшей маслорадиатор и двигатель бронекольцами спереди и кабину пилота двойной броней сзади, развивал скорость свыше шестисот километров в час и имел хорошую дальность полета. Он также был более простым  при взлете и посадке, взлетал фактически сам, не имея тенденций к развороту, но был и более инертным в пилотировании.
            В мае большую часть 54 Эскадры перебросили на хорошо оборудованные аэродромы орловского аэроузла, Вторую Группу, возглавляемую гауптманом Генрихом Юнгом, оставили на северном участке фронта, впрочем, в случае оперативной необходимости  нас могли перевести в Орел в любой момент.
            На фронте была передышка, затянувшаяся на несколько месяцев, но мы знали, что летом сражения возобновятся. В районе Курска Вермахт попытается перехватить частично утраченную инициативу, и мы - Люфтваффе, как яркие представители силы германского оружия, вместе с танками и пехотой, будем на острие этого клина, а Группы нашей Эскадры будут рокироваться и перебрасываться на самые ответственные участки от Калинина до Орла.
 
            В июне, переучившись на ФВ-190А, я попал в Орел, а 4 июля в 14:00 совершил первый боевой вылет в составе нового подразделения. На фоне общего затишья силам авиации отдали приказ бомбить первую и вторую линию советской обороны. Нашей эскадрильи, взлетевшей по тревоге, поручили уничтожить русские танки, замеченные  близко к линии фронта  северо-восточнее Белгорода. Наш налет должен был поддержать наступление передовых частей, занимающих исходное положение для атаки русской полосы обороны. Подвесив под фюзеляжи «Сорокопутов» двухсот пятидесяти килограммовые  бомбы, под прикрытием двух пар своей эскадрильи идем в неизвестность. Лететь долго, поэтому, в связи с дефицитом пикировщиков на задание отправили «Сорокопуты». Моя груженая птичка ведет себя лучшим образом, а вот я не очень. Последнее ранение  сказалось на ухудшении объемного зрения, теперь я все вижу только перед собой, а вот периферия, особенно с правой стороны, страдает. Мир стал более плоским, поэтому в то время, когда эскадрилья разошлась для атаки, я не только не нашел русские танки, но и умудрился потерять свое звено. Сделав несколько безуспешных попыток найти цель, я вернулся домой. Потери оставленной мной эскадрильи составили один разбившийся самолет.
            Поздно вечером  личному составу Эскадры огласили обращение фюрера о готовившемся мощном ударе по советам этой ночью, в котором авиации отводилась особая роль. Будем расширять выступ от Орла на юг. Помпезность заявлений напоминает июнь сорок первого, только ставки стали выше, «охота» не увенчалась успехом, «зверь» взбешен и опасен, и теперь не понятно кто на кого охотится.
            Ночью все началось. По доступным нам сведениям русские попытались опередить наше наступление контрартподготовкой и авиационными налетами на аэродромы Белгорода и Харькова, окончившимися полным провалом, у нас было спокойно, если не считать доносившуюся до аэродрома с юга канонаду.
 
            Проснулись в три часа ночи по Берлинскому времени, здесь это уже утро, позавтракали, и собрались в штабе эскадрильи. Получив задание прикрыть обширный участок фронта в районе южнее Орла, поспешили к самолетам. Техсостав, похожий на курортников, заканчивает обслуживание наших птичек в одних трусах.
            В 7:15 по местному времени сидим в самолетах с запущенными моторами, получаем команду «на взлет». Руководитель полетов сообщает о замеченных на подлете русских истребителях. Несколько красных, прорвавшись сквозь зенитный огонь, оказались над аэродромом в момент нашего взлета, иваны действуют все более самоуверенно. Я увидел, как один из наших самолетов загорелся, летчику удалось покинуть машину, которую вскоре потушили. Мне кажется, что русский заходит прямо на меня, спешу взлететь, так я скоро стану персонажем анекдотов про неудачников. Иван садится мне на хвост, пытаюсь маневрировать, неужели конец! Внезапно противник отстает.  В наборе высоты теряю звено и выхожу в район охоты самостоятельно.
            Степь между позициями  сторон, изрытая кратерами от снарядов и бомб, напоминает «лунный пейзаж», над холмами и траншеями стелется черный дым. С высоты полтора километра виден участок фронта, на котором идет вперед батальон наших танков, а советская пехота отстреливается из окопов.
            Русская авиация атакуют небольшими силами: группа истребителей ведет разведку боем в полосе нашего главного удара. Фокке-Вульфы «Зеленого сердца» набросились сверху как хищные птицы, но я опять не вижу противника и теряю своих. Метаться по небу неприкаянным нет никакого смысла, и я возвращаюсь на аэродром в Орел.
            Через некоторое время возвращается эскадрилья. Товарищи заявляют о пяти победах, не считая двух сбитых русских над аэродромом, у нас потерь нет, разве что поврежденный на земле в момент внезапной атаки ФВ-190.
            Кстати, не все на войне одобряют это возвышенное обращение – «товарищ», предпочитая более фамильярное – «приятель».
            Все произошедшее наводит меня на тревожные мысли. В техники пилотирования «Сорокопута» я уверен, а вот в зрении – нет, какой из меня теперь истребитель!
            Эскадрилья сегодня сделала еще по одному вылету на завоевание господства в воздухе, я сижу на земле. Нас кормят двойным обедом, но есть не хочется, жарко, сейчас бы холодного пива. Вместо пива нам дают бублики по два на брата. От жары я перешел на диету, съел около килограмма яблок, на ужин повар обещает пончики.
            Вечером техники пополняют боезапас самолетов, мой цел и «Сорокопут» готов к завтрашнему бою, готов ли я?
 
            6 июля в 8 часов 30 минут взлетаю в составе группы на прикрытие автодорог в районе  Орла по направлению на Брянск, откуда подтягивается наше снабжение. Задание можно считать второстепенным, так как русские вряд ли зайдут так далеко и все же в воздух поднимаются все боеспособные самолеты 54 Эскадры, находящиеся в районе Орловского аэроузла. Каждая эскадрилья имеет свое задание. После взлета вижу в небе столько самолетов, сколько не видел ни в одном вылете за всю войну.
            На юго-востоке идет бой. Русские штурмовики атакуют наши танки, мы бросаемся на Ил-2. Пока мои коллеги сбивают врага, я стараюсь действовать по медицинскому принципу: «не навреди».
            С подошедшими русскими истребителями «Грюнхерц» справилась без особых проблем, потери противника огромны: только самолетами Второй Группы сбито до шести русских, а вся Эскадра записала на свой счет четырнадцать побед, потеряв четыре «Фоке Вульфа». Пятый я разбиваю при посадке.
 
            Меня отзывают обратно на север в расположение основных сил 2 Группы, но 7 июля я попал в приключение, благодаря которому смог доказать, что еще чего-то стою как летчик. Готовясь к отлету, я находился на аэродроме среди  дежурной эскадрильи. Мы сидели в импровизированной курилке на краю аэродрома и играли в покер. По условиям: проигравший должен был организовать к ужину  необычный стол - редкое блюдо и выпивку. Игра закончилась, и проигравший Ханс Хаппач отправился в город купить или раздобыть для нашей компании обещанное. Мы предупредили приятеля, что в Орле не осталось приличных ресторанов, и он должен был проявить настоящую фантазию, отдавая карточный долг.
            Когда Хаппач ускользнул с аэродрома, поступил сигнал о замеченных  русских бомбардировщиках. Нужно было выручать товарища, и я прыгнул в самолет Ханса. Солнце еще припекало, когда в 15.00 мы поднялись на прикрытие  сил в районе Орла.
            Поднявшись в воздух на два с половиной километра, мы обнаружили большую группу бомбардировщиков идущих на позиции наших войск в районе Понырей.  Часть «Сорокопутов» попыталась связать боем истребители прикрытия, а мы, не раздумывая, бросились на врага. Как некогда в сорок первом, я ворвался в строй иванов, издав победный клич – «Хорридо»  и за несколько минут отправил к праотцам три Пе-2.
            Строй русских был такой плотный, что боковое зрение мне не понадобилось. После того как третий бомбардировщик, развалившись в воздухе, понесся к земле,  меня с задней полусферы атаковал советский истребитель. Двигатель сбросил обороты, в кабину стал проникать характерный запах горелого масла, и мне ничего не оставалось делать, как, развернувшись на север, пойти на вынужденную, оставляя за собой тонкий масляный след. Я сел на «пузо» в расположении наших войск, самолет был разбит, но я оказался цел и к вечеру вернулся в Эскадру.
            Мы уничтожили одиннадцать или четырнадцать бомбардировщиков и истребителей противника, не потеряв своих летчиков, единственным потерянным самолетом был мой, а точнее Ханса, ФВ-190. Три одержанных победы показали, что я еще могу быть полезен, и начальство  изменило свои предписания, оставив меня в Орле. Однако последующие потери техники не дали мне шанса продолжить вылеты. Возросшее количество боевых повреждений самолетов привело к нехватке запасных частей, ремонтники не успевали восстанавливать оставшиеся машины.
            К концу дня 12 июля сражение между Курском и Орлом завершилось с неясными для нас результатами. Утраты русских превысили все ожидания, но и смерть наших  людей и потеря техники были значительны.
            Будучи больше не полезен в эскадре я был отозван в Германию на дальнейшее лечение.
            «Тетушка Ю» сделав прощальный круг над аэродромом, взяла курс на запад. Звездное небо было умиротворенно спокойно. Ночь, давшая короткую передышку солдатам, не признавала войны и  не замечала рек крови и куч изуродованной людской плоти, покрывших равнины и возвышенности поля битвы. Даже, если бы наш маршрут был проложен над ним, сейчас ночью, из окна транспортного самолета я бы не увидел этой отвратительной картины вышедшего из земной тверди ада: трупов, остовов разношерстой техники и полностью разрушенных дорог и населенных пунктов. Все было спокойно. Я летел и думал о том, как необычно складывается моя жизнь и карьера. В свое время Ганс фон Хан, оценив мою технику пилотирования, упорство, настойчивость и активность, необходимые воздушному бойцу, пророчил мне яркое будущее. Но жизнь сложилась как-то не так. За два года войны я провел всего девятнадцать воздушных боев, умудрившись одержать в них одиннадцать воздушных побед, не считая ущерба наземным силам противника. Соотношение одно из лучших в Люфтваффе. А если бы я совершил вылетов в десять раз больше, то давно бы стал одним из рыцарей, как мои приятели, с коими я начал эту войну. Но если посмотреть по-другому: да, многие мои сокурсники уже командуют эскадрильями, группами и даже эскадрами, но еще большее число их  гниет в чужой сырой земле. Мой первый непосредственный командир Хельмут Меккель, с коим начинал я в июне сорок первого года, погиб под Тунисом два месяца назад. Пусть я все еще лейтенант, но с двумя Железными Крестами, и я все-таки жив, хоть и несколько изуродован. И чувствую: на меня еще хватит этой войны.
 
            Несколько месяцев я болтался по Германии с пропагандистской компании, вдохновляя гитлерюгенд. Надо сказать, что если бы мне поручили такую миссию пару лет назад, я бы, нацепив награды, делал это с нескрываемым чувством гордости и удовольствия, но сейчас, между сорок третьем и сорок четвертым годами, воспитательные патриотические мероприятия стали мне не по душе. Затем, более полугода я работал инструктором в летной школе.
            Обстановка на фронтах усугублялась с каждым месяцем. Мы еще были достаточно сильны духом и опытом, но технических и людских ресурсов катастрофически не хватало и мы утратили инициативу.
            Вы когда-нибудь, видели, как зарождается  гроза в поле. Как небольшое белое облачко быстро превращается в темно-синюю, почти черную все поглощающую стену, неотвратимо надвигающуюся на вас по всему видимому горизонту. Как, недавно спокойная атмосфера, внезапным сильным порывом ветра срывает с вас головной убор и вихрем несет его вдаль. Ожидание подобной грозы демоном беспокойства вгрызалось в сердца патриотов Рейха. Об этом нельзя было говорить, чтобы не получить обвинение в пораженческих настроениях, но об этом нельзя было не думать. В глубине души я верю в нашу победу и готов на  все ради этого.
            Вермахт теснили по всем направлением, и фронт требовал присутствия каждого немецкого мужчины, тем более офицера Люфтваффе. Я просился на фронт и в начале июня получил назначение в 51 истребительную Эскадру «Мельдерс», сражающуюся на моих любимых «Густавах»
            Сил для комплексной поддержке наземных войск по всему восточному фронту не хватало, основной задачей эскадры была «свободная охота» над аэродромами русских в районе Смоленска. Месяц назад эскадра отметила свою 8000-ю победу, но поводов для радости было не много. Русские оттеснили нас от Днепра и проникли в Карпаты, англичане и американцы высадились в Нормандии.
            Вначале я попал в Тересполь, где застал командира эскадры майора Фрица Лозигкейта в благодушном расположении духа, сидящего на металлическом складном стуле со стеблем клевера в зубах в окружении офицеров своего штаба. Фриц, ознакомившись с моим послужным списком, отправил  меня дальше на восток в Оршу в Первую Группу  под начало майора Эриха Лейе.
            На аэродром  я прибыл только к 15 июня. Быт был налажен хорошо, разместили в небольшом домике без хозяев. Командиром моей эскадрильи был гауптман Йоахим Брендель из Веймара или Ульрихсхальбена – результативный летчик и  неплохой командир, очень спокойный, но требовательный. Он старался искоренить склонность некоторых пилотов к индивидуальным боям, если те шли в разрез с общими действиями эскадрильи. Однако Брендель в начале мне не понравился, его холодные несколько грустные глаза пронизывали собеседника как два бура. Командир был немногословен, но его взгляд как бы говорил: я тут главный и точка. Зато радовал принятый самолет. Это был скоростной вариант серии «G» без лишних подвесок – чистый истребитель с хорошей скороподъемностью, развивающий скорость у земли пятьсот пятьдесят километров  в час и еще большую на высоте.
            В связи с нехваткой людских ресурсов, и необходимостью затыкать дыры по всем фронтам, уровень подготовки личного состава наземных частей Вермахта по сравнению с сороковым – сорок первым годами значительно снизился, чего пока нельзя было сказать об авиации. Это я ощутил,  работая инструктором. Учебный налет бил все рекорды, топливо, нехватка которого стала ощущаться и в боевых частях, регулярно выделялось школам, и Люфтваффе продолжало пополняться хорошо подготовленными летчиками. А по-другому не могло и быть. Сейчас, к середине сорок четвертого года, по количеству боеготовых самолетов мы уступаем русским  в шесть – семь раз, приблизительно такая же разница в численности танков и пехоты. Это значит, что каждый солдат или летчик Германии для победы должен убить или уничтожить с десяток людей и техники противника, прежде чем ему будет предоставлена почетная привилегия - отдать за родину собственную жизнь. Если русские начнут массированное наступление, а такое наступление на Украине предполагается нашей разведкой, нам просто будет нечем сдержать их орды. Это знают все, но мы стараемся не думать об этом. Нужно делать должное и будь что будет! Охота продолжается!
    
            22 июня, через неделю после моего прибытия в Первую Группу Эскадры покойного «папаши» Мельдерса,  Красная Армия начала наступление в Белоруссии, как раз на прикрываемом нами участке. Приблизительно в восемь тридцать утра несколько звеньев отправили на прикрытие наземных целей в районе Жлобина - двести километров от аэродрома на юг, где русские танки атаковали оборону 4-й армии. С большой высоты мы нашли и бросились на иванов, вышедших на поддержу своих колонн. Мне удалось обнаружить пару русских, идущую в горизонте. Внезапной атакой с задней полусферы я вывел из боя ведомого, шедшего чуть сзади, а затем вступил с длительный бой на вертикалях с его напарником. Мы долго крутились вверх вниз со значительными перегрузками, стараясь оказаться сзади противника. Никто не добился желаемого, и мы по-рыцарски разошлись в стороны. Через некоторое время я пристроился к основной группе, и мы продолжили бой.  Русских было больше, но, используя начальное преимущество в высоте и скоростные качества новых «Густавов», мы смогли одержать общую победу.
            Я сразу не определил тип советских истребителей, с которыми нам пришлось вступить в схватку, только после боя по донесениям наземных войск, прибывших на место упавших самолетов, и со слов товарищей я узнал, что сбил американский истребитель П-39 «Аэрокобра», с коими раньше не встречался. Его ведущий оказался опытным бойцом, не уступающим в подготовке, становится интересно!
            Нам удалось вернуться без потерь.
 
            Только сели, как получили вводную:  идти несколькими звеньями в тот же район на «свободную охоту». Мы были уже в кабинах, когда техники заканчивали заправку и снаряжение самолетов. Опять набрали значительную высоту. Через некоторое время на пяти километрах мы перехватили русский бомбардировщик или разведчик, производивший разведку наших оборонительных линий. На обратном пути по невыясненным обстоятельствам с одним из пилотов произошла авария, и его самолет не вернулся, летчик погиб – это была первая потеря сегодняшнего дня.
 
            Ситуация повторилась: сразу после посадки самолеты привели в боевую готовность и в двенадцать сорок пять мы вылетели на «свободную охоту» в район между Жлобином и Рогачевом. Третий боевой вылет за неполных пять часов. Подготовить успели только шесть самолетов, поэтому пошли тремя парами. Летели молча, на разговоры нет сил. Усталость усугубляется летней полуденной жарой. Я следую за ведущим. Один русский сел мне на хвост. Я сбросил его глубоким левым виражом и, стараясь не отставать от группы, принял бой. В течение двадцати минут мы вели жесткую схватку с противником. Вначале, спикировав сверху, мне удалось сбить один истребитель похожий на «ивана», возможно это был ЛаГГ, а затем, разбившись по парам, мы на вертикалях сражались с уже знакомыми П-39. Не знаю, был ли это тот самый летчик, встретившийся мне утром или другой, но на это раз у меня получилось переиграть русского. От нескольких попаданий снарядов его самолет в смертельном танце, именуемом плоском штопором, «завальсировал» к земле.
            Собрались звеньями, все целы. По пути на аэродром перехватили и уничтожили еще одну пару русских, у нас потерь не было. Сели уставшие и возбужденные, сегодня мы в ударе. Обедали прямо рядом с самолетами. Иногда простая банка свиной тушенки, съеденная на природе, кажется лакомством, не уступающим  кухне столичных ресторанов. Хочется выпить шнапса, но нельзя, обстановка диктует постоянную боевую готовность.
 
            Через два часа в 16:45 нас подняли на прикрытие 4-й армии севернее Витебска,  какие ни будь девяносто километров от аэродрома. Четвертый боевой вылет за день – это уже как карточный перебор. Так интенсивно я никогда не летал.
            Пошли всеми подготовленными самолетами эскадрильи – четырьмя парами, плюс пара осталась для прикрытия аэродрома. Когда отошли от города, поступил сигнал о замеченных в районе Орши штурмовиках. Это был излюбленный прием русских – атаковать аэродромы сразу после рассвета или незадолго до наступления темноты, но сегодня Илы пришли несколько раньше, 22 июня – день длинный. Нам пришлось вернуться и вступить в бой.
            Отбив атаку противника, одержав несколько побед и потеряв один Мессершмитт,  вернулись в зону прикрытия наземных войск. Рассредоточились парами и стали патрулировать район Витебска на высотах от четырех до пяти километров.
            Когда сели, несмотря на то, что солнце еще не скрылось, пошли сразу спать, есть не хотелось. День действительно выдался длинным.  С откупоренной бутылкой шнапса я добрел до кровати, сделал глоток – напиваться нельзя, завтра с утра в бой, бутылка выпала из моих рук и я провалился в царство Гипноса. Сон был тяжелый без сновидений.
 
            В шесть часов утра мы стояли на старте с запущенными двигателями. О перехвате инициативы речь уже не идет.  Всю эскадрилью  отправили на прикрытие оборонительных линий южнее и севернее Витебска. Над Витебском заметили бомбардировщики, пытающиеся сбросить бомбы на фланговые позиции наземных войск. Пары выбрали цели и начали преследование. Ведущий открыл огонь первым, Пе-2 шарахнулся влево, оказавшись прямо перед моим носом, и мне ничего не оставалось делать, как открыть прицельный огонь с дистанции менее ста метров, целясь в левый двигатель. Поврежденный бомбардировщик, разрушаясь в воздухе, скрылся под капотом моего «Густава» - не трудная, но приятная победа. Были результаты и у других пар. Проведя над полем боя, а точнее – избиения сил 4-й армии русскими танками, пока позволял остаток топлива, мы вернулись в Оршу, потеряв один самолет.
 
            Начальство нас пощадило,  сегодня я летал еще только один раз на прикрытие переправ через Березину. Армия отступала, и эти переправы были единственным шансом вырваться из окружения. В момент взлета истребители противника попытались блокировать взлетную площадку. Нам больше не спокойно оставаться в Орше, в любой час русские одним мощным ударом могут уничтожить аэродром. Быстро взлетев и отбив атаку, мы взяли направление на Березину, где провели еще один бой. Одержав несколько побед и расстреляв почти весь боезапас, без потерь вернулись в Оршу.
            Фактически мы находимся там, откуда все начиналось три года назад. Мы продолжаем демонстрировать эффективность истребительных групп Люфтваффе, когда мы находимся в воздухе, мы одерживаем верх над многочисленными самолетами русских, но наш успех уже не останавливает  отступления наземных войск.
 
            На третье утро русского наступления в пять часов тридцать минут четырьмя парами взлетели для сопровождения бомбардировщиков, идущих на выручку частям 3-й танковой армии находящимся восточнее Минска. Русские обошли Оршу с юга, и уже над нами нависла угроза окружения. Русские нас ждали. Чтобы оградить ударную группу пришлось вступить в нестандартный оборонительный бой, иногда доходивший до срывных режимов, благо еще не настал дневной зной. На обратном пути были атакованы новой группой истребителей, пришлось справляться и с ними. Мне удалось одержать очередную победу, сбив Як, но боезапас был на исходе. С земли по нам вели огонь, и я отважился на самостоятельную штурмовку какой-то колонны, впрочем – безрезультатную. Остановить русские армии силами нескольких истребителей не возможно, если так пойдет и дальше, мы скоро уступим небо. Хорошо, что эскадрилья вернулась без потерь.
 
            В 16:45 получили команду прикрыть  дивизии, окруженные под Бобруйском. Отправили целую эскадрилью. Над полем боя много русских самолетов. На высоте пять километров провели бой без собственных потерь.
            Обстановка усложняется не только с каждым днем, но и с каждым часом. Все вылеты группы сопровождаются воздушными схватками с русскими истребителями. Сегодня удалось отбить атаку на наши позиции  штурмовиков Ил-2. Их «бетонные самолеты» традиционно несут большие потери.
 
            25 июня противник подошел к Орше вплотную. Нас бросили на прикрытие дивизий обороняющих город. Странно, что иваны не блокируют аэродром.
            Вначале мы были одни, и я подумал, что сегодня обойдется без боя, но через двадцать минут патрулирования с земли передали о подходе бомбардировщиков. Как и вчера нам пришлось отбивать атаку Ил-2 прикрываемых истребителями.
            Пока были в воздухе, поступила команда садиться  на фронтовой аэродром подскока, кажется его название -  Докудово, так как  поняли,  что окруженную со всех сторон Оршу не удержим, и русские  захватят аэродром. Наверное, нечто похожее испытывал противник ровно три года назад в момент начала операции «Барбаросса».
 
            В этот же день несколькими парами сходили на «свободную охоту» в район Витебска. Обнаружили истребители и атаковали их сверху с переворота. Я прикрывал ведущего и в первые номера не лез. Сбили несколько русских, но сами потеряли две машины. Один летчик погиб, второй, наверное, попал в плен.
             Противник вызвал подкрепление, и нам пришлось выйти из боя. Под огнем ПВО вернулись на полевой аэродром, к которому уже подходили советы.
 
            Утром следующего дня, с рассветом  два звена  отправили на атаку наземных целей в район Смоленска. Сегодня ночью наши ночные бомбардировщики атаковали Смоленск – слабая месть за явное поражение последних дней. Наша задача подчистить железнодорожный узел. Уже на взлете аэродром был атакован противником. Отбив атаку и нанеся врагу ощутимые потери, мы последовали в Смоленск. С боем и под огнем ПВО прорвались к городу. Группе удалось пролететь почти над центром. Катастрофических разрушений, свойственных фронтовому городу я не увидел, имелись отдельные очаги, особенно в районе нашей цели – железнодорожного вокзала. Произвести результативную штурмовку, используя только  пушку и пулеметы, в светлое время под огнем противника было невозможно. В одном из маневров я перетянул ручку и сорвался в штопор, проделав витков шесть, машина с трудом перешла в пикирования. Если честно, я уже попрощался с жизнью, но спас запас высоты
            На обратном пути получили сообщение, что аэродром взлета практически захвачен и нам нужно следовать на аэродром Бояры. Удивительно, но все вернулись обратно.
 
            После короткого отдыха и подготовки самолетов на новом аэродроме несколько пар, остальные самолеты оказались не готовы из-за постоянного перебазирования,  отправили сопровождать бомбардировщики в район между населенными пунктами Бобруйск и Осиповичи. Бомбовым ударом пикировщиков Люфтваффе тщетно пыталось помочь нашим окруженным солдатам.
            В бою мне удалось сбить один Як, возможно летчик был новичком и не смог оказать должного сопротивления, позволив прицельно расстрелять себя с хвоста. Затем бой принял более ожесточенный характер. Русские, используя численное преимущество, попытались оторвать нас от бомбардировщиков и прижать к земле, но летные качества Мессершмиттов выручили и на этот раз. Мы потеряли один самолет. Летчик выпрыгнул,  хорошо, если он попал к нашим, только вряд ли это его сильно обрадует – спастись и попасть в окружение.
 
            27 июня группу спешно переводят на полевой аэродром Пуховичи. Нас все время бросают из одного пекла в еще  худшее. Кажется что русские повсюду. Два звена оставили для сопровождения Ю-87 на Смоленск. Пикировщики должны сделать точную работу – наметит цели, а если получиться, то и подавить узлы противовоздушной обороны русских в коридоре, где пройдут ночные Ю-88. Взлетели в 12:45 и, встретившись с бомбардировщиками, пошли в район Смоленска. Все вернулись со значительными потерями, у нас два пилота: один погиб, второй сел на вынужденную в тылу противника.
 
            На следующий день в 9:45 наши звенья  переводят в Пуховичи на соединение с  перелетевшей еще вчера Первой Группой. По пути были атакованы иванами, вышли из боя без потерь с несколькими победами. Сегодня я больше не летал – дали короткую передышку. Хотел записать все, что было за последнюю неделю, но силы и желание думать быстро пропало. В Группе царит траур, настроение отвратительное, у нас много потерь, положение на земле критическое.
 
            Двадцать девятого собрали два бомбардировочных звена из шести самолетов и отправили атаковать наземные цели в районе Бобруйска. Бомбардировщиков – главной ударной силы молниеносной войны не хватает, и в условиях превосходства противника нас все чаще используют для ударов по наземным целям. Атака имела больше психологическое, чем практическое значение. Мы показали, что еще можем быть в небе главными.  Несмотря на зенитный огонь, все вернулись в Пуховичи.
 
            Первого июля  рано утром нас перебросили в Пинск. В девять тридцать, после дозаправки боеготовые самолеты эскадрильи используют для атаки наступающих войск советов в районе города-крепости Витебска. Подход к целям приходится осуществлять на высоте более пяти километров, чтобы избежать внезапных атак истребителей. Вернулись все.
 
            2 июля мы перелетаем на запад на аэродром в районе польской деревни Крзевика, там широкое летное поле, идеально подходящее даже для начинающих пилотов.
            Все, мы проиграли в Белоруссии и отступаем в Польшу! Потерпели поражение такое же, как и русские три года назад и в этих же местах. «Центр» понес большие потери, особенно в окружении. Нас побросали по аэродромам подскока, использовали в качестве штурмовиков, но что могли сделать сорок самолетов 51 Эскадры против наступающих советских колонн. Следующим утром два звена сходили на «свободную охоту» над территорией занятой противником, назад не вернулись три самолета.
            После этого летчиком, выполнившим максимальное число боевых вылетов в июне, предоставили короткую передышку. Наконец я могу заполнить дневник и первое что я хочу написать – это вопрос: что ждет нас  дальше? Как офицеры Рейха мы еще верим в победу, мы просто обязаны в нее верить! В последних боях Группа потеряла двадцать три самолета и одиннадцать летчиков, одержав сто пятнадцать воздушных побед не считая уничтоженных пушек, автомобилей, вагонов и живой силы русских. Соотношение один к пяти уже не выручает Германию. Мой личный счет: семнадцать побед, последние – в основном над истребителями. В Белоруссии я ни разу не дал сбить своего ведущего и сам не потерял ни одного самолета.
            51 Эскадру к 25 числа собираются перевести в Варшаву на аэродром Окенце.  Несколько летчиков-добровольцев, имеющих опыт полетов на Фокке-Вульфах, транспортным самолетом перебрасывают на север на усиление 54 Эскадры. Суетливые передислокации: несколько групп «Грюнхерц» переброшены во Францию для обороны Рейха от высадившихся в Нормандии англо-американских войск, но русские пошли вперед в Прибалтике, и теперь требуется усиление  двух оставшихся истребительных групп «Зеленого сердца» на восточном фронте.
            Вечером третьего числа мы прибыли на аэродром Идрица под Псковом, куда сутками раннее из Дерпта перелетел Штаб 54 Эскадры. Штаб был полностью оснащен Фв-190.
Прибывших собрал командир Антон Мадер. Он начал с тридцатиминутного инструктажа:
            – Господа, на отдых времени нет и часа. Я не требую от вас больше того, чем делаю сам. Фронт подошел на линию Нарва – Дерпт - Идрица – Великие Луки. Фактически мы на фронтовом аэродроме и русские постоянно приближаются. Вы все парни с опытом и я не собираюсь читать вам нотации о том, как важно держаться в строю, не давая этим кретинам сесть на хвост товарищу в условиях количественного превосходства противника. Сейчас примите самолеты и отдыхайте. Завтра утром двумя звеньями, составленными из вас и нескольких оставшихся штабных ветеранов, со мной вылетим на свободную охоту  в район Полоцка. Численность нашего формирования, а точнее: его малочисленность не позволяет другого варианта обучения.
            Распределенные по звеньям мы разошлись по баракам. Со мной делили ночлег Капитан Франц – наш командир,  унтер-офицеры Гюнтер и Вернер.
 
            В 5:45 штабные звенья поднялись в воздух и, сделав круг над Идрицей для общего сбора,  взяли направление на Полоцк.  Некоторое время идем почти навстречу встающему светилу. Внизу, среди лесов в утреннем тумане поблескивают озера и устья рек, выше – красивое небо без войны и рыцарских подвигов. Первый раз в жизни мне захотелось стать гражданским пилотом и отправиться в путешествия по Африке или Южной Америки.
            Наше звено шло на высоте две с половиной тысячи метров в качестве приманки, со значительным превышением  сзади летело еще звено «сорокопутов», готовых броситься сверху на русские самолеты, если тех будет больше нас.
             Мы достаточно долго барражировали в стокилометровом секторе между Идрицей и Полоцком в надежде обнаружить противника, но все было тихо.
            – Наверное, иваны, воодушевленные победами своих гвардейских армий, еще спят – мрачно пошутил в эфир гауптман Франц: - так мы сожжем все бесценное топливо.
            И действительно, мы находились в воздухе уже более часа. Мадер дал приказ следовать на аэродром. Основная задача по отработке слетанности старых и прибывших пилотов была достигнута, и мы развернулись на север.
            На посадке со мной произошла трагическая неприятность. Я ошибся в расчете, и хотя утренняя дымка практически рассеялась, и не заметил красный флажок, отмечавший воронку в начале полосы. Случилось роковое стечение не случайных обстоятельств: высокое выравнивание, касание земли рядом с полосой и попадание на пробеге  в яму одной из стоек.       В результате левая стойка шасси подломилась, и самолет медленно скапотировал. Я только ушибся, но остался цел. Самолет подлежал восстановлению, но какой позор для меня.
     – Поломать шасси у Фокке-Вульфа – это надо быть циркачом -  устроил мне разнос командир эскадры.
            Я стоял по стойке смирно бледный как полотно, а  раскрасневшейся Мадер все отчитывал меня как курсанта.
            Меня временно отстранили от полетов.
            Во время полуденного перерыва в столовой гауптман Франц, успевший сегодня одержать победу над Аэрокоброй, сочувственно подмигнул: ничего, такое может быть с каждым, на командира не обращай внимания, он самодур и не пользуется большим уважением среди офицеров. Раз он главный в эскадре, право принятия любых решений оставляет только за собой и гасит любую инициативу, даже если она исходит от командиров эскадрилий. Отправлять вас в боевой вылет на следующий день после прибытия в штаб эскадры - это не только не умение обращаться с людьми, но и  преступление.
            Мне было приятно сочувствие коллег, но внутри себя я понимал, что Мадер тут ни при чем, его задача – иметь боеспособное подразделения, тем более в штабной эскадрильи, а в аварии самолета виноват только я сам. Хотя действительно, Мадер был человеком со странностями и потому его действия часто критиковались прямолинейными подчиненными. Будучи командиром эскадры, он имел право не совершать боевых вылетов, но продолжал летать, что, впрочем, было в порядке вещей и поэтому не являлось подвигом в глазах офицеров. В Люфтваффе летали все он фельдфебелей до генералов, даже штабные берлинские инспектора, каким теперь стал бывший командир «Зеленого сердца» оберст Траутлофт, при первой возможности заскакивали в кабину боевых самолетов. Кроме того, Антон Мадер считался экспертом по уничтожению бронированных Ил-2. Но как руководитель он отличался странными, порой абсурдными решениями, чего стоило распоряжение сократить обеденное время до тридцати минут. Среди офицеров ходили шутливые выражения, что командир любит поспать до восьми часов, и что ужин в столовой для него важней боевых вылетов.
            Мы были молоды и бесстрашны, и как люди, которые могут умереть в любой день, могли бесшабашно отстаивать свое мнение, даже перед начальством, не боясь последствий и карьерных проблем. Наград и званий хотели все, но это больше походило на честное спортивное состязание, чем на продуманные шаги по карьерной лестнице, а потому начальство, будучи старше многих из нас всего на несколько лет, понимало подчиненных и позволяло некоторые вольности если не в действиях, то, хотя бы в умах и языке.
            Вечером в спальном бараке мы продолжили общение с Францем.
            – В вермахте нечто назревает, лучшие офицеры критикуют действия руководства. Нами руководят убийцы, а лучшие гибнут – продолжал откровенничать капитан: один из них  - наш рейхсмаршал. Вначале он свалил все неудачи на покойного Удета, а затем довел до самоубийства Ешоннека. Авиацией должны руководить такие как Рихтгофен, эх, был бы жив Папаша Мельдерс... Если войну не остановить Германию растерзают большевики и масоны.
            – Ты думаешь все так плохо? Мы утратили завоеванные территории, но ни один солдат еще не преступил границ рейха.
            – Зато регулярно перелетают бомбардировщики. Геринг – хвастун, обещал, что этого не будет.
            – Мы завязли в России, блицкриг провалился, я помню, как нам обещали быструю победу в сорок первом. С другой стороны, а что мы, лично, для этого не сделали? Ладно, спи, не будем мешать фельдфебелям.
 
             К полетам меня допустили 9 числа, когда положение стало очень тяжелым и русские вплотную подошли к Идрице. За мной закрепили последний резервный самолет. В девять часов утра два штабных звена пошли прикрывать бомбардировщики, двигающиеся в направлении Полоцка. В роли бомбардировщиков выступали такие же Фокке-Вульфы с подвешенными под брюхо бомбами. Пикировщики, в условиях нашего меньшинства стали слишком уязвимы и роль самолетов поля боя все чаще выполняют «Сорокопуты-Душители».
            После предыдущей неудачной посадки чувствую перед взлетом легкий трепет, взлетаем парами, полностью открываю дроссель, зажимаю ручку между ног, почти зажмуриваю глаза и я уже в воздухе. Успокаиваюсь, убираю шасси.
            Идем на высоте две с половиной тысячи метров. На подходе к Полоцку нас встречают истребители. Стараясь не упустить из виду ведущего, верчу головой, чтобы не упустить момент, когда какой ни будь «кретин» по выражению Мадера  постарается сесть мне на хвост. После нескольких пикирований переворотов и горок замечаю самолет противника идущий от места боя метрах в трехстах от меня. Видимо он вывернулся из-под Франца. Такой шанс упускать нельзя. Предупреждаю ведущего и начинаю преследование. Приблизившись, замечаю, что длинноносый истребитель врага испускает легкий масляный след, значит, птичка  подранена. Русский пилот пытается покинуть схватку. Корректно ли добивать подранка и записывать себе победу над самолетом уже поврежденным товарищем. Думаю несколько секунд. Но инстинкт охотника берет вверх над рыцарским кодексом. Года три назад я бы отпустил русского, но сейчас оправдываю себя просто: если иван вернется домой, его самолет починят, и он  опять станет угрозой. Чтобы остановить противника, их надо сбивать десятками. Делаю пристрелку из пулеметов. От «длинноносого» отскакивает обшивка. Даю пушечный залп. Правая консоль истребителя, опережая планер, несется к земле. Прощай русский, извини – это война! Делаю победный круг над местом падения самолета и возвращаюсь в звено.
            Подходит новая волна истребителей. Бомбардировщики отбомбились и отходят с набором высоты, чтобы занять выгодную позицию и поддержать нас. После короткого боя еще несколько русских сбиты, наши потери  - один самолет, пока не понял, кого сбили,  в эфире слышу, что летчик спасся на парашюте, но под нами то враг.
            Возвращаемся  в Идрицу. Мадер приказывает мне садиться первым. На этот раз все как по учебнику, я взял себя в руки и вновь вернул чувство Фокке-Вульфа после Мессершмитта, хотя маневренные качества последнего я ценю больше. Уже на пробеге слышу о приближении к аэродрому русских истребителей. Видимо противник решил преследовать группу, чтобы внезапно атаковать на глиссаде.
            Думаю меньше минуты, освобождаю полосу, разворачиваюсь и начинаю взлет прямо по рулежкам. О нагоняе, который обязательно получу от командира потом, не думаю, ну почти не думаю. Вместо того чтобы быстрее срулить и попытаться спрятать самолет, вопреки всем инструкциям, иду на импровизированный взлет на форсаже, выжимая из двигателя максимум. Русские застигли врасплох. Сейчас каждый самолет в воздухе на счету.
            Отрываюсь почти на краю поля и набираю высоту, осматриваюсь. Два бомбардировщика «Сорокопута» шарахаясь от атаки русского, сталкиваются в воздухе на малой высоте, шансов выжить нет. В радио слышу, что Капитан Франц атакован. Вижу, как его самолет маневрирует, пытаясь уклониться от огня неприятеля. Не жалея мотора на максимальном наддуве бросаю свой ФВ-190 наперерез «тупоносому» истребителю, видимо Ла-5. Русский отворачивает в сторону, и я начинаю преследование. Вместо того чтобы удирать к своим, «новая крыса» пытается затянуть меня в бой на виражах, но просчитывается с угловой скоростью и подставляет мне хвост. Я делаю несколько коротких выстрелов, дистанция очень большая, попасть с пяти сотен метров в верткую цель – это будет чудо, в которое я не верю. И хотя боекомплект далеко не израсходован, первый самолет я сбил всего парой снарядов, опыт, ставший привычкой, научил меня не открывать огонь, не будучи уверенным что попаду, я прекращаю стрельбу и начинаю преследование. Русский выполняет левый вираж. Этого мне и надо, тем более что большая дистанция сейчас мне на руку, я вижу все его маневры и могу держаться на хвосте, не боясь проскочить или упустить его под себя. Через несколько минут гонки скоростные качества Фокке-Вульфа уменьшают расстояние, и я начинаю пристрелку из пулеметов, отслеживая по трассерам необходимое упреждение. Пули проходят выше и левее – это хорошо, так как мы в левом вираже, и я взял большее упреждение. Трассеры все приближаются к «Ла», несколько пуль попадают в фюзеляж,  жму  на гашетки электропривода пушек, «новая крыса» рухнул на землю.
            Второй раз за один вылет сажаю самолет, выключаю двигатель и при помощи механика открываю колпак.  Прыгаю на траву в ожидании приказа следовать к подполковнику Мадеру для очередного нагоняя. Но по шапке сегодня я не получил и не потому что командир прочувствовался моими подвигами, праздновать восемь побед, включая две мои, некогда, как и некогда оплакивать  потери одного самолета штабного звена с пропавшим без вести летчиком, и двух погибших бомбардировщиков. Русские могут в любой момент прилететь крупными силами штурмовиков и сравнять наш аэродром с землей. После спешной заправки самолетов Штаб 54 эскадры отводится в на сто пятьдесят километров западней в Динабург.
 
            17 июля мы как обычно, торопливо проглотив обед в аэродромной столовой, после построения занимались практическими занятиями на аэродроме, когда поступил приказ командира эскадры тремя штабными парами под его лидерством следовать на прикрытие наших войск от ударов с воздуха в район железнодорожной станции населенного пункта Остров,  южнее которого сегодня русские прорвали линию «Пантера».
            На часах 15 часов 30 минут. Лететь достаточно долго, но световой день еще длинный, пары набрали четыре километра, и пошли на юг.
             Мы не сразу обнаружили низколетящие штурмовики под прикрытием истребителей, заходившие на Остров с юга, но когда мы их увидели, спасения от пикирующих с высоты ФВ-190 не было.
            С одним оторвавшимся от своей группы Илом у меня получилась целая дуэль, продолжавшаяся несколько минут на высоте менее одного километра. Пилот штурмовика, зная, что оторваться от меня невозможно, пытался стать в вираж на небольшой скорости, надеясь, что я проскочу вперед и подставлюсь под его пушки.  В первом заходе я действительно проскочил, лишь слегка зацепив «цементированный бомбардировщик». Он даже успел произвести штурмовку наших позиций на земле, а его стрелок вел неуверенный огонь в мою сторону. Но шансов у одиночного Ил-2 не было. Развернувшись, я опять догнал его с задней полусферы и огнем всего оружия отстрелил деревянные части хвостового оперения и  консоли. Лишенный подъемной силы бронекорпус рухнул на землю. Экипаж даже не воспользовался парашютами. Смерть собрала еще одну малую жатву на большой войне.
            Когда все пары сели, мы увидели, что потерь в штабе нет, мало того, эскадра записала на свой счет девять побед. Командир Мадер сбил три Ил-2, отличились фельдфебели Вернер и Гюнтер одержавшие, как и я по одной победе. Еще два самолета сбили зенитчики.
 
            В отличие от многих своих коллег, я не критиковал распоряжения Мадера, особенно публично. Ну, во-первых: в штабе я был человек новый, и считал, что не стоит зарабатывать себе дешевый авторитет, ругая начальство «за глаза», во-вторых: обязанности немецкого солдата – выполнять приказы командиров, какие бы они не были. Антон Мадер видимо оценил мое служебное рвение, назначив ответственным за подготовку прибывающих добровольцев.
            После прорыва русскими линии «Пантера» оставаться в Динабурге, к которому приближались советы, было нельзя, и Штаб 54 Эскадры перелетел дальше на северо-запад в Иаковштадт. Распоряжением командира Мадера, распознавшего во мне талант инструктора, я перевелся в Четвертую Группу, только месяц назад пересевшую на ФВ-190 и испытывающую нехватку опытных пилотов.  Летом наша страна смогла значительно увеличить выпуск самолетов всех типов, особенно одномоторных истребителей, и новые Ме-109 и ФВ-190 усиленно поступали в части.
            К 27 июля все три эскадрильи Четвертой Группы из Демблина и Ирены были сведены на одном аэродроме Пястув западнее Варшавы, куда на своей птичке перелетел и я. Командиром группы уже около двух месяцев был майор Вольфганг Шпете – до отправки на фронт опытный летчик-испытатель командир отряда новейших реактивных машин. Говорили, что у него был конфликт с самим  Герингом, и рейхсмаршал, отстранив Шпете от командования реактивным подразделением, в качестве наказания отправил на Восточный фронт. 
            Командир Шпете провел со мной короткую ознакомительную беседу, сводившеюся к характеристике нашего тяжелого положения на фронте и необходимости скорейшего ввода в строй прибывающих курсантов, поскольку наземные войска,  теснимые «красными» от Балтики до Черного моря, нуждались в непосредственной поддержке.
Майор не открыл ничего нового, к моему прибытию в группу Вермахт уже оставил Брест, Люблин, Львов и Пшемысль, русские готовились вторгнуться в Румынию. Потери авиации все равно превышали пополнения, несмотря на увеличения выпуска самолетов. Затыкать бреши на всем протяжении Восточного фронта должны были не более полутора-двух тысяч самолетов всех типов.
            Больше чем непосредственные задачи, меня интересовал вопрос политики, если так можно сказать. Разглагольствования капитана Франца из штаба, внесли в мою душу определенное смятение о правильности нашего курса, а покушение на Адольфа Гитлера, состоявшееся неделю назад, добавили растерянности.
            Командир увидел гримасу неуверенности на моей физиономии и спросил: что-нибудь  еще  интересует вас, лейтенант?
            Я собрался с духом и задал вопрос о последствиях нынешнего положения на фронтах и ситуации в Берлине.
            Майор посмотрел на меня прищурившись, но с добродушной улыбкой.
            – Наше дело сражаться во имя германского народа, мой друг. Те, кто задумали покушения, я думаю, по-своему любят родину и они не предатели, фюрер любит ее по-своему. А для нас с вами главное – на сколько мы ее любим.  Больше всего на свете сейчас я бы хотел наступления мира, но быть миру или войне решают политики и правительства, не спрашивая солдат. А солдаты должны выполнять приказы и верить в победу, до последнего часа.
            – А будет ли эта победа, я начал войну в сорок первом, тогда нам обещали победу за несколько месяцев и мы были намного сильнее.
            – Я лично не имел чести общаться  с фюрером, но те из высшего командования Люфтваффе, включая моего бывшего командира самого Большого Германа, кто имел эту честь, утверждают, что Гитлер обладает уникальным даром вселять в подчиненных уверенность в победе. Что касается возможных последствий инцидента 20 июля, возможно, самое худшее, если для полной лояльности нас захотят превратить в «эскадрилью прикрытия СС»  и переподчинят рейхсфюреру.
            Конечно, это была шутка Шпете, но в ней был горький намек на то, что Вермахт и Люфтваффе, будучи добровольной организацией патриотов-профессионалов, могут постепенно  превратиться в охранные отряды партии.
            Моим непосредственным начальником и ведущим стал гауптманн Рудольф Клемм. Несколько лет назад на западе он получил тяжелое ранение в голову и ослеп на один глаз, так что мы шутили: что являемся парой «слепых» и у нас на двоих только по одному видящему глазу. Кроме того, до прибытия на Восточный фронт Клемм несколько месяцев с его слов «провалялся» в госпитале, где ему ампутировали два пальца на ноге. Так что я вполне мог считать своего ведущего товарищем по увечьям.
            В эскадрильи я начал знакомится с прибывшими курсантами.
             – «Хайль Гитлер» поприветствовали меня новички.
            Что за эсэсовское приветствие – подумал я, нет, ничего против здоровья фюрера я не имею, особенно в свете последних событий, но в армии принято приветствие «Зиг Хайль», ну вот, уже началось! – вспомнил я разговор со Шпете.
 
            Ввод в строй новоприбывших я начал в безумной спешке, так как от подразделения требовали скорейших действий, а это влекло сокращение времени обкатки новичков. Что касается меня лично, то такого времени я вообще не имел. Утром перелетев под Варшаву, и познакомившись с командиром части и эскадрильей, в 15:00 в составе двух звеньев, составленных из старожил и новичков, Четвертой Группы пошли на «свободную охоту» в направлении на Шяуляй. По всему фронту от Польши до Прибалтики советы пытались блокировать очаги нашего сопротивления. Полет имел цель отработать слетанность в звеньях и взаимодействия между звеньями. День был ясный солнечный, не считая собирающейся после обеда кучевой облачности. Летели долго, израсходовав более тридцати процентов топлива, повернули обратно. Соприкосновения с противником не было, и вся группа вернулась в Пястув, чего нельзя было сказать обо всех самолетах группы, потери которой составили два Фокке-Вульфа. 
            Мы еще много летали, я одержал ряд побед, были случаи – по нескольку в одном вылете, но в целях поднятия боевого духа и уверенности новичков отдавал эти победы  молодым членам группы.
            Подготовка продолжалась. Особенное внимание уделялось полетам на малых высотах на больших скоростях. В условиях количественного превосходства авиации противника после выполнения атаки наши летчики имели только один шанс уйти от преследования – снизится до бреющего полета и  использовать маскирующий камуфляж и устройство форсирования двигателя. Фокке-Вульф все еще превосходил самолеты русских в максимальной скорости.
            В начале августа в Варшаве стало неспокойно. Нам и так запрещали покидать расположение части под любым предлогом,  что выполнялось всем личным составом и без приказа - никому не хотелось стать жертвой польских партизан. Сейчас, когда в городе начались настоящие уличные бои, мы скисли вообще. Если польские бандиты захватят город, нам придется перебазироваться куда-то еще. Предполагалось для ударов по повстанцам даже использовать авиацию, что было принято без особого энтузиазма.
 
            7 августа нас отправили  прикрывать бомбардировщики, осуществляющие налет на противники наступающего близ Динабурга. Пройти все расстояния и вернуться обратно нам не позволяла дальность полета, но других боеспособных частей ближе не было, поэтому решено было идти до половины расхода топлива с учетом аварийного остатка. Бомбардировщики, которые должны были сопровождать наши звенья, это звено штук. Уже в момент встречи с группой нас атаковали русские. Мы отбили первую атаку без потерь, второй раз нас атаковали на маршруте. Пикировщики смогли прорваться на высоте более пяти километров, а между истребителями разыгралась эпическая битва, в результате которой мы одержали девять побед против одного Фокке-Вульфа, летчик выпрыгнул и, скорее всего, попал в плен. Еще одного русского сбили огнем бомбардировщики. Итог: десять против одного, включая потери нескольких Ил-2. Возвращались на аварийном остатке. Вылет был признан очень успешным. Вечером вся эскадрилья, включая гауптманна Клемма, напилась до мертвецкого состояния. Пили за одержанные победы, за то, чтобы выжил пропавший без вести Опиц. На следующий день вылеты отменили, но майор Шпете отнесшийся к нашему расслаблению с пониманием наказывать не стал.
            В Варшаве восстание, да и Красная армия совсем близко. Ходят слухи, что нас собираются перевести в Ольденбург для участия в боях на западе, было бы неплохо. Восточный фронт угнетает. Здесь нет войны по рыцарским правилам, русские нас ненавидят. В воздушных боях с англичанами, по рассказам участников, присутствует элемент благородства, обе стороны не добивают поврежденные самолеты, не расстреливают парашютистов, а если уж суждено попасть в плен, то условия содержания будут цивилизованными. А что ждет нас у русских – издевательства и  смерть в Сибири.
Если меня возьмут в плен, я решил несколько преуменьшит число своих побед, бравада в такой ситуации не уместна. Гордится особенно нечем, все они добыты на восточном фронте. Двух своих Железных крестов я не стесняюсь. Скажу советским прокурорам, что сбил четырнадцать самолетов, чем-то мне нравится это число, на единицу перескочившее «чертову дюжину», а там пусть проверяют. Хотя сбил я больше двадцати. На западе за двадцать побед я бы давно получил «Рыцарский крест», на восточном фронте для этого надо сбить сто иванов. Да и какой смысл хвастаться промежуточными достижениями, если они не дали конечного желаемого результата. Каждый из тех, кого я знаю – моих товарищей по оружию, делают все, для того чтобы победить, думаю в других войсках то же самое. Никто не упрекнет нас в трусости. Мы честно и самоотверженно деремся за  Великую Германию согласно  привитым нам идеалам, но этих сил не хватает, и, судя по всему, эту войну мы проиграем.
            Закончиться эта длинная война. Победителей не судят, чего нельзя сказать о проигравших. И нас осудят как агрессоров и преступников. Хотя я, за все три года войны не убил ни одного гражданского, надеюсь, что не убил. Что касается парней по ту сторону сетки прицела - наши шансы равны, тысячи лет мужчины занимались войной, и это не считалось преступлением.        
            Пройдет время, и наши историки разберутся и скажут:  был ли у нас выход. Был ли выход у Германии, зажатой в центре Европы между враждебными к нам богатыми и самодовольными англо - франками и огромной русской, теперь уже большевистской империей. Что мы делали: мы просто сражались за интересы своей родины, так, как мы эти интересы представляли, как это внушили моему поколению, а был ли у нас выбор? Мы сеяли смерть среди многих народов, мы принесли смерть на свою родину, но я верю, что в этой великой войной немцы пройдут очищение. Комплексы поражения пройдут, и мир увидит новую Великую Германию.
 
            Дневник обрывается, скорее всего, автор погиб в очередном боевом вылете.
            Ссылки на некоторые победы и потери нуждаются в документальном подтверждении.
            Упомянутые в дневнике:
            Лютцов Гюнтер1912 г.р. - одни из первых летчиков Люфтваффе, окончил секретную школу в Липецк, дослужился от командира эскадрильи до инспектора дневной истребительной авиации и командира дивизии в звании полковника, активно критиковал верхушку рейха, за что попал в «немилость» к Герингу, после чего  в качестве рядового летчика летал на реактивном истребителя на Западном фронте, одержал105 воздушных побед,  не вернулся из боевого вылета 24 апреля 1945 года, до сих пор считается пропавшим без вести.
            Ханс фон Хан1914 г.р. – один из первых летчиков сформированного Люфтваффе, воевал на Западном и Восточном фронтах, дослужился до командира учебной дивизии в звании майора, одержал 34 победы, умер в 1957 году.
            Меккель Гельмут 1917 г.р. – воевал на всех фронтах, имел слабое здоровье, от рядового летчика дослужился до летчика штаба в звании старшего лейтенанта, одержал 25 воздушных побед, погиб 8 мая 1943 года в Тунисе.
            Херберт Илефельд1914 г.р.- один из первых летчиков Люфтваффе, воевал в Европе и на Восточном фронте, вопреки запрету для командиров его уровня совершал «нелегальные» боевые вылеты, в 42 году получил тяжелое ранение, дослужился до командира дивизии в звании полковника, одержал 132 победы, был сбит 8 раз, умер в Германии в 1995 году.
            Гельмут Беннеман 1915 г.р. – был доктором-стоматологом, дослужился до командира дивизии в звании подполковника, неоднократно был ранен, одержал 93 победы, вместе с Лютцовом Гюнтером активно критиковал Геринга, умер в 2007 году.
            Гордон Голлоб 1912 г.р. – одержал 150 побед, дослужился до командующего истребительной авиацией (январь 45г.) считался ярым приверженцем нацизма и «амбициозным человеком без чувства юмора», умер в 1987 г.
            Дитрих Храбак 1914 г.р. – 125 побед, был командиром дивизии в звании полковника, 8 мая 1945 г. бросил в Курляндском котле своего командующего, не став прикрывать транспорты, вывозившие людей в Германию, после войны служил в авиации ФРГ, ушел в отставку генерал-майором, умер в1995 г.
            Рудольф Тренкель 1918 г.р. – 138 побед, множество раз был сбит сам, закончил войну капитаном, умер в 2001 году в Вене.
            Эрих Лейе1916 г.р. – 118 побед, дослужился до командира дивизии в звании подполковника, постоянно выполнял боевые вылеты, чем довел  себя до нервного истощения, погиб в воздушном бою с советскими истребителями 7 марта 1945 года столкнувшись с Як-9, его парашют не успел раскрыться.
            Йоахим Брендель1921 г.р. – 189 побед, закончил войну командиром полка в звании капитана, умер в 1974г. в Германии.
            Антон Мадер1913 г.р. – воевал на Западном и Восточном фронте, одержал 86 побед, командовал дивизией, закончил войну подполковником, после войны служил в ВВС Австрии в звании бригадного генерала, умер в1984 г. в Вене.
            Ханнес Траутлофт 1912 г.р. – один из первых летчиков Люфтваффе, 58 побед, обладая отличными лидерскими качествами, считался прекрасным и уважаемым руководителем и командиром, в звании полковника был инспектором дневных истребителей, выступал против концентрационных лагерей, специально посещал Бухенвальд, чтобы спасти содержащихся там пленных летчиков антигитлеровской коалиции,  активно критиковал руководство Рейха вместе с Гюнтером и Беннеманом, был снят с должности инспектора и отправлен возглавлять учебную дивизию, после войны служил в авиации ФРГ.
            Рудольф Клемм 1918 г.р. – 42 победы, воевал на Восточном фронте и на Западе, в результате ранения потерял глаз, а затем: два пальца на ноге, но продолжал летать, в конце войны командовал полком в звании майора, умер в 1989 г. во Франции.
 
 
«Вниз к земле!»
 
            Авиация дала мне все: возможность вырваться из маленького дома в глухой деревушке, возможность путешествий, возможность увидеть с высоты мир вокруг. Она дала мне ни с чем не сравнимое чувство полета.
            Я не принадлежал к семье аристократов, правда, если верить семейному поверью, моя прабабка была из знатного рода  с юга и имела приставку «фон».  Но род ее разорился настолько, что прабабка вынуждена была зарабатывать на хлеб в цирке, выступая в номерах с лошадьми и собачками. Ее дочь или моя бабка попыталась удачно выйти замуж за морского офицера, но тот вскоре погиб, и моей матери ничего не оставалось делать, как связать судьбу с зажиточным фермером из глубинки.
            Мой отец, человек добропорядочный, но своенравный, совершенно не являлся образцом прусского духа. Он считал труд крестьянина  самым нужным и благородным в мире занятием, и терпеть не мог любую армейскую выправку или муштру. Призванный в европейскую войну, он с честью выдержал невзгоды и трудности воинского существования, как и положено человеку упорного и нелегкого физического труда, но, никогда не лез на рожон. Не проявив себя в ратном деле, вернулся домой и с радостью преступил к повседневным обязанностям сельского жителя, коим предстояло заниматься и мне, в окружении двух сестер.
            Возможно, я так бы и вел жизнь в нескончаемых трудах между полем и фермой, изредка выезжая на ближайшую ярмарку, если бы однажды не увидел в небе летящий планер. Тогда он казался мне диковиной птицей или драконом из сказки. Не предав значения заинтересовавшему меня явлению, я сразу и не заметил, как дух бунтарства постепенно овладевает моей юношеской душой. Наверное, дело было не в планере, а в молодости, не желающей вести унылую, как казалось тогда, жизнь на одном месте, и зовущую увидеть и покорить мир. Может быть во мне разыгралась  авантюристическая кровь дворянки прабабки, только с того момента я стал часто перечить родителю, намекая, что хочу ехать в город, где буду пытаться стать кандидатом в пехотное училище. Понятно, что отец, на плечах которого лежала ответственность за трех женщин в семье, и видящий во мне помощника и наследника, не испытывал восторга от моего желания покинуть семью.
             Наши ссоры не могли длиться бесконечно, и  однажды, собрав скромную котомку припасов и самых необходимых вещей, я сбежал. Боже – до сих пор мне стыдно за тот поступок, но что сделано, то сделано!
             Трудности первого времени достойны трагического романа. Ведя натуральное хозяйство в деревне, я имел очень скромные сбережения, коих естественно не хватало на городскую жизнь. В училище я не поступил, но возвращаться домой неудачником – было ниже моего самолюбия и поруганной гордости. С детства приученный к физическому труду, в городе я не чурался любой работы, был подмастерьем, грузчиков, продавцом в лавке, где дослужился до торгового агента.
            Когда, после тридцать третьего года, началось возрождение армии, не оставляя  мечту стать офицером прославиться и покорить мир я был зачислен рядовым в пехотный полк, где дослужился до фельдфебеля.
            Однажды, к нам на квартиры в Марбург приехали «покупатели», агитирующие добровольцев перевестись в Люфтваффе. Это был мой второй шанс, вспомнив планер из далекого детства, я решил испытать судьбу. Авиация, как мне казалось, предоставляла широкие возможности карьерного роста и путешествий. К тому времени я восстановил отношения с семьей, правда отец так и не простил мой поступок, да и козырять мне было особо нечем – фельдфебель пехотного полка вместо зажиточного трудолюбивого фермера.
            Отменное здоровье, данное мне родителями, вполне подходило к новым нагрузкам, без особого труда я был зачислен в летную школу.
            Как и большинство начинающих курсантов, я мечтал быть истребителем – хозяином неба.  Мы брали пример с «красного барона» и его эскадрильи, с  Рихтгофена, Удета, Геринга, но мой инструктор  увидел во мне нечто другое:
              – Ты хочешь больших скоростей, пилотажа на перегрузках, я обещаю и то и другое, если попадешь в пикировщики. Сейчас это новый вид авиации, который  скоро будет востребован. Ты силен, крепок здоровьем и хладнокровен, но ты слишком спокоен и рассудителен для истребителя, я бы сказал: ты не агрессивен. Я вижу в тебе все задатки пикирующего бомбардировщика, поэтому буду рекомендовать тебя в пикировщики.
            Я действительно получил направление в 1-ю авиашколу штурмовой авиации, которую закончил «на-отлично».  Мой первый инструктор не соврал. И скорость, и рабочие перегрузки у нас действительно выше, чем у истребителей, только достигаются они не в горизонте, а на пикировании.
            Мне не только удалось блестяще окончить летную школу, но и сдружиться с оберстом Байером – начальником авиашколы, сдружиться на столько, на сколько курсант-фельдфебель может стать другом старшего командира. Конечно, это была не дружба, а скорее протекция. Оберст Байер, видя мое неуемное стремление стать хорошим пилотом, старание, которое иные приятели курсанты, более молодые и имеющие протеже в виде богатых или известных родителей, могли расценить как лизоблюдство, оценил по заслугам и пообещал взять надо мной шефство. Эберхард Байер являлся известным командиром,  имевшим большие связи в министерстве авиации. Будучи ровесником тех самых перечисленных мной героев мировой войны, он стоял у истоков возрождающейся германской авиации. Не воспользоваться открывшимися возможностями было бы страшной глупостью.
            Разглядев во мне задатки хорошего пилота, с учетом предыдущей службы в пехоте и возраста, Байер направил меня на офицерские курсы, а после присвоения звания лейтенанта вернул в свою авиашколу.
            К тому времени, окрыленная успехами в Европе, нация продолжала войну с британцами, так что необходимость в летчиках была крайняя.
             В одной из доверительных бесед  шеф-пилот поделился видением моей дальнейшей судьбы.
            – Ты знаешь, что я отношусь к тебе, как к сыну (я был младше командира на пятнадцать лет), и хотел бы видеть твое будущее весьма успешным. Ты обладаешь задатками не только старательного подчиненного и умелого пилота, но и способностями командира, а с учетом, что карьеру в авиации ты начал несколько поздновато, остается не так много времени, чтобы успеть  проявить себя по службе. Сейчас идет война, она может затянуться на долго, а может закончиться очень быстро, многие твои сокурсники уже пополнили строевые части, офицеры с боевым опытом  ценятся на вес золота. Я считаю, что настал твой черед понюхать пороха. Имея хорошие рекомендации и звание лейтенанта, ты сможешь приобрести бесценный фронтовой опыт. Затем, пройдя стажировку в штабе любого подразделения, получишь опыт командования. Возможно, я смогу вернуть тебя в авиашколу инструктором, а если повезет, и ты проявишь себя грамотным и умелым командиром – пойдешь выше и когда-нибудь, станешь инспектором  авиации или получишь другую руководящую должность – нашему делу нужны преданные специалисты.
            Так, следуя распоряжению своего протеже, а также долгу офицера, родина которого воюет, я оказался на фронте. К тому времени мой налет на  пикирующем штурмовике Юнкерс составлял сто сорок пять часов. Я думал, что попаду на юг, где шли интенсивные боевые действия,  но почему-то в предписании было сказано прибыть в Польшу в район Бреста на тыловой аэродром Бяла-Подляска, расположенный  в пятидесяти километрах от границы с Советами. Почему меня отправляют в глубокий тыл, как я смогу проявить себя не на войне?
            Бяла, куда попал я и еще несколько офицеров, был достаточно крупной базой истребителей-бомбардировщиков. В день нашего прибытия 20 июня на аэродром перелетела Первая Группа 77 Эскадры пикирующих бомбардировщиков – это и было наше новое подразделение.
             В качестве пополнения нас было пятеро, но командир группы  хауптман Брук, несмотря на сумасшедшую загруженность,  решил побеседовать с каждым отдельно. Когда очередь дошла до меня, я вошел в штабную палатку, четко отчеканив сапогами как бравый кавалерист или гвардеец.
            Брук посмотрел на меня с недоверием
            – Оставьте подобные вещи, лейтенант,  для визитов проверяющих, и посещения всяких там высокопоставленных лиц. Здесь вы в армии, причем на передовой. И я гораздо больше ценю в подчиненных способность прейти на выручку в трудную минуту, а также умение офицеров быстро схватывать боевые приказы и здоровую инициативу в принятии ответственных решений. А этот обер-фельдфебельский лоск оставьте для парадов мой друг!
             Доверительная тирада командира позволила мне расслабиться.
            – А разве мы на передовой? –  задал я вопрос, когда все формальности были пройдены.
             – А известно вам, что мы недалеко от русской границы!
            – Но мы ведь не воюем с русским!
            – Скажите, лейтенант, по пути сюда вы не заметили скопления наших войск вдоль восточных границ?
            Признаться, мы действительно заметили некую концентрацию силы. Ходили слухи, что русские пропустят нас через свой Кавказ на Среднюю Азию для захвата Индии, или Египта.
            – Возможно, в планы нашего командования и входит атака Индии. Только сегодняшняя переброска в Бялу нашего подразделения, и значительная военная активность на востоке рейха скорее свидетельствует о приближающейся войне с большевиками.
             Хауптман произвел впечатления очень умного человека, он был мне ровесником, но имел значительный боевой опыт, отличившись на всех театрах европейской войны. Первое впечатление о командире группы: очень спокойный и тактичный человек, не лишенный, однако сильных волевых качеств. В процессе дальнейшего знакомства мое первое впечатление подтвердилось. Хельмут Брук никогда не повышал голос на подчиненных, при этом, умея добиваться поразительных результатов в командовании  непререкаемым авторитетом и опытом.
            Полный смутных догадок о надвигающихся событиях я убыл в свою эскадрилью и, разместившись в палатке, отправился знакомиться с частью.
            Новичков, включая меня, распределили в разные эскадрильи к более опытным товарищам. Моими соседями по палатке и эскадрильи стали исключительно именитые пилоты: лейтенант Глэзер, имеющий прозвище «красавец», прошедший под руководством Брука польскую, английскую и балканскую компании, а начавший военную карьеру с пехотного полка; лейтенант Штудеманн или «утенок» – также успевший повоевать на Балканах. Командиром эскадрильи был обер-лейтенант Якоб, как и я, бывший когда-то пехотинцем. Также я успел подружиться с личным бортрадистом-стрелком Брука – Хеттингером, приятным молодым человеком с интеллигентным лицом и печальными глазами, выражение которых выдавало в нем фаталиста. Учитывая отсутствие у меня боевого опыта, временно мне в стрелки был определен унтер-офицер Майер прозванный «счастливчиком» – настоящий воздушный волк, отличившийся в налетах на Англию. Мы были ровесниками и без труда нашли общий язык.
            Весь оставшийся день прошел в обустройстве на новом аэродроме, уставшие мы добрели до палатки и уснули как убитые. Ночь прошла спокойно.
             На следующий день я принял боевой Ю-87 и смог совершить ознакомительный вылет в районе аэродрома.
            После обеда, не смотря на летную погоду, все полеты были прекращены, ближе к вечеру нас собрал командир Брук. Хауптман, в своей спокойной, но уверенной манере, сообщил, что ночью возможна военная активность под кодовым названием операция «Барбаросса». В связи с этим нам запрещено покидать расположение аэродрома, он также рекомендовал ранний отбой. Мы пытались добиться каких либо подробностей, но командир лишь добавил, что штабное звено получило приказ сбивать любые самолеты большевиков, замеченные в районе аэродрома.
             – «Лесник» как всегда был немногословен - съязвил лейтенант Глэзер, интересно, когда начнем войну с ифанами, он также будет молчать в эфире?
            – Кто такой «лесник»? - поинтересовался я у лейтенанта.
             – «Лесник» - это наш хауптман Гельмут. ты не думай, мы уважаем командира, но к его характеру надо привыкнуть. Со стороны он кажется нелюдимым, и в этом есть доля истины, например: он избегает любых попоек и шумных компаний, а если общается, то всегда по делу. Если группа «Штук» вылетела на задание, а в наушниках тишина, значит,  ведет ее Брук.
            – А мне он показался совсем не солдафоном, и даже несколько фамильярным.
            – Да, он не любит вычурности и парадной мишуры и поэтому может казаться простоватым, только это фамильярность воспитанного медведя. И все же это лучший, из известных мне командиров. Когда он ведет ребят, можно быть уверенным, что все вернуться домой. Кстати наш штаффелькапитан «малыш» Георг, чем-то похож на Брука, правда, выигрывая в росте и физической силе, он слабее как тактик.
 
            Наступил поздний июньский вечер.  Хотя никаких русских самолетов не было, ночь прошла неспокойно. Оставалось строить догадки, кто на кого нападает: русские на Германию или мы на СССР. Что я знал о русских. Даже прибытие в Польшу было для меня первой заграничной поездкой. О России я имел скудную информацию, она  казалась огромной мрачной загадочной страной страшных большевиков, угрожающих всему миру, и в первую очередь – рейху. Никакой личной неприязни к русским я не испытывал, но слышал от товарищей, что если война с британцами больше похоже на состязание рыцарей, война с большевиками может стать тотальной битвой с азиатскими ордами полудикарей, где не будет места для галантных реверансов.
            Общая тревога для всех эскадрилий прозвучала в 4 часа утра. Через пол часа  летчики собрались в штабе на инструктаж. Хауптман Брук зачитал специальное распоряжение фюрера для вооруженных сил. Рейх нападает на Советский Союз, чтобы защитить себя от возможной большевистской агрессии. Наша штурмовая Группа 77 эскадры в составе 2-го Воздушного флота открывает Восточный фронт. Действуем из Польши в направлении Белостока и Слонима, поддерживаем с воздуха  наших танкистов 2-й танковой группы наступающей в Белоруссии.
            После инструктажа мы поспешили на летное поле, где технический состав уже готовил самолеты к боевым действиям. Под гул прогреваемых моторов командиры эскадрилий поставили задачи на день.
    
            Первые «Штуки» поднялись в воздух в 5 утра, когда окончательно рассвело. Вылет, в котором задействовали мой экипаж, назначен на 8:45. Силами двух звеньев или шести самолетов нам приказано нанести удар по русскому аэродрому.
             Под брюхо Юнкерса подвешивают 250-килограммовую тонкостенную фугасную бомбу, под крылья цепляют еще четыре заряда по 50-килограммов.
            Ободрительно встряхнув меня за плечи, Карл привычно запрыгивает в кабину. Я завидую его опыту и хладнокровию. Стараюсь держаться спокойно, но волнение все же присутствует до того момента, пока не перемещаю сектор «газа» во взлетное положение.  Все, началось! Беру себя в руки, вот он план Байера в действии – лечу за боевым опытом!
            Прекрасная погода, лето, позднее утро – все это делало наш вылет похожим на  тренировочный.   
            На маршруте в воздухе все время снуют другие самолеты, достаточно много: истребители, бомбардировщики, каждая группа  имеет собственное задание. Для большей надежности в  сектор русского аэродрома направился эскорт из восьми «велосипедистов», так пилоты более тяжелых самолетов называют тонкие истребители Мессершмитта.        
             – Мы сегодня очень активны – говорю Карлу по внутренней связи, выдерживая уверенный равнодушный тон, стрелок хранит молчание.
            Полет достаточно продолжителен, но не так, чтобы бесконечно лететь без приключений. Мы давно пересекли границу большевиков. Где-то ниже и правее нас «Эмили» вели короткий бой с русскими. Мне интересно рассмотреть самолеты иванов, но эскорт блестяще расправляется с противником, не подпустив к нам. Наконец ведущий сообщает, что мы над целью.
            С высоты трех тысяч метров аэродром русских отлично виден. Он закрывает все наблюдательное окно. Выпускаю тормоза, убираю газ и переворачиваю «Штуку», повторяя действия остальных. Земля приближается с обычной скоростью. Несколько раз проверяю угол, стараясь пикировать вертикально, высота три тысячи метров  оставляет достаточно времени для прицеливания. Внизу рвутся бомбы товарищей, уже вышедших из атаки. Освобождаюсь от груза метрах на восьмистах, так и не выбрав конкретную цель, я просто избавляюсь от четырехсот пятидесяти килограммов лишнего веса. Одновременно приходят две взаимоисключающие мысли: можно  еще пикировать и: нет смысла рисковать. Под нами стоянка самолетов, они уже повреждены бомбами упавшими раньше, видны отдельные очаги возгорания, мои боеприпасы обязательно попадут в центр стоянки.
            На выходе из пикирования ищу звенья и, видя, пускаюсь  вдогон, набирая высоту. Вокруг начинают стрелять зенитки, хлопки и вспышки окружают Юнкерс парадным салютом. Это кажется веселой игрой, пока одна из «Штук», летящая впереди и выше не получает прямое попадание, от нее отскакивает большой кусок обшивки или плоскости, самолет отвесно несется к земле. Только сейчас до меня доходит серьезность происходящего.  Нас хорошо тряхнуло взрывом, пока  выбирались из зоны обстрела. Чей самолет сбит? Оставшаяся пятерка собирается и следует на аэродром, больше ничего не происходит,  обратная дорога на базу кажется в два раза длиннее. Пытаясь анализировать собственные действия,  ловлю себя на мысли, что не помню ни момент атаки, ни как отошла бомба, ни перегрузку на выходе. Первый вылет запомнился сильным огнем русских зенитчиков и потерей одного Юнкерса, а вот атака выглядит серой и не впечатляющей. Говорят, что эскорт заявил о шести сбитых ифанах. Выходит нам больше  следует опасаться зенитчиков, чем истребителей.
 
            Меня поздравляют с первым боевым вылетом, но церемония скомкана из-за занятости личного состава, а  также: потери одного экипажа.  После обеда набиваемся в штабную палатку.  Сегодня нам предстоит еще один вылет в 15:15 на разрушение моста.
            Проверяю подвеску одной толстостенной пятисот килограммовой  бомбы и занимаю место в кабине.  После взлета набираем три с половиной километра, нас сопровождает большой эскорт Мессершмиттов. Длительный день используется по максимуму, в воздухе опять много самолетов, одни возвращаются, другие идут на удары по наземным целям или охоту. Подбадривая друг друга, маневрируем, то, пристраиваясь крылом к крылу, то, выстраиваясь змейкой.  После пересечения большевистской границы мы несколько раз попадаем под огонь с земли. Плотность его невелика, возможно, у русских мало орудий. Снаряды взрываются в стороне от Юнкерсов, лишь один раз я услышал характерный хлопок, заставивший съежиться и вжаться в кресло – перед глазами возникает сбитый бомбардировщик.
            Нойманн говорит, что надо разойтись, и атаковать цель по очереди, анализируя результаты товарищей. Значит мост где-то рядом, начинаю искать его под полом кабины, но не вижу. Летящие впереди переворачивают машины, я несколько мешкаю, закрываю жалюзи, переворот, я пикирую прямо на мост, но их два, расположенных недалеко друг от друга, один капитальный, другой выглядит временным. Выбираю тот, что ближе - временный, высота стремительно падает, я терплю, следя за альтиметром: высота пятьсот метров – пора!
            На выходе из пикирования попадаю в достаточно плотную облачность, откуда взялась эта кучевка в ясном небе. Не рассматривая результат атаки, тяну вверх в сторону звена и точно  выхожу в правильном направлении. Майер также не знает, попала ли бомба в мост, но с такой высоты я просто не мог промахнуться. Пристраиваюсь к звену, все самолеты в строю. Некоторые еще не избавились от груза,  мост уничтожен.
     После приземления меня вызывает командир эскадрильи.
            – Ты блестяще поразил мост – смеётся Хайнц: правда это был не совсем тот мост, но нужный мы тоже разрушили, главное все живы!
            На сегодня все, первый день новой войны подходит к концу, завтра с рассветом начнется новая работа, если верить сводкам авиаразведки, наши танки подходят к Барановичам и Пинску. Работа на аэродроме Бяла продолжается и ночью, технический состав ремонтирует и готовит самолеты, экипажей, которым предстоят вылеты, это не касается, мы спим как убитые.
    
            В 7:30 мы уже в воздухе, обер-лейтенант Якоб ведет Вальдхаузера и меня на вражескую артиллерийскую батарею в район Слонима. Рядом летит еще одно звено: Глэзер, Грибель и Рикк.
            Стоит устойчивый летний антициклон. С высоты четыре тысячи метров открываются прекрасные виды, вначале восточная Польша, затем западная Россия.
            На окраинах Слонима  замечаем батарею, русские не успели ее замаскировать, очень спешили, орудия могут угрожать нашим мотоциклистам и танкам. Ориентир – мост. Начинаем атаку. Авиации большевиков в воздухе нет, огонь с земли слаб, поэтому мы может развернуться и осмотреть местность. Под нами русские гаубицы. Сброшенные бомбы не наносят противнику серьезного урона, похоже, что из строя выведены два трактора-тягачи. По очереди мы несколько раз пикируем на орудия, но даже не открываем огня, 7,92 мм пулеметы не способны повредить гаубицы, имитация атаки носит психологический характер,  расчет разбегается, а значит, некоторое время артиллерия будет молчать, дав нашим частям пересечь мост. Пытаемся выбрать цели для пулеметов, но пехоты противника в полях перед Слонимом нет. В Бялу возвращаемся поодиночке, мы – первый раз самостоятельно добираемся на базу. Потерь нет.
 
            С утра двумя парами пошли на охоту за автоколоннами куда-то в район за Барановичи по направлению на Минск. Чтобы нам было уютно охотиться, туда же  пошла пара «велосипедистов».
            Мы долго с высоты четырех тысяч метров пытались обнаружить хоть какую-то цель, наконец ведущий заметил жиденькую колону, пылящую на проселочной дороге – всего несколько машин. Когда  мы начали готовиться к атаке, на нас  выскочил русский истребитель, он шел сзади с небольшим превышением. Дав короткую очередь по нашему Юнкерсу, о которой я узнал, услышав как Карл стреляет в ответ, ифан проскочил вперед и стал приближаться к летящему перед нами метрах в двухстах Ю-87 унтер-офицера Хубера.
            Первый раз в жизни я мог разглядеть самолет противника в воздухе, это была не «крыса» а худой истребитель с крылом, похожим на крыло «Штуки». Он быстро уходил вперед, догоняя Хубера и готовясь открыть губительный огонь. Прикинув, что расстояние между нами метров семьдесят или сто, я молниеносно поддернул нос бомбардировщика вправо и вверх, и почти не целясь, ифан и так занял большую часть прицела, дал несколько очередей из курсовых пулеметов. Я отчетливо видел, как пули вспарывают его обшивку. С такого расстояния попасть не составило труда. Русский оставил Хубера и ушел разворотом вниз.
            Истребитель был не один, уже на пикировании я заметил, что в нас стреляют сзади.  Понимая, что, находясь в отвесном пикировании, ифан не сможет долго сидеть на хвосте, ведя прицельный огонь, я  продолжил падать, и действительно атака русского прекратилась. Мы накрыли колонну одним заходом и, опасаясь истребителей, не оставаясь над местом, повернули в сторону аэродрома, предоставив подоспевшим охотникам заняться делом.
            На аэродроме меня ждал неожиданно теплый прием и поздравление товарищей. Все считали, что своим поступком я спас унтер-офицера Хубера, кроме того, я упустил из виду, но нашлись свидетели, подтвердившие, что русский уходил вниз, оставляя шлейф черного дыма. Никто не видел, как он упал, но мне засчитали победу над И-17 или И-18, как определили истребитель ифанов. Неужели сбить самолет противника  - так просто!
 
            Танкисты генерал-полковника  Гудериана громят русские корпуса и уже продвинулись за Барановичи. Успехи на нашем участке столь ошеломляющие, что нам больше нечего здесь делать и Группу переводят на юг, где большевики сопротивляются более яростно. Часть нашей эскадрильи в составе трех полных звеньев переводится первой.  Вылетели в семь утра. Несмотря на безоблачную погоду, это утомительное путешествие заканчивается трагедией: три самолета разбиваются при перелете, мы теряем двух человек.
 
            Погода продолжает радовать. Днем осуществляем налет на дороги, накрывает небольшую колонну русских. Где-то рядом передовой аэродром противника, но ифаны не проявляют активности.
 
            Нам удалось парализовать действия русской авиации в воздухе, в довершение разгрома сегодня атаковали тот самый  аэродром. Вылет удачный, если бы не потеря одного самолета от зенитного огня. Чувствуется, что русской большевистской системе приходит конец.
            В рощах поразительно красиво поют птицы. Мы часто лежим в траве, слушая их переливчатые трели, эта музыка гораздо приятней, чем вой сирен наших «Штук» на пикировании.
 
            Похоже, в войне начинается новый этап, нам удалось преодолеть приграничные районы России, но дальше нас встретило отчаянное сопротивление. Сейчас начинается операция против Кишинева. Русская авиация подавлена, но не уничтожена. В ближайшем тылу в районе Киева, Винницы, Умани и Коростеня авиаразведка выявила значительное скопление самолетов. Для качественной поддержки наступления наших танкистов «Штукам»  и Мессершмиттам нужно вынудить вражеские истребители отказаться от любого противодействия. Истребительные группы сделают это в воздухе, мы попытаемся уничтожать ифанов на их аэродромах. Сегодня ближе к вечеру произвели блестящую атаку на большевистский аэродром. Среди нас потерь нет.
            Следующей задачей, уже поставленной перед нами, будет уничтожение мостов через Днестр, это должно посеять панику среди колонн противника, и позволить  нашим войскам уничтожить русские армии, не дав им отступить в глубь огромных просторов России.
 
            Сразу после обеда нас собрали в штабе эскадрильи. Обработали данные утренней разведки. Около двух часов мы были уже в воздухе. Восьмью самолетами бомбардируем передовой аэродром.
            Противодействие зениток слабое, если некоторые ифаны успеет подняться в воздух, их блокируют несколько наших истребителей.  Внизу на опушке леса видно расчищенное летное поле – это тот самый аэродром. Самолеты звеньев, переворачиваясь, по очереди пикируют, выбирая цели. Настал наш черед. Переворачиваюсь, и с воем несусь к земле, стараясь разглядеть с пяти тысяч метров спрятанные самолеты, авиация русских – наша первоочередная цель. Земля все ближе, в прицеле какие-то силуэты искусственного происхождения, расположенные на краю аэродрома. Это может быть штаб, помещение для личного состава или  замаскированный самолет. Высота пятьсот, четыреста пятьдесят метров – больше медлить нельзя, сбрасываю бомбы, понимая, что попал, но не знаю, куда и благодаря сработавшему автомату набираю высоту. Вдавленный в кресло организм повинуется медленно, только разум понимает, что еще несколько секунд такого пикирования и быть нам с Карлом ниже поверхности земли.
            Догоняем своих. В строю только семеро. Никто не знает, куда делась еще одна «Штука». Неужели такой прекрасный налет может быть омрачен потерей. Слегка отстаю от группы, и что бы подбодрить, а может и напугать стрелка, делаю бочку. Карл невозмутим, он стреляный воробей. Разгоняюсь пикированием и иду на петлю Иммельмана. Майер продолжает молчать выдерживает мои выкрутасы
    
            Эберхард Байер держал слово. И вот, покинув Первую группу 77 эскадры пикирующих бомбардировщиков, я трясусь в вагоне пассажирского поезда. За окном польский пейзаж – картины моей первой заграницы, впрочем, разве можно считать заграницей Восточную Пруссию. В Варшаве  меня никто не встречает, но в комендатуре помогают сесть на грузовик, следующий на базу, и через несколько часов я опять трясусь по дороге, как офицер, заняв место в кабине Опеля рядом с унтер-офицером водителем. Впереди Прасныш или Прашниц, городок в ста километрах к северу от Варшавы, где расположен полевой аэродром и находится моя новая часть: штаб 2 эскадры пикирующих бомбардировщиков «Иммельман». Впрочем, грех жаловаться на судьбу, под нами не ужасная русская дорога, пыльная и неровная, а прекрасное европейское асфальтовое шоссе, и не каждому лейтенанту после нескольких удачных боевых вылетов удается получить направление на стажировку в штаб эскадры.
            Через несколько часов мы пересекли городок и еще через пять минут оказались на окраине аэродрома. Нас остановил патруль роты зенитной артиллерии, и после проверки документов пустил на территорию базы.
            Прасныш оказался стационарным аэродромом, имеющим свою летно-учебную базу и значительные запасы авиационного топлива. Все это богатство хорошо охранялось большим количеством зениток и истребителей. Учитывая  стационарность аэродрома, личный состав жил в специально построенных бараках, а некоторые офицеры в самом Прашнице.
            Преставившись дежурному офицеру, я разместился в офицерском бараке и, ожидая вызова командира, приступил к осмотру аэродрома. Скопление различных типов самолетов меня поразило. Штабные сто десятые Мессершмитты находились в ангарах, но большинство техники сгрудилось в различных частях летного поля. Одномоторные Мессершмитты, штуромвики-бипланы и «Штуки» даже не были рассредоточены на случай удара противника, не говоря уже о маскировке. Так вот зачем вокруг столько зенитной артиллерии. Дело вовсе не в безалаберности командиров, просто аэродром не справлялся с  размещением такого количества частей.  Перед ударом по большевикам в Бяле также было «многолюдно», но Прашнитц бил все рекорды плотности размещения.
            Самым большим разочарованием стала информация, что штаб располагает всего тремя Ю-87, остальные пилоты летали на Ме-110, также в распоряжении штаба было несколько средних бомбардировщиков Дорнье.
            Наконец меня принял оберст-лейтенант Динорт, и я стал полноценным летчиком штаба.
            Командир сообщил, что в связи со стремительно удаляющейся от Прашницы линии фронта, мы скоро переместимся на восток в составе VIII воздушного корпуса. За мной закрепили самолет с символом Т 6, в случае потребности в дополнительной технике штаб могли выручить базирующиеся совместно с нами две Группы «Иммельмана», располагающие тридцатью пятью Юнкерсами. Оставался открытым вопрос моего стрелка, я очень жалел, что вынужден был расстаться с опытным и хладнокровным Майером.
            Ночь я провел в спальном бараке в обществе фельдфебеля Ёхемса.
            Если бы не быстро развивающаяся обстановка на фронте моя жизнь при штабе могла течь по унылому руслу подготовок и проверок, но штаб эскадры был действующим подразделением,  причем участвующим в выполнении самых трудных задач. На следующий день Динорт собрал летчиков штаба, в числе которых был я, и сообщил оперативную обстановку. Противник, получивший свежие подкрепления, занял оборону на линии Рогачев – Могилев – Орша - Витебск, используя естественные водные преграды: Днепр и Западную Двину. Наше продвижение на восток приостановлено Армия будет прорывать эту оборону, а Люфтваффе помогут уничтожить войска большевиков с воздуха. Все свободные самолеты, от истребителей до пикировщиков брошены на помощь танковым группам.
            Увидев всех летчиков штаба вместе, я смог понять с кем придется разделить место в казарме и небо в плотном строю. Я считал, что пилоты предыдущей части являются образцом летного мастерства и мерилом офицерства, но по сравнению с коллективом штаба «Иммельмана», сослуживцы, коих пришлось оставить, теперь выглядели разгильдяями и бесшабашными гуляками, любителями женского общества и спиртного Летчики штаба оказались маньяками, вся жизнь которых  была посвящена авиации. В свое время, служа в пехоте, я, было, начал курить, правда, с поступлением в Люфтваффе бросил эту привычку. То, что я не курил, оказало добрую услугу при знакомстве с личным составом. Меня приняли за своего, поскольку новые сослуживцы всячески приветствовали здоровый образ жизни, занятие гимнастикой и постоянную подготовку к полетам. Вот он, образец совершенства арийской расы.
            Мое первое впечатление об оберст-лейтенанте Динорте было скорее отрицательным. Волевой подбородок и всегда уверенно смотрящие в лицо собеседнику глаза-буравчики выдавали в нем самоуверенного и бескомпромиссного человека. Говорил он громко отрывистыми фразами, четко проговаривая каждое слово: – Этот  спуску не даст, едкий тип, даже ехидный - думал я, невольно вытягиваясь по стойке смирно ловя взгляд командира. Уже потом от обер-фельдфебеля Бока, летавшего с моим новым товарищем  Ёхемсом. я узнал, что Оскару Динорту, чемпиону Германии и  Европы,  принадлежит несколько мировых достижений по планерному спорту.  Командир оказался  профессионалом, прекрасным пилотом и грамотным авиационным инженером, посвятившим авиации более двенадцати лет. Он принадлежал к числу избранных, начавших оттачивать летное мастерство еще в липецком учебном центре, когда стране вообще было запрещено иметь свою авиацию. Ему также принадлежал тридцати двух часовой рекорд продолжительности полета на планере. Так что командир имел право быть требовательным к подчиненным.  Да и штаб, подчинявшийся ему, был подобран из таких же маньяков от авиации.
            Мой знакомый Германн Ёхемс, несмотря на отсутствие офицерского звания, имел опыт боев в Западной Европе и Балканах, кроме того, он получил прекрасную штурманскую подготовку, и, отвечая за навигацию, специализировался на дальних разведывательных полетах.
            Офицер по техническому обеспечению штаба  обер-лейтенант Лау был не только хорошим пилотом, но и опытным техником-инженером, еще весной он,  вместе с Оскаром Динортом, разработал специальный штырь с приваренным диском, устанавливающийся в носу бомб,  не дающий ей зарыться в грунт и взрывавший бомбу в нескольких сантиметрах от земли, что увеличивало радиус поражения. Говорят, что это новшество собираются принять на вооружении под наименованием «стержней Динорта».
            Еще один пилот немногочисленного штаба обер-лейтенант Кёне до направления в штабную эскадрилью был летчиком-испытателем.
            Выходит, я был самым слабым звеном во всей этой собранной когорте профессионалов.
 
            Командир сообщил, что утром следующего дня запланирован налет на мост в тылу противника. Задача по дальности для двухмоторных бомбардировщиков или для подготовленных пилотов штаба.
            Ёхемс, склонившись над картой, принялся разрабатывать маршрут полета к цели и обратно таким образом, чтобы, обойдя сектора русских зенитчиков и ифанов, мы смогли избежать ненужных встреч и вместе с тем сэкономить топливо. Остальные, под руководством Лау пошли к своим самолетам, чтобы закончить подготовку до темноты.
            Оставался вопрос укомплектования моего экипажа. Ожидая пополнения, моим стрелком временно назначили техника  фельдфебеля Ханса, познакомиться с которым я не имел времени.
            Ночь у всех, кроме меня, прошла спокойно, только я, не привыкший к новому месту, ворочался на койке, мучаясь от летнего зноя.
            Подъем в пять утра, пробежка и гимнастика. После завтрака собираемся в штабе, чтобы еще раз продумать все этапы задания. Наконец предполетная подготовка закончена, и мы занимаем места в кабинах. В 7 часов 15 минут взлетаем с пятисоткилограммовой бомбой каждый. Нас шесть самолетов. Оба звена ведёт оберст-лейтенант Динорт, за ним следуют фельдфебель Ёхемс и я. Второе звено на Юнкерсах взятых у  первой группы состоит из обер-лейтенанта Лау, обер-лейтенант Кёне и еще одного обер-фельдфебель из первой группы, которого я не знаю.
            В воздухе слабая дымка, что не характерно для лета, но способствует скрытности нашего мероприятия, остается надеяться на штурманскую подготовку командиров.
            Часть маршрута нас сопровождают вылетевшие на охоту истребители из группы LG-2.
            Открывающиеся впереди задымленные просторы кажутся бесконечными. Дойдем ли мы до края, что ждет нас впереди, не сегодня, в этой войне - какие-то отрицательные смутные волнения охватывают меня.
            Звенья идут плотным строем, на высоте трех тысяч метров, изредка меняя курс по проложенному маршруту. От смурных мыслей меня отвлекает Ханс, оказывается он не просто техник, до войны он был журналистом,  мой стрелок грамотный парень с хорошо подвешенным языком, в его компании уж точно не будет скучно.
            Избежав контакта с противником, мы взорвали мост и таким же замысловатым маршрутом вернулись домой. Все довольны, но расслабляться нет времени, неугомонный «чемпион» Динорт, прозванный «планеристом», уже знает следующие задачи.
 
            Новым заданием началось позднее утро следующего дня. Динорт лично возглавил группу из трех имеющихся при штабе Ю-87, с ним полетел экипаж обер-лейтенанта  Лау и мой, к вылету  командир также привлек четвертый бомбардировщик из группы.
            Мы вылетели в девять утра по берлинскому времени, чтобы поохотится за поездами ифанов в район  станции Осмолово. Нас эскортировали две пары Мессершмитов. День был чудесный, от вчерашней дымке не осталось и следа, «Штуки» упорно продавливали воздух, стараясь забраться на безопасные пять тысяч метров. По докладу истребителей, где-то в стороне прошла группа русских бомбардировщиков, одна пара «велосипедистов» ушла для атаки. Войдя в указанный квадрат, мы потратили некоторое время на поиски цели,  которые увенчались успехом. Несколько снизившись Динорт, летевший впереди сообщил, что видит идущий состав. Спикировав почти одновременно, «Штуки» точно уложили бомбы, не оставив  большевиков никакого шанса. Во время атаки в моем распоряжении было несколько секунд, чтобы рассмотреть поврежденный поезд, без сомнения это был воинский эшелон. По сообщению моего болтливого Ханса, наша точность была поразительной, бомбы не то, что бы упали рядом, они  накрыли состав прямым попаданием.
            В приподнятом настроении с чувством выполненного долга наша группа, оставшаяся по причине малой дальности истребителей без эскорта, взяла курс на аэродром, снизившись до двухсот метров. Длительный полет на малой высоте не способствовал полному расслаблению, и мы  увеличили дистанцию и интервал между самолетами. Над территорией, занятой вермахтом,  нас неожиданно атаковал одиночный истребитель. Первый заход он сделал на моего ведущего Лау. Я попытался повторить маневр принесшей мне первую победу, но расстояние было слишком большим, и я не вышел на дистанцию прицельного огня. Однако стрелку удалось отогнать, и, похоже, легко повредить нападавшего. Вместо того чтобы убраться, ифан отошел назад и, заняв позицию сзади с превышением около тысячи метров, став недоступным для пулемета Ханса,  продолжил следовать за звеном. Я надеялся, что русский ничего не предпримет, но он просто выжидал. На всякий случай я подвел Юнкерс ближе к ведущему, чтобы встретить атаку двумя стрелками. Через несколько минут такого полета, ифан быстро спикировал, открыв огонь по ведомому Динорта. Я среагировал мгновенно, дав полный газ, и бросился вдогон атакующему, открыв огонь из курсовых пулеметов. Русский бросил жертву, пилот «Штуки» сообщил, что самолет поврежден, и ушел виражем в сторону. Оказавшись у русского на хвосте, я бросил строй, и мысленно молясь, чтобы у противника не было ведомого, встал в вираж. Остальные Ю-87 прикрывали поврежденную машину.    
            Русский выполнял левый разворот, я шел за ним, пытаясь поймать врага в прицел. Теперь я смог рассмотреть, что за птичка решилась на атаку звена пикировщиков. Это была не «крыса», а большой моноплан с кабиной как у «штуки» и тупоносым мотором воздушного охлаждения. Если бы «крысу» вытянули в два раза без изменения толщины, добавив в нее двойную кабину – то получился бы именно такой самолет. В чем-то он был похож на Ю-87, но благодаря убранным шасси должен был иметь большую скорость. Самолет, поврежденный то ли стрелком Лау, то ли моим огнем, оставлял легкий масляный шлейф, он не мог разогнаться, и пытался сбросить меня излюбленным приемом ифанов - виражем. Его скорость была значительно ниже моей, и это предрешило наши судьбы. Я догнал русского и, расстреливая почти в упор, ушел для новой атаки. Зашел второй раз и опять расстрелял в упор, стараясь целиться по кабине и двигателю. Его задний стрелок был убит или тяжело ранен, так как мы не встречали ответного огня, тогда как Ханс принимал у меня эстафету, как только  «Штука» обгоняла русского. Самолет оказался крепким, во всяком случае, огневой мощи 7,92мм пулеметов явно не хватало, чтобы сбить ифана с первого раза. Наконец приблизившись в третьем заходе, я заметил, что фонарь кабины открыт, мотор продолжает оставлять след, а планер сильно поврежден. Еще несколько очередей и большевистский самолет, сделав  хитрый кульбит, перевернувшись, вошел в неуправляемое пике. Мы заметили, что русский пилот был жив и попытался покинуть сбитую машину «самовыбрасыванием» резко отдав ручку от себя, что и вызвало виденную эволюцию. Учитывая высоту боя двести метров, у него было мало шансов, и действительно, его парашют не успел раскрыться, и летчики и самолет рухнули в небольшую речку, в отличие от пилота, стрелок даже не пытался выбраться – сегодня явно был не их день.
            Сделав хищный круг над поверженной жертвой, окрыленный второй победой, на значительных оборотах я бросился догонять звено. Все-таки ошибался  первый инструктор, не разглядев во мне талант истребителя!  Поврежденный самолет ведомого Динорта не дотянул до аэродрома и упал прямо на лес. Через пару десятков километров мы с Хансом обнаружили место падения «Штуки», скосившей несколько деревьев и  повисшей на ветках. Сесть рядом не представлялось возможным, но самолет упал на нашей территории, и о месте катастрофы командир уже сообщил наземным службам. Вид разбитого Юнкерса испортил наше приподнятое настроение, и остаток полета мы провели в молчании.
            Лейтенант, которого командир штаба взял в качестве ведомого, погиб, его стрелку повезло больше, ударом его выбросило из кабины, с поврежденным позвоночником и многочисленными травмами он попал в госпиталь.
            Самолет, который мы сбили, оказался двухместным русским бомбардировщиком.
 
            С ленью покончено, подъем в четыре утра, в воздухе слабый утренний туман, делаем пробежку, завтрак и на предполетную подготовку. В половине седьмого три Ю-87 штаба усиленные еще одним звеном «Штук» отрываются от  земли и берут курс в русский тыл с общим направлением на Толочин.  Задача сеять панику и уничтожать любые объекты и оборудование, желательно нанести удар по разведанным военным складам, пока большевики не вывезли все ценное.
             Туман не плотный и не создает больших проблем, но и не развеивается. У меня плохое предчувствие, но уважительных причин не лететь нет. Ханс не разделяет моего дурного настроения, шутит и рассказывает какие-то непристойные истории из гражданской жизни. Я делаю вид, что мне интересно, но совсем не слушаю его байки, благо товарищ не видит моего лица.  Набираем четыре тысячи метров, я разбираюсь в причинах своего беспокойства, сегодня мы идем без эскорта, будем бомбить населенный пункт, возможно прикрытый истребителями, ифаны сражаются неумело, но отчаянно, если уж их одинокий бомбардировщик попытался напасть на четыре «Штуки», всякое может случиться. Сегодня звено ведет не Динорт, в «планеристе» я уверен, а другой ведущий – это повод для беспокойства.
            Я не сверяю карту, надеясь на навык  командира. Мы находимся  над крупным населенным пунктом, и ведущий отдает приказ искать цели для атаки. Я пикирую на какие-то ангары, возможно, это корпуса или склады. Неужели здесь нет зениток.  Как по моему требованию с земли открывается запоздалый огонь. Тяну вверх, снаряды рвутся вокруг, сотрясая лезущий наверх пикировщик. Становится страшно, взрывы ложатся на моей высоте, неужели это конец! С трудом удается вырваться из этого ада. Пытаюсь найти группу,  задерживаться на месте нельзя. Наконец замечаю идущих на запад Ю-87. Инстинктивно пересчитываю машины, как будто я командир,  все на месте.  Но бой не заканчивается. Нас догоняют русские истребители. Один попадает под огонь собственных зениток и уходит, второй атакует ведущего группы. Я пытаюсь повторить уже отработанный маневр и, выжав из Юмо всю мощность, бросаюсь за ифаном, стрелять бессмысленно из-за большой дистанции, и преступно, так как силуэт врага сливается с Юнкерсом. Чуть выждав, я все же открываю огонь вдогон. Русский уходит боевым разворотом для повторной атаки. Теперь его цель мы. Ханс отстреливается, а я делаю маневр, смысл которого не могу объяснить до сих пор. Вначале я ввожу «Штуку»  в пикирование, но, понимая, что высота для нисходящего маневра мала, задрав нос вертикально, почти зависаю. На секунду мы становимся идеальной мишенью, сейчас: «либо в стремя ногой или в пень головой»! – как говаривал мой батюшка. Расчет у меня  один: в хвосте не «крыса» а скоростной истребитель, он должен проскочить. И русский проскакивает вперед, не успевая прицелиться.  Произошедшего дальше не помню, кажется, ифан пошел на вираж, что было полной бессмыслицей, маневренный бой у земли явно был не в пользу скоростного и высотного истребителя. Он теряет скорость, но все же умудряется зайти нам в хвост и попасть под МГ Ханса. Удирая, я не вижу происходящего, но слышу радостный вопль стрелка, сбивающего русского. Нас больше никто не преследует и это подтверждает удачу бывшего журналиста.
            Нам удается догнать группу. Одна «Штука» терпит аварию, но экипаж спасен и к вечеру доставлен на аэродром. На земле все знают о нашем успехе, встречая цветами и шампанским. Ифаны не кажутся подготовленными пилотами, если за пару вылетов экипажу бомбардировщика удается сбить два самолета. Русские истребители настойчивы, но, бросаясь на противника, они совершенно не придают значения задней полусфере.
            Оберст-лейтенант Динорт подал нас с Хансом в список на награждение. В его формулировке: за отличия в бою, выручку товарищей и проявление храбрости в борьбе с самолетами противника. 
 
            Какое-то время я не участвую в боевых вылетах. Штабная работа, ввод курсантов и приемка самолетов. Мы продвинулись на восток и находимся на аэродроме Лепель, это историческое торговое поселение, местное население – сплошь  евреи. Их сгоняют на специальную территорию. Это неприятное зрелище, и мы не ходим в само поселение без особой необходимости, оставаясь на аэродроме, Живем  в походных палатках, благо лето жаркое. Я рвусь в бой и, наконец, в начале августа оберст-лейтенант Динорт берет меня на охоту за русскими  в район дорог между Дурово и Вязьмой. Кроме меня, Динорт берет еще двух офицеров: хауптмана и лейтенанта. Вылетаем в первую половину дня незадолго до обеда.  Пересекая фронт, мы медленно набираем три с половиной тысячи метров, с расчетом быть недосягаемыми для стрелкового оружия, но такой высоты недостаточно для тяжелой артиллерии. Зенитки русских сконцентрированы в районе станции. На какое-то время мы попадаем под их огонь, но снаряды поставлены на большую высоту в расчете на двухмоторные бомбардировщики, идущие на Москву, и взрываются выше, мы проскакиваем.  После короткой разведки обнаруживаем военную колонну, ифаны отступают, нет, это подкрепления, идущие в сторону фронта. У русских нет воздушного прикрытия и не развернуты зенитки. Наше звено безнаказанно бомбит колонну противника, как всегда с идеальной точностью. Уже вдогонку ифаны открывают бесполезный огонь из хорошо знакомой нам  полковой автоматической зенитной пушки. Возвращаемся, соревнуясь в красоте посадки, вылет штатный и непримечательный.
            Наконец наступившая темнота снимает надоедливый зной и приносит прохладный ветерок. Я ложусь в койку и почти мгновенно засыпаю с приятной мыслью: я снова сражаюсь!
    
            Сегодня  Динорт включил меня в звено 2 эскадры, с нами еще на трех самолетах летят Лау, мой товарищ Ёхемс и какой-то лейтенанта из той же группы что и мое сегодняшнее звено. Летим бомбить русский аэродром.
             Нас встречает сильный огонь зениток, тем опасней, что мы подошли всего на двух с половиной тысячах. Ко всему привыкаешь, я уже стал фаталистом, и воспринимаю огонь с земли как должное, больше со спокойствием обреченного, чем с нервозностью психопата. Но сегодня русские стреляют особенно плотно. Их снаряды некрупного калибра взрываются так близко, что видны огненные вспышки, и это при солнечном свете. Мы подходим со стороны солнца и это нас спасает. Пикирую, накрывая одну зенитную пушку. Затем долго догоняю своих. Под таким огнем обязательно должны быть потери, но с удивлением и удовольствием вижу впереди все пять самолетов.
            На обратном пути недалеко от линии фронта опять попадаем под обстрел с земли. Я отстаю от группы и пытаюсь найти огневую точку. С удивлением обнаружив, что это поезд.
            Ханс кидает монетку по моей просьбе. «Орел» - значит, будем атаковать. Не обращая внимания на прицельный огонь, делаю два захода «по ходу» и «против хода» поезда, снижаясь до «сенокоса». Под нами русский бронепоезд. Я не вижу, но понимаю, что мои пули, выпущенные из МГ 17, просто отскакивают от вагонов и локомотива. Затея абсолютно не оправданная, желание заработать очки похвально, но невыполнимо. Меня давно мучает вопрос: почему, избавившись от бомб, Динорт сразу спешит «домой». Теперь я понимаю, что Ю-87 – это бомбардировщик, но никак не штурмовик, и расстреливать цели из пулеметов – не эффективный риск.
            – Файерабенд – кричу Хансу и бросаюсь догонять группу.
 
             В штаб прибыл какой-то чин и долго беседовал с командиром. После чего оберст-лейтенант собрал пилотов и сообщил, что от нас требуют разбрасывать листовки над русскими, и в качестве доказательства показал несколько листов с картинкой и надписью на русском. Он перевел, что листовки содержат призыв к солдатам красной армии убивать своих командиров и комиссаров  и сдаваться в плен, что Германия спасет народ России, и в первую очередь крестьянство от жидовской оккупации кровавых большевиков».
            Динорт сказал, что в начале отказался браться за эту работу, мотивируя неприспособленностью Ю-87, и вообще: это не наша задача, однако прибывший чин убедил его в необходимости таких действий.
            Мы немного поспорили, но все же решили брать некоторое количество листовок в кабину стрелков, чтобы те, приоткрыв  фонарь, сбрасывали пропаганду за линией фронта. В конце концов, согласились мы, в этом нет ничего постыдного, нас же не заставляют участвовать в экзекуциях по уничтожению тех самых  большевиков, а если ифаны прекратят сопротивления, и будут сдаваться в плен, это только спасет их жизни.
            В середине дня мы вылетели для нанесения удара по железной дороге. Динорт лично возглавил звено из четырех самолетов, взяв с собой двух лейтенантов 2 эскадры и нас с Хансом. Мы успешно разбомбили поезд, и, сбросив по пачке листовок, благополучно вернулись на базу.
 
            Сегодня печальный день, я похоронил Ханса! Это ужасное состояние – потеря боевого товарища. Все было так. С утра два экипажа штаба: мой и фельдфебеля Ёхемса, включили в состав двух звеньев Ю-87 для атаки русского аэродрома. Нас эскортировала пара истребителей.  Путь к цели вышел на редкость удачным. На аэродром вышли на четырех тысячах метров, не встретив воздушного противодействия. Зенитки русских стреляли только с окраин аэродрома, и звенья отлично поразили цели, мне удалось точно попасть в  стоящий на летном поле самолет.
             Мы набрали высоту, и пошли «домой». Пара «велосипедистов», ссылаясь на «жажду» ушли раньше, возможно их привлекла возможность свободной охот. Наши Юнкерсы остались одни. Через некоторое время Ханс обратил внимание, что за нами со значительным превышением идут несколько самолетов. Попытавшись задрать голову максимально вверх и назад, я разглядел две или три приближающиеся точки. К тому времени звенья достаточно снизились. Мне удалось разглядеть пару двигателей на крыльях,  по очертаниям машины походили на Ме-110. Наверное, Динорт отправил несколько тяжелых истребителей для нашего эскорта, поделился я мыслью с Хансом. Успокоившись, мы перестали смотреть вверх.
            «Гром прогремел», когда я увидел, как двухмоторный самолет, принятый нами за Ме-110 быстро пикирует на замыкающий Юнкерс второго звена. Впереди атакующего шли две хорошо заметные полосы реактивных снарядов. Пилот атакованной «Штуки» успел крикнуть что «освещен», его надрывный крик до сих пор звенит у меня в ушах, затем самолет, разваливаясь в воздухе начал падать. Я бросился на врага, но разница в скорости была слишком значительна. Ифаны продолжали повторять атаки сзади сверху используя пулеметы и реактивные снаряды. Звено отстреливалось, но наши МГ оказались не эффективными против скоростных целей. Это было настоящее «избиение младенцев». Я признал всю необоснованность собственного пренебрежения к ифанам после трех одержанных побед. Это были русские эксперты на бомбардировщиках Пе-2, которые большевистские летчики иногда использовали в качестве истребителей. С большой дистанции их можно было принять за Ме-110, хотя «Пе» не имели мощного носового вооружения.   Еще две «Штуки»  получили повреждения, и пошли на посадку. Я пытался  вести бой, то, уходя в вираж, то, пикируя, на сколько давала высота, но качественный и количественный перевес был на стороне противника. Пулемет Ханса, не прекращающий стрекотать, вдруг замолчал, «журналист» не отвечал. Бросив тщетные попытки сбить русских, я  стал уходить на малой высоте, в двигатель попало несколько пуль. Юмо стал греться, выбрасывая легкий паровой шлейф, уменьшив без значительной потери скорости нагрузку на мотор, я стал готовиться к вынужденной посадке, но все-таки  дотянул.
            Ханс был мертв, убит пулеметной очередью, при том, что сам самолет не получил критических повреждений, имея несколько пулевых пробоин. Сегодня скорбный день. Еще один экипаж погиб, и два – сели на вражеской территории. В том числе и два моих штабных друга: Ёхемс и его стрелок Бок. Через несколько дней им удалось выбраться, избежав плена, судьба другого экипажа не известна. Радостная весть о спасении товарищей притупила, но не заглушила  боль от потери Ханса. Кто теперь будет прикрывать мою спину?
 
            Наступило 10 августа, мы воюем уже полтора месяца. Ранним утром штабная эскадрилья перелетает на аэродром Яновичи, на котором уже находятся остальные группы «Иммельмана». Это километрах в ста двадцати от Лепеля  восточнее Витебска и в ста километрах на северо-запад от занятого Смоленска – ключевого города на пути к Москве.
            Шесть Ю-87 во главе с оберст-лейтенантом Динортом поднялись в воздух в 5:45. С нами чудесно спасшийся экипаж из фельдфебеля Ёхемса и обер-фельдфебеля Бока. В слабом тумане, не мешающем самолетовождению, мы набираем большую высоту и двигаемся вглубь России, дальше на восток.
 
            Меня неожиданно переводят  на завод Темпельхоф в качестве заводского летчика. Не знаю, помощь ли это моего покровителя оберста Байера или случайность, но я не рад переводу. Жизнь в Берлине, и большие шансы выжить, не участвуя в боях – это замечательно, но бросать фронт, когда впереди нас ждет всего несколько месяцев победоносных битв, и заслуженные лавры героев, кажется несвоевременным.
            Приходится расставаться с ребятами, и, получив добродушно смешливое напутствие Динорта, лететь в Берлин. Я еще не имею право на отпуск, и принципиально не хочу заезжать домой. Вот когда получу ожидаемый орден, тогда и смогу вернуться с высоко поднятой головой. Бедняга Ханс получил свою награду уже посмертно.
            Не смотря на близость столицы, я, приученный к аскетизму приятелями из штаба, веду достаточно скромную жизнь, облетываю заводские самолеты и пишу рапорты о возврате в боевые части. Наконец меня слышат и в декабре направляют в Краков, где планируется переучивание эскадр пикирующих бомбардировщиков на новую модификацию «Штуки». Мне даже предлагают перевестись в истребительную авиацию, но я уже не хочу, привык к Ю-87 и работа пикирующего бомбардировщика кажется мне интересной. «Дора» остается пикирующим бомбардировщиком, но благодаря усиленному бронированию может использоваться как штурмовик  Самолет надежный и защищенный, но, не смотря на новый более мощный двигатель, самолет кажется тяжеловатым. С максимальной бомбовой нагрузкой скороподъемность явно неудовлетворительная, хотя горизонтальная скорость  возросла. В Кракове я исполняю роль инструктора, и продолжаю писать просьбы о переводе. Обещанная быстрая победа так и не наступает, хотя наши успехи на востоке бесспорны. На фронтах тяжелые бои, русские упорно сопротивляются, и, в конце концов, меня возвращают в I группу 77 эскадры, с которой я и начал войну. В составе 8 корпуса эскадра находится в Крыму, где поддерживает наземные войска, действующие против крепости Севастополь.
            В конце апреля я прибываю в Крым на аэродром Сарабуз. Моей радости нет придела. Ведь меня встречают старые товарищи: хауптман Брук и обер-лейтенант Глэзер. Командир Брук стал кавалером Рыцарского Креста, он такой же простой и спокойный «лесник», каким был почти год назад. Живы: стрелок Брука – Франц и мой многоопытный Карл. Зная, куда попаду, я беру с собой гостинцы: шампанское и шоколад. Также перегоняю новую «Дору», на которой теперь рисуем с механиком обозначение «S2 DL». Я готов действовать.
 
            Вскоре мне предоставляется возможность вновь побывать в бою. В пять утра взлетаем с Сарабуза, взяв тонну бомб, и берем курс на Севастополь. Нас четверо. Командира я не знаю, он пребыл из штаба флота, капитан нашей эскадрильи обер-лейтенант Шеффель, сегодня не с нами. Впереди лейтенант Хакер – молодой новичок, недавно прибывший в группу, он следует за ведущим. Я ведомый у гауптмана Якоба – он тоже шишка, офицер связи штаба 4 флота, прикомандированный к группе. Несмотря на безоблачное небо в воздухе стоит противная дымка, ухудшающая видимость. Загруженные «Доры» медленно набирают высоту, с трудом получается держать три метра в секунду. Севастополь недалеко, такими темпами мы не успеем залезть на запланированные четыре с половиной тысячи метров и рискуем попасть под зенитный огонь. Ифанов можно не опасаться, они патрулируют район порта и крайне неохотно вступают в бой за пределами этой зоны. А вот зенитные батареи представляют серьезную головную боль. Стараясь не задерживаться под огнем, мы сбрасываем бомбы на Севастополь и пытаемся уйти. Такого огня с земли я не встречал в июне-августе сорок первого. Я почти теряю сознание на выводе из пикирования, от перегрузки темнеет в глазах, самолет выравнивается в нескольких десятках метров от земли, спасает автомат. Прихожу в себя, и не вижу остальных. Звено распадается и на аэродром наш экипаж следует в одиночестве. Несмотря на близость расстояния,  я временно теряю ориентировку, и когда садимся в Сарабузе, узнаем, что ведущий звена штабной майор погиб, не вернулся также экипаж штабного офицера связи. Дневные поиски возвращают нам Гауптмана Якоба,  его стрелок убит. Офицер рассказали, что в районе порта они были атакованы ифанами, и им даже удалось сбить один самолет, но «Штука» получила такие повреждения, что он был вынужден сесть на окраине города и чудом избежал плена, при этом русские застрелили стрелка. Целыми вернулись только мы с Хакером. Получается большой скандал, назначается расследование инцидента, меня частично признают виновным, так как я не поддержал звено, а самостоятельно ушел на аэродром. Под давлением вышестоящего начальства Брук временно отстраняет меня от полетов. Стараясь не подключать Байера, не вешая на него свои неприятности, с большим трудом связываюсь с Динортом, с которым расстался по-доброму, и с согласия командира группы, прошу оберст-лейтенанта забрать меня в «Иммельман», но оказывается, что Динорт уже не командует 2 эскадрой, он  переведен в министерство авиации. Вот она глупость чистой воды, оба моих начальника, на коих я мог рассчитывать находятся не на фронте, а в Берлине, где был устроен и я, но по собственной воле сменил работу в тылу на действующую часть. Что я выиграл: сижу на передовой, но не воюю, а ведь я ожидал орден и повышение!
            Наконец, когда мне уже порядком надоел перегон самолетов и введение новичков, а то и просто работа в мастерских, в середине лета приходит сообщение что расследование закрыто, я полностью оправдан и перевожусь в 4 эскадрилью 2 эскадры пикирующих бомбардировщиков «Иммельман». Недолгие сборы, короткое прощание с друзьями, напутствие гауптмана Хельмута, говорящего, что будет всегда рад меня видеть, и я «отбываю» в новую часть. «Путь недолог», ведь мы базируемся на одном аэродроме Обливская, только мы туда прибыли пару дней назад из Керчи, а 2 группа торчит здесь уже около месяца. Ну, вот и все, моя старая часть, после трудных боев весны и лета отправлена на отдых в Бреслау, а я, поскольку почти не принимал в них участия, остаюсь на передовой, куда  мечтал попасть пол года назад.
 
            Четвертая эскадрилья, куда я введен, совсем не та, что действовала при нападении на Россию. Ее переформировали еще зимой, и я новый человек. Командира эскадры майора Хоццеля я лично не знаю, и был крайне удивлен, когда он пригласил меня к себе. Только после аудиенции все прояснилось. Пауль-Вернер Хоццель сменил Динорта год назад, а до этого майор был начальником 1-й школы штурмовой авиации, той самой, которую я закончил под руководством Эберхарда Байера – моего покровителя, ушедшего в министерство. Теперь все стало понятно: Байер, Динорт и Хоццель знали друг друга, и возможно знакомый  оберст способствовал моему переводу под начало своего приемника. В чем-то мы были схожи, командир эскадры также не хотел отсиживаться в тылу.
            Командир группы, в которой действует моя эскадрилья, майор Купфер – легенда штурмовой авиации, летчик, имевший высшее уважение подчиненных. Он бесчисленное количество раз вывозил сбитые экипажи, севшие за линией фронта, от русской пехоты, и всегда вступал в бой с ифанами, если те угрожали нашим самолетам, а «велосипедисты» не справлялись с эскортом. Год назад он был сбит над Ленинградом и получил тяжелейшие травмы, включая перелом основания черепа. Его лицо было обезображено, говорят, нос Купфера хирурги сделали из его же ребра. И все же он нашел силы поправиться и вернуться на летную работу. При всей скрытой предвзятости подчиненных к своим начальникам, существующей в любой структуре, майора искренне уважали, и считали большой удачей служить под его началом.
 
            Я снова в деле, сегодня после завтрака ко мне подошел обер-лейтенант Краусс, вначале он сказал какую-то шутку по поводу отличной погоды, но из его юмора я сразу понял, что  сегодня он готов взять меня с собой. Погода действительно была ясная, с отличной видимостью у редкой облачностью – теплый день первой декады сентября.
            Первая полвина дня  прошла в подготовке. В 14:30 мы поднялись с Обливской звеном из четырех Ю-87 и с набором четырех с половиной тысяч метров взяли курс на Сталинград. Нам поручено нанести удар по железной дороге Гумрак – Котлубань.
            Идеальная погода способствует цели, нам даже удается обнаружить идущий состав. Звено пикирует на него по очереди, Я готовлюсь крайним, и вижу, что бомбы с первых трех «Штук» упали метрах в тридцати  справа от дороги, не повредив поезд и полотно. Пикируя, беру поправку на ветер, помня, что высота разлета осколков приблизительно равна калибру бомбы, сбрасываю ССи 500 на пятистах метрах и  плавно тяну вверх. Еще до выхода в горизонт слышу похвальный возглас лейтенанта Куффнера: - «Попал»! Делаю круг, бомбы точно поразили среднюю часть состава, как  минимум четыре вагона разворочены и сброшены с рельс. Осматриваюсь: кругом ясное глубокое светло-голубое небо ранней осени, внизу  бескрайние зелено-коричневые поля, кое-где синеющие водной гладью. Создается впечатления, что на весь мир только этот несчастный поезд, над которым вьются четыре большие хищные птицы. Словно эпическая битва змеи и орлов из какой-нибудь саги.
            Не видя угрозы, мы решаем порезвиться, и начинаем атаковать остатки состава с бреющего полета. Рискуя столкнуться с землей, словно выпендриваясь друг перед другом, делаем бесчисленное число заходов, ведя огонь из курсовых пулеметов. Конструкторы явно не доработали «Дору», увеличив ее бомбовую нагрузку и удвоив оборонительное вооружение, они не подумали поставить крупный калибр или вообще заменить пулеметы пушками. Мы не видим результатов огня и, расстреляв две трети патронов, возвращаемся в Обливскую. Пересекаем Дон – большую русскую реку, этот ориентир как раз на половине пути до аэродрома, у всех хорошее настроение. Нас ждет вкусный ужин с вином и десертом.
 
            Война на востоке длиться больше года,  мы недооценили численность противника, большевикам все время удается собрать новые армии, но все же мы движемся. Говорят, предыдущая зима в России была ужасной, мне удалось отсидеться в Европе, надеюсь, что до наступления новых холодов мы добьемся решительных успехов. Мы продвинулись в Россию так далеко, как не заходил ни один прежний европейский завоеватель. Еще немного, и мы возьмем Сталинград и Кавказ, тогда поражение большевиков станет лишь вопросом времени.
            Еще одна замечательная новость: мне прикрепили стрелка, это Эрнст Филиус, грамотный электротехник и опытный стрелок командира третьей эскадрильи Боерста, отозванного с фронта в летную школу.
            Ночью шел дождь, поле раскисло, с утра лить перестало, и мы делаем все возможное, чтобы  грунт позволил взлет.
            На раннее утро был запланирован визит на русский аэродром, но вылет пришлось отложить. Самолеты готовы, и, наконец, в пятнадцать минут десятого мы получаем разрешение на взлет. Собраны опытные пилоты, готовые взлететь и сесть в сложных условиях. От нашей эскадрильи  летим только я с Филиусом. В нашем звене знакомый мне лейтенант Куффнер, замыкающей парой идут майор Купфер и лейтенант  Шмид. Надеемся, что плохая погода избавит нас от присутствия ифанов.
            На маршруте облачность поднялась выше полутора километров и видимость улучшилась. Выйдя на аэродром, мы внезапно для русских выпадаем из облаков и несемся к земле с высоты в четыре тысячи метров. Накрыв аэродром бомбами, мы делаем еще по одному заходу. Пытаюсь расстрелять зенитную батарею, вяло огрызающуюся с края аэродрома, но атака не дает особенного успеха.
            Погода опять портится, и видимость ухудшается. Чтобы ни мешать друг другу мы расходимся и следуем в Облвскую поодиночке. На обратном пути  из облачности выскакивает силуэт одинокого самолета, знаков не видно, он очень похож на русский «Як», может «Кёртисс»,  появляется внезапная возможность отличиться. Открываю огонь, самолет резко отваливает вправо вверх, в наушниках слышаться вопли, из которых самым приличным словом является «идиот». Филиус подтверждает, что мы атаковали Мессершмитт. Я чувствую, как краснею от стыда, конечности начинает колотить мелкая дрожь. - «Тысяча дьяволов», не хватает сбить своего и попасть под суд!
            На аэродром добрались одновременно, все живы. Инцидент замяли с помощью командира Хоццеля. Пилот не пострадал, в самолет попало несколько пуль. Начальство переоценило мою квалификацию для подобных полетов.
 
            Погода наладилась, наверное, это последние погожие деньки перед дождливой осенью. Сегодня большинство самолетов нашей эскадры поддерживают войска в Сталинграде. Мы летим дальше, за Волгу, чтобы атаковать аэродром. Под нами Дон, крупная русская река ровно на половине пути между Обливской и Сталинградом. Я говорил с одним пилотом, бывшим учителем, он утверждает, что Дон переводится как «тихий», и в древности сюда доходили греки, значит мы не первые европейцы. Мы обходим Сталинград стороной. Впереди Волга, нам за нее. Волга самая крупная река России, отделяющая Европу от монгольской Азии, это самая большая река Европы, с исторической и экономической точки зрения она  также важна для русских, как для нас Одер, поэтому захват Волги имеет огромное значение.
            На берегу нас обстреляла зенитка.
            Волга впечатляет. В Крыму мне нравилось летать над морем в пределах видимости берега, в море нет ориентира, оно одинаковое, но здесь все по другому, река - великолепный линейный ориентир.
            Первое звено подавляет зенитки, за нами идет пара «Штук» для атаки стоянок. В прошлый раз я долго не мог выбрать цель, поэтому четко намечаю батарею, у артиллеристов нет шансов выжить после точного попадания пятисот килограммовой бомбы.
            Звенья уходят, словно дразня зенитчиков, я делаю круг над летным полем. У русских осталась одна замаскированная зенитная пушка, стреляющая с восточного сектора. Мне нечем ее подавить, и я беру курс на запад. Снова мы с Эрнстом одни, мне даже начинает нравиться такое одиночное «плавание», главное не попасться нескольким ифанам.
            На обратном пути с берега Волги нас опять обстреливает зенитка, проигнорированная нами.
            Понимаю, что привык к войне. Ловлю себя на мысли: что, пикируя и расстреливая цели, я не обращаю внимания на людей внизу. У меня уже нет той первоначальной ненависти к большевикам, нельзя долго ненавидеть, мы просто делаем свою работу.
 
            Сегодня только взошло солнце, «Штуки» группы пошли поддерживать наши части над Сталинградом. К нам из флота прибыла некая «шишка», Хоццель организует ему безопасный вылет за линию фронта. Всего нас четыре машины. Ведомым у штабиста летит опытный лейтенант Куффнер, я ведомый второй пары у обер-лейтенанта Краусса. Наше звено эскортирует пара Мессершмиттов. Мы летим вдоль железной дороге, в надежде обнаружить русский поезд. Куффнер предупредил, чтобы для безопасности над территорией противника мы шли не ниже пяти тысяч метров, но штабной офицер не робкого десятка, из-за дымки он ведет звено в два раза ниже. В заданном квадрате нам почти сразу сопутствует удача. И опять три первые бомбардировщика промахиваются, а я уничтожаю четыре вагона, выпадая на них из облака, заставившего меня понервничать до тысячи трехсот метров. Встав в круг, мы делаем по второму заходу, расстреливая состав из пулеметов, и без ущерба возвращаемся на аэродром. Вылет удался, между собой мы смеемся, что поезд, как подсадную дичь пустили специально для проверяющего, но это конечно не так, нам просто сопутствовала удача.
 
            Группа продолжает действовать с Обливской. Два звена 4 эскадрильи перевели под самый Сталинград на аэродром Карповка, с него до передовой километров сорок, это десять минут полета. Мы пересекли Дон, впереди только Волга, отделяющая Европу от монгольских степей. Рядом деревня и нас  разместят не в блиндажах, а в крестьянских домах. Это плохой признак, значит, мы можем остаться до холодов.
 
            Восточнее вокзала Сталинград тяжелые бои. Звено отправляют на поддержку наших частей. На трех тысячах метров выходим юго-восточнее вокзала, ориентиром служит железная дорога. У нас полное господство в воздухе, пока три «Штуки», в том числе и мой приятель Куффнер, бомбят вокзал, я ухожу еще на юго-восток за реку, и через некоторое время наблюдаю колонну противника, следующую к Волге, видимо это русское пополнение. Импровизируя, сходу пикирую на цели и со слов Эрнста уничтожаю до семи машин. Опасаясь, что русские могут вызвать истребители, также внезапно ухожу на запад. В районе города нас несколько раз обстреливают с земли.
 
            Сегодня уже 24 сентября, последние ясные дни перед неминуемой русской сырой осенью и холодной зимой, а мы топчемся на месте. Русские упорно сопротивляются, и проводят постоянные контратаки, и это при полном превосходстве Люфтваффе. Сейчас их пехота и танки атакуют наши позиции на северном участке. В пятнадцать минут двенадцатого поднялись в воздух и взяли курс на северо-восток. Обнаружив наступающих русских, звено пикирует на противника. Я попадаю в танк, это первый танк, уничтоженный мной, нет, он не один, бомбы накрыли сразу два идущих рядом танка, один уж точно. Я открыл охоту на танки!
 
            Несмотря на личные успехи, я редко летаю на боевые вылеты, занимаясь подготовкой прибывающих курсантов, а вскоре получаю направление прибыть в испытательный центр в Рехлине. Я испытываю обиду, ведь сейчас каждый пилот «Штуки» нужен на фронте, когда мы вот-вот дожмем русских у Волги и получим заслуженные лавры победителей. Но начальство не слушает моих доводов, видите ли: моя техника пилотирования Ю-87 безукоризненна, и такие пилоты нужны в качестве испытателей. Так и есть, за все время у меня не было ни одной аварии, и даже в роковой день, когда погиб Ханс, я привел поврежденный самолет на аэродром, мне вообще везет, ведь мой самолет ни разу не сбивали, правда, и большим числом вылетов похвастаться не могу.
            Я прибываю в Рехлин, где прохожу теоретический курс испытателей вдали от фронта, а в Сталинграде разыгрывается катастрофа. Случайный ход обстоятельств или «рука» известного доброжелателя спасает меня от ужаса зимнего Сталинграда, а может быть и от смерти на передовой. Здесь в тылу трудно осмыслить происходящее, но, общаясь с пилотами, прибывшими из-под Сталинграда, я вижу, как они шокированы нашей неудачей. Вермахт удерживает половину России, а в среде фронтовиков унылые настроения: что это не последнее поражение. Мы недооценили силы противника в самом начале. Москва не взята, Петербург все еще контролируется русскими, нас отбросили от Волги и мы не смогли выйти к Бакинской нефти. Скорее всего, нам нужно думать не о победе, а о том, как удачно выйти из этой войны. В противном случае, если мы не остановим русских, они те только разорят Германию подобно диким кочевым ордам, но и дойдут до Ла-Манша. И пусть надменный остров не надеется отсидеться за проливом, в отличие от нас, ифанов не остановят огромные жертвы, и скольких бы их не сбивали Спитфайры и Харрикейны, за ними будут идти новые волны из тысяч самолетов, бомбящих Лондон. А затем, когда русские смертники уничтожат аэродромы и флот, на остров переправятся толпы монголов, неся конец европейской цивилизации. Эти тяжелые мысли уже начали занимать умы думающих офицеров. Мы всегда поражаемся коммунистическим фанатикам, кладущим тысячи собственных жизней в атаках бессмысленных с тактической точки зрения. В рядах Люфтваффе и Вермахта много героев, но немецкий командир никогда не отправит своих подчиненных на верную смерть, особенно если результат подобных действий спорен. Мы готовы умереть, но не бессмысленно и нелепо, ведь жизнь каждого немецкого солдата  еще может пригодиться. Каждый из нас имеет право выбора. Большевики прививают своим азиатским солдатам другое учение, вгрызаясь в землю, они  должны слепо повиноваться и умирать по приказу  от пуль немцев или собственных комиссаров.
            Я готов к работе испытателя, но выпуск новой версии Ю-87 задерживается, и я прошусь на фронт, хотя бы временно. Начальство на этот раз благосклонно, из Рехлина меня временно направляют в родную  77 эскадру пикирующих бомбардировщиков, действующую в Южной России. Я прибываю в крупный город Днепропетровск и ожидаю   свою часть. 20 февраля на аэродром начинают садиться «Штуки» с головой волка и слоном, и я приветствую прилетевших товарищей. Вся моя фронтовая жизнь проходит или во 2 или в 77 эскадрах. В «77» я начинал компанию в России, поэтому чувствую себя «как дома».
            Хауптман Брук сегодня принял командование всей эскадрой. Он уже кавалер Рыцарского Креста с Дубовыми Листьями. В суматохе передислокаций и назначений командир не может уделить мне много времени, но принимает как старого товарища. Хельмут обещает обязательно отпраздновать его назначение и награду, как только появится  время. Командир также пообещал, что через некоторое время, получив повышение, я смогу принять командование эскадрильей в его эскадре. А пока меня определяют в I группу хаутмана Рёлла. Две недели назад под Калачем погиб командир второй эскадрильи обер-лейтенант Рикк, и новый командир еще не назначен. Им бы мог стать я, если бы, при всей благосклонности судьбы, командование не забыло присвоить мне очередное звание, да и орден, к которому меня представили еще летом сорок первого года, затерялся в кабинетах  тыловых бюрократов. А пока я зачислен в качестве летчика во вторую эскадрилью, командование которой  возложено  на обер-лейтенанта Хитца. Он младше меня на шесть лет, и я сразу почувствовал к новоиспеченному командиру неприязнь, словно он увел у меня не эскадрилью, а девушку. Ревность к его успеху не позволяла наладить с Хитцом дружеских отношений, и я держался от обер-лейтенанта на пренебрежительной дистанции.
            Зато я радостно встретил старых приятелей: фельдфебеля Грибеля, а чуть позже на аэродром прилетел обер-лейтенант Глэзер. Наземный персонал не изменился, эти трудяги: механики, оружейники, готовящие наши самолеты в любую погоду без отдыха, могли упасть от усталости, но  были избавлены от риска погибнуть на передовой. Среди летного состава много новеньких. Но самой большой радостью была встреча не с Глэзером, Грибелем, или даже Бруком. Когда я узнал, что мой стрелок «счастливчик» Карл жив и здоров, я прыгал от счастья словно ребенок, неожиданно получивший  желанный подарок. Буду просить лично у Хельмута сделать из нас постоянный экипаж.
            В общении с пилотами,   прибывшими с передовой, я заметил те же мрачные мысли и настроения. Мы оставили Ростов и Краснодар, и сейчас выгнувшаяся дугой лука линия фронта проходила от Сталинграда через Ростов до Харькова по бескрайней плоской степи, прикрыть которую у нас не было войск. Силы Вермахта, удерживающие Кавказ и Южную Украину были рассечены. Противник продолжал теснить нас от Ростова на юге, и от Изюма на Славянск на востоке. Наши основные войска сконцентрировались от Сталино до Запорожья, но сил явно не хватало, значит затыкать бреши в степи и уничтожать переправы через Днепр предстоит «Штукам» нашей эскадры. И это притом, что на всю I группу наберутся не более двух десятков рабочих самолетов, например в нашей эскадрилье их всего шесть. Тем страшны потери, обозначившие мой первый вылет в новых условиях.
 
            Погода прояснилась и после обеда два звена Ю-87 отправляют атаковать русскую батарею в районе Харькова. Из-за нехватки техники у меня нет своего самолета, сегодня мне достается удивительная машина, не знаю, что сделали с ней техники, но двигатель развивает необычную мощность, самолет обладает прекрасной скоростью и скороподъемностью, и мне трудно удерживать его в строю. Мы выходим в указанный район, противник хорошо замаскирован, атака на малой высоте слишком рискованна, а с высоты в три с половиной тысячи метров найти скрытые орудия сложно. Мы сбрасываем бомбы, надеясь на удачу, вряд ли атака успешна, в добавление к сложностям, нас пытаются атаковать русские истребители. Это «большие крысы» - Ла-5. Нам удается отбить их атаку, и я с большим облегчением замечаю, что курс на Днепропетровск берут все самолеты. Но потом происходит нечто страшное, начавшаяся метель и приближающаяся темнота заставляет нас разойтись и следовать на аэродром по одиночке. Я иду на полных оборотах, стараясь успеть сесть, пока это возможно. В результате возвращается только наш экипаж. Через некоторое время мы узнаем, что два самолета сталкиваются в воздухе и личный состав погибает, остальные садятся на вынужденную, практически падают, есть жертвы – эскадра теряет пятерых, все самолеты разбиты.
 
            Произвели еще один вылет на артиллерию в районе сосредоточения русских частей. На этот раз более успешно. Пушки замаскированы, но мы сбросили бомбы с пикирования по площадям, и на этот  раз угадали. Ифаны бездействовали. На обратном пути попали под зенитный огонь, потери ужасающие. Один Ю-87 загорелся и взорвался в воздухе на моих глазах, еще несколько «Штук» было сбиты и горящими факелами упали на землю. Никогда мы не несли таких потерь. Во всей группе остались не более восьми исправных самолетов. Теперь мы идем на задание смешанными группами из разных подразделений.
            Слабое утешение для моего самолюбия - Брук проследил, чтобы Хитц назначил меня ведущим  и командиром звена («роя» или «цепи» в зависимости от количества самолетов). Чувствую, что Хитц был против, он испытывает ко мне такую же антипатию, Рёлл выбрал нейтральную позицию, ему до сих пор не понятно, почему воюющий полтора года летчик до сих пор лейтенант без отличий.
 
            Наступила весна, меня отзывают  обратно в Рехлин. В центре закончили доводку самолета, и теперь требуются опытные пилоты для боевых испытаний.      
            Вначале я получаю короткий отпуск. Мой путь лежит через Берлин, где в кабинетах министерских бюрократов затерялось представление о моем награждении. Чиновники обещают разобраться, и это занимает некоторое время. Наконец я  получаю  Железный Крест 2-го класса за отличие в бою
             Теперь я могу посетить семью. Сестры, вышли замуж и не живут с родителями. Мой отец в тридцатых годах недолюбливающий нацистов, но, убедившись в пользе их действий для германского народа, и считающий коммунизм страшным злом для крестьянства, а большевиков -  убийцами фермеров, окончательно простил мое юношеское сумасбродство. Следуя своему тяжелому характеру, он выказывал показное равнодушие, но я понимал, что он гордиться сыном,  еле сдерживая эмоции. Несмотря на временные неудачи в затянувшейся войне, мы пришли к единому мнению, что фюрер является истинным лидером нации, и все еще пользуется огромной поддержкой немцев. Побывка закончена, и я еду в Рехлин.
            В испытательном центре проходят подготовку заслуженные пилоты, среди которых я явно выгляжу  белой вороной. Остается только благодарить судьбу и своего покровителя за то, что постоянно оказываюсь в обществе столь интересных людей. В частности я  знакомлюсь со хауптманом Штеппом – он наш командир, и обер-лейтенантом Руделем. Оба служили в известных мне подразделениях - были командирами эскадрилий во 2 эскадре, и я встречался с ними по службе, но не имел возможности и необходимости сблизиться.  Ханс-Карл Штепп до вступления в Люфтваффе получил юридическое образование, он из семьи Гессенских профессоров, очень интеллигентный и начитанный. Он невысок, с миловидным лицом большого ребенка, и излучающими доброту приветливыми глазами, словом совершенно не похож на сурового вояку, удивительно, как человек с такой внешностью мог навоеваться на «Рыцарский Крест». Его нельзя назвать фанатом от авиации, он просто профессионал во всем, за что берется, естественно это относится и к полетам. В отличии от Штеппа, Рудель –  настоящий маньяк, товарищи, знающие Ульриха, шутят, что могли застать Руделя плачущим, если по каким-то причинам тот не имел возможности летать. Его главная черта - он все время рвется в небо и на войну, для него это как опиум для зависимого. В остальном Ханс-Ульрих своеобразный оригинал, он тщеславен и малообщителен. Хотя он, как и я, из деревенских, вряд ли мы сможем стать товарищами, но летное дело знает и его техника пилотирования безукоризненна. Он коротко рассказывает свою историю, я свою. Жалуюсь, что мало летаю на боевые задания, и потому ни как не продвигаюсь в плане званий, должностей и наград. Он рассказывает что был в похожей ситуации весной сорок первого, когда ему не доверяли выполнять боевые вылеты.
            Я  только осваиваю новый противотанковый вариант Ю-87, а Рудель, получивший звание хауптмана, уже готовится к отправке на восточный фронт в Керчь. Мы желаем друг другу успехов и надеемся на встречу в будущем.
            Новый вариант Юнкерса, на котором придется летать, оснащен 37-мм длинноствольными пушками, подвешенными под крыльями, они стреляют бронебойными снарядами с вольфрамовыми наконечниками с большой начальной скоростью и имеют по двенадцать выстрелов на ствол. Теперь Ю-87 не «Штука», а «Птичка с пушкой». И ее основная задача охотится за полчищами русских танков. Приходится менять наработанные годами принципы и навыки атак с отвесного пикирования с больших высот.  Если раньше начинать атаку цели с высоты менее полутора тысяч метров считалось «дурным тоном», теперь мы учимся подкрадываться на высоте нескольких сотен метров и атаковать с пологого пикирования с такой же дистанции. По мнению некоторых пилотов: контейнеры с пушками уменьшают и без того невысокую скорость старушки «Ю», признаться, я этого не заметил, ведь максимальная бомбовая нагрузка делала самолет еще тяжелее. Что очевидно: ухудшение аэродинамики из-за роста лобового сопротивления, которое нельзя уменьшить в процессе полета, ведь пушки не сбросишь как бомбы,   большой разнос масс вдоль поперечной оси ухудшал путевую устойчивость и боковую управляемость.
            Незаметно наступило лето, третье лето моей войны. Мы закончили испытания в центре, и теперь группа под командой хауптмана Штеппа направляется для войсковых испытаний. Незадолго до отбытия смотрим фильм, снятый камерой с самолета Руделя. Успехи пилотируемой им «птички» впечатляют, на кадрах видно как он с дистанции менее пятисот метров попадает в русские десантные баржи.
 
            Мы прибываем на аэродром, находящийся восточнее Харькова – крупного русского города, его мирная инфраструктура разрушена, остается довольствоваться тем немногим, что осталось, например театром, расположенным в здании царской постройки.
            Из полученных Ю-87Г формируются отдельные противотанковые эскадрильи, кроме этого,  несколько пушечных самолетов распределены по эскадрильям пикирующих бомбардировщиков. Хауптман Штепп назначен командиром II группы «Иммельмана», он берет меня с собой, зачисляя  в родную четвертую эскадрилью. Вокруг Харькова собраны все части 2 эскадры, много знакомых. Например: всей эскадрой командует майор Купфер – бывший командир моей группы, командир эскадрильи – лейтенант Куффнер, мы имеем несколько общих боевых вылетов под Сталинградом. Где-то рядом должен командовать эскадрильей Рудель. Я снова на фронте и чувствую себя как дома в окружении хорошо знакомых товарищей
 
             4 июля около трех часов после полудня  пилотов собирают в штабы подразделений, меня и еще нескольких офицеров вызывают на совещание не в штаб эскадрильи, а в штаб эскадры. Нам  объясняют, что завтра начинается  большое наступление, и задача авиационных частей обеспечить прорыв Вермахта через оборону противника  Успех наступления целиком зависит от Люфтваффе и танков. После обрисовки стратегических целей  приступили к постановке тактических задач. По данным воздушной разведки в районе Ольшанки менее чем в ста пятидесяти километрах от Харькова замечены советские войска, проявляющие активность. У «Птичек с пушкой» появляется отличная возможность отличиться. Сажусь в кабину, настраиваясь на боевой вылет, и пока мотор, завывший привычную  песню, выходит на нужную температуру, мысленно повторяю освоенное в Рехлине.
            Мы взлетаем звеном из двух пар под надежным прикрытием из восьми истребителей и берем курс на север. Чтобы не привлекать внимание раньше времени - идем на высоте двухсот метров, иногда снижаясь до пятидесяти, стараясь использовать ландшафт. Наш полет на малой высоте на облегченном винте похож на атаку кавалерии. Под нами равнина, изредка мелькают отдельные деревья или небольшие леса. Я начинал службу в пехоте, но думаю, именно так эмоционально должна выглядеть атака гусарского эскадрона, или скорее, учитывая наш вес и мощь вооружения, неудержимая атака тяжелой рыцарской конницы в исторические времена. Справа остался Белгород, служащий отличным площадным ориентиром, впереди территория врага. Я нахожу «скачку» задорной и даже веселой. В первой половине дня здесь шел дождь, но сейчас облачность рассеялась и прибитая влагой пыль не мешает хорошей видимости.
            Эскорт значительно выше нас, он вступает в бой с русскими Яками, ифаны не видят Юнкерсы, сливающиеся с землей, их внимание занято Мессершмиттами. Над нами разыгрывается  воздушная битва, безотрывно любоваться которой не дает малая высота полета. Преимущество за Люфтваффе и вскоре четыре Яка сбиты, подбит и одни наш истребитель.
            В указанном разведкой районе видим колонну советов, малая высота не позволяет разглядеть ее в деталях. Начинаю пологое пикирование с двухсот метров под углом  градусов в десять. Дистанция уменьшается, с расстояния в пол километра я отчетливо вижу, что атакую не танк, а автомашину с установкой русских минометов, такие минометы используются гвардейскими частями ифанов и называются БМ-13 – крайне неприятное для нашей пехоты оружие, имеющее психологический эффект, более действенный, чем вой труб на пикирующих «Штуках». Цель  все ближе, Юнкерс выходит на нее сзади слева, если я не открою огонь с дистанции более ста метров, то на скорости в триста километров в час до столкновения останется чуть больше одной секунды. Стреляю, и, переводя самолет в пологое кабрирование, успеваю рассмотреть феерическое зрелище: от точного попадания пары 37-мм снарядов машина с минометной установкой вспыхивает и охваченная пламенем взрывается изнутри. Сам себе я доказываю эффективность «птички с пушкой». 
            Пока я уходил на второй заход, колона была разгромлена остальными самолетами. Я был доволен, что хотя бы один гвардейский миномет больше не сможет причинить ущерба нашим войскам.
            Надежное истребительное прикрытие гарантировало отсутствие потерь от самолетов противника, а расстрелянная колонна не имела развернутых зениток. И все же на обратном пути мы потеряли два экипажа по совершенно неизвестным причинам.  Взорвался и ушел в крутое пикирование самолет лейтенанта Шмидта, а через некоторое время взорвался и совершил неудачную вынужденную посадку самолет, пилотируемый хауптманом Вуткой.
 
            Наступила ночь, и хотя летный состав отдыхал, она не была спокойной, наземный персонал готовил технику к ранним вылетам, мы знали, что последующие дни и ночи будут еще более неспокойными, боевые задачи получены, операция начинается.
            Мы проснулись по тревоге в 3.30 по берлинскому времени. Русские бомбардировщики на подлете к Харькову, они могут атаковать наш аэродром до взлета. В воздух  подняты все истребители, включая наши эскорты.
            Когда русская атака была отбита с огромными для ифанов потерями, в шесть часов тридцать минут два звена Ю-87, в составе которых была и моя «птичка с пушкой», получили приказ на вылет. Мы поднялись, сделали круг над аэродромом и взяли курс на позиции противника в направлении Курска, где перед нашей армией  были разведаны вражеские укрепления, включающие  бронетехнику, в любой момент готовую перейти в наступление.
             Мы шли на малой высоте, хотя в районе водоемов стелился утренний туман, небо безоблачно и день обещает быть ясным. Пересекая район наступления, мы стали свидетелями и участниками начавшейся грандиозной битвы титанов. Под нами вздымается земля от взрывов, сверху Мессершмитты дерутся с Ла-5. На земле и в небе идут напряженные бои, напор Вермахта и Люфтваффе восхищает.
            Мы достигли запланированной зоны с русскими танками, и начали поиск. Один из Юнкерсов неожиданно взрывается как в прошлом вылете, пока я не вижу кто, что-то не так, так не должно быть, это похоже на диверсию, неужели среди наземного персонала есть партизаны, но сейчас нет времени разбираться, нужно уничтожать противника. Ифаны хорошо замаскировали свои машины, приходится тратить время, наконец, по разрывам мне удается заметить спрятанные монстры, они рассредоточены. Делаю маневр и подхожу к танку сзади сверху, стреляю с дистанции в пол километра и досадно промахиваюсь, даю еще один залп с нескольких сотен метров, и опять мимо. Тяну на себя, проходя над танком, четыре драгоценных снаряда истрачены впустую. Я не вижу другие Юнкерсы, звенья разошлись. Делаю разворот для новой атаки и вижу скопление бронетехники,  это русские тяжелые хорошо бронированные танки с крупнокалиберными пушками. Делаю заход, жму на гашетку, в этот момент происходит нечто страшное и необъяснимое. Самолет под нами  взрывается, я перестаю чувствовать ногу. Неуправляемый Юнкерс, охваченный пламенем, разрушаясь,  плашмя падает на землю в нескольких сотнях метров от русских позиций. Я понимаю, что ранен, что это конец и еще до посадки теряю сознание. Удар приводит меня в чувство, Ханс – мой новый стрелок, с которым я познакомился неделю назад, трясет за плечё, он помогает мне выбраться из кабины. Самолет горит, он сильно разрушен. Ханс в крови, но, похоже, его ранения не такие критичные как мои. Мы отходим в сторону, кругом равнина, не позволяющая укрыться. Шок медленно проходит, и я начинаю чувствовать правую ногу, каждый новый шаг доставляет мне страшную мучительную боль в районе ступни, также жжет внизу живота, перед глазами темнеет, и мир кругом пропадает.
            Я прихожу в себя в незнакомой большой брезентовой палатке, я лежу на носилках, правая нога и низ живота забинтованы. Вокруг стонут еще несколько человек, Ханса рядом нет. В палатку входит женщина средних лет в военной форме с повязкой на руке, видя, что я пришел в себя, она что-то кричит по-русски. Я в плену!
            В палатке появляется мужчина в военной форме, наверное, это большевистский доктор. Они осматривают меня, это унизительно, чувствовать себя поверженным и беспомощным во власти противника, но мне все равно, боль возвращается, и я проваливаюсь в забытье.
            Когда прихожу в себя, вижу вокруг некое движение. Рядом звучит артиллерийская канонада. Если прислушаться, то можно различить характерное буханье орудий немецких танков. Я начинаю осознавать, что нахожусь в русском полевом госпитале, эвакуирующемся в связи с наступлением германских войск. Считая, что мои ранения не позволят мне бежать или оказать сопротивление, в суете сборов, русские не выставляют охрану, они вообще не обращают на меня внимания. Я пытаюсь приподняться, это доставляет нестерпимую боль, чтобы не стонать я зажимаю воротник куртки зубами. Очень трудно проскакать на одной ноге не привлекая к себе внимание, особенно если ты находишься посреди русского госпиталя и на тебе остатки немецкой летной формы. Поэтому, несмотря на страдания, мне приходится изображать наивную непосредственность. Я еще не знаю что делать, ясно одно: я жив, русские не только не убили меня, но и оказали первую помощь, теперь они готовятся к эвакуации, недалеко наступают немецкие части. Персонал грузит имущество и раненых на грузовики и подводы, в небе появляются самолеты, это Люфтваффе, черт возьми, они готовятся атаковать скопление русских, рядом неглубокий овражек, куда русские сваливают нечистоты. Еще не понимая удачу, наугад я, пригнувшись, прыгаю в зловонную яму, словно укрываясь от предстоящего воздушного удара. Самолеты делают проход и возможно строятся для  атаки, судя по крикам, русские спешат уйти в тыл. Неужели меня забыли!
            Нет, солдаты не забыли меня, один из них стал на краю ямы и выстрелил. Он целился мне в затылок, выстрел и я проваливаюсь в темноту.
            Я очнулся лишь в госпитале, в руках немецких врачей, так и не узнав подробности собственного спасения. По некой счастливой случайности пуля лишь зацепила мою голову, рана могла быть смертельной, но я выжил, правая нога раздроблена в районе стопы, также есть легкие взрывные ожоги обеих ног и паха. Все ранения крайне неприятны.
            Более полугода я пробыл в госпиталях до полного излечения. Ногу удалость спасти умениями наших хирургов и моему крепкому от рождения здоровью, а также благодаря первой помощи, вовремя оказанной русским докторами. Теперь она ноет внизу только на перемену погоды, также на перемену давления болит голова.
            Я окончательно изменил свое отношение к русским, бомбя сверху, я воспринимал  их как «недочеловеков», полудикарей, угрожающих европейской цивилизации дубиной коммунизма, но они не растерзали меня на части, напротив, оставили мне жизнь, более того, оказав своевременную медицинскую помощь, они сохранили мне ногу. Конечно,  я  продолжу сражаться с восточным врагом рейха, но мое отношение к ифанам стало другим. Думаю что после войны, я смогу воспринимать русских как достойных людей. Квартируясь по базам, я заметил, что гражданские страшно нас боятся, их пропаганда говорит, что свой день мы начинаем с того, что съедаем на завтрак младенцев. Поэтому они стараются всячески угодить. Это выглядит комично. Мне было жалко этих людей, но я старался держать дистанцию, мы не делаем населению ничего плохого, но пускай боятся, это веселит. Когда мне что-либо не нравилось, я корчил страшную гримасу и делал вид, что  рассержен. Тогда русских охватывал страх, и они старались всячески угодить, приговаривая: «пан офицер изволит».
            Я вспомнил комичный случай под Сталинградом, когда нас временно разместили в деревенских избах недалеко от  летного поля. В соседнем доме жили брат и сестра:  девочка лет семи и десятилетний мальчуган. Родные их прятали, но детское любопытство пересиливало страх, и однажды я встретился с ними у колодца. Девочка  убежала с плачем, словно в моем облике увидела страшного зверя или дикаря-людоеда, а мальчик остался стоять как вкопанный. Пользуясь его остолбенением, я спешу в дом и возвращаюсь с плиткой шоколада, но ребенка уже нет. Я догадываюсь, где он живет, и стучу в дверь. За ней слышится возня на порог выходит старый мужчина, его называют «дед», в глубине комнаты женщина, за юбку которой держится мальчуган и его сестра. Я не говорю по-русски, поэтому жестом зову мальчишку. С разрешения матери он осторожно подходит. Я протягиваю ему плитку: - Гуд! и ухожу. Прошло некоторое время, дети перестали бояться, и у нас получается некоторое общение.
            Лейтенант, говорящий по-русски, рассказал, что местному населению есть чего опасаться. Слухи доходят быстро, особенно страшные. Наше привилегированное положение «воздушных волков» и постоянная летная работа избавляет от созерцания неприглядного обличия войны, и больше думая о небе, мы действительно не знаем всего ужасного происходящего на земле.  Не буду лукавить, что прибываю в полном неведении. Обычно, когда вермахт  занимает населенные пункты, за передовыми частями идут специальные команды, выявляющие коммунистов и жидов, часто устраивая  показательные казни. Местные знают, что в соседних селах на Дону за укрывательство партизан полицейские сожгли несколько домов вместе с хозяевами. Так что повод боятся нас - есть.
            Размышляю, странное дело: я воюю в России больше двух лет. Сколько человек я убил подсчитать невозможно, думаю, что и пехотинец, если он не снайпер, не сможет с уверенностью назвать точные цифры своих жертв, что же говорить о пилоте, бомбящим аэродромы, колонны, поезда  и передовую. До сих пор помню первого сбитого ифана, тогда его истребитель пошел со снижением в сторону своих, оставляя длинный шлейф черного дыма. Мне засчитали эту победу, но как знать, может, пилот выжил? На войне вооруженные мужчины убивают друг друга – так заведено, но мирное население страдать не должно. Сто лет назад и не страдало, но с развитием орудий убийства, и особенно бомбардировочной авиации жертвы  гражданских стали ужасающими. Я знаю, что британцы и американцы бомбят города Германии, и мне страшно от бессилия, от невозможности прекратить это, и я бомблю и стреляю сам, отыгрываясь на противнике. Что же до зачисток и казней – это вообще недопустимо, хорошо, что Люфтваффе в этом категорически отказывается участвовать.  У меня нет личной жалости к большевикам, это варвары, угрожающие всей Европе, их надо остановить, но я все равно не вижу смысла в издевательствах над мирным населением, мы, как высшая раса, не должны опускаться до банальных убийств, не должны становиться маньяками или палачами. Как-то все горько и неправильно. Хорошо, что хоть та, знакомая мне пара детей перестанет бояться германского солдата. Может быть, мое гуманное отношение к беззащитным русским сторицей вернулось в той страшной аварии и плену. Какова судьба бедняги Ханса?
 
            В начале 1944 года я выписан из госпиталя живой и почти здоровый, а в марте врачебной комиссией допущен к полетам. Я хочу вернуться в свою 4 эскадрилью «Иммельмана», но узнаю, что вторая эскадра переформирована. Часть пилотов пересели на  ФВ-190, из оставшихся в Якобштадте сформировали отдельное противотанковое подразделение для противодействия танковым прорывам русских, и  теперь моя часть воюет в Румынии.
            В конце апреля я прибыл на аэродром Роман и в начале мая приступил к  восстановлению летных навыков. Командир эскадрильи – мой старый знакомый Андреас Куффнер не допустит меня к боевым вылетам, пока не удостоверится в моей полной пригодности. 
            Часть сильно потрепана в предыдущих боях, многих, которых я знал лично, уже нет с нами, молодежь еще не обстреляна. Мы испытываем дефицит, как опытного летного состава, так и самолетов. Ввиду сложившейся ситуации: надо беречь людей и технику, но времени на длительную подготовку нет. На один Юнкерс закреплены два пилота, мой напарник – унтер-офицер Блюмель, он опытный «пикировщик», но мало знаком с вариантом «охотника за танками». Я знакомлю его с самолетом, по очереди летая по кругу, когда появляется вторая свободная машина, мы летаем парой, меняясь в роли ведомого. Так проходит месяц, наконец, в начале июня командир считает, что я могу совершать боевые вылеты.
            В перерывах между работой и полетами мы часто слоняемся по Роману – небольшому тихому городку, окруженному виноградниками. Сейчас не время вина, поэтому мы больше шатаемся по лавкам мелких торговцев, покупая милые безделушки на сувениры. Румыны к нам дружелюбны и всегда улыбаются, зазывая купить свой товар. Они очень боятся прихода большевиков и относятся к нам, как к защитникам. Другой местной достопримечательностью, кроме лавок приветливых продавцов, является небольшая церковь.
            Этим утром наш затянувшийся почти домашний отдых прерван: разведка докладывает об обнаружении бронетанковых и моторизированных сил противника севернее Ясс. Это не так далеко от нас. Поднимаемся четверкой и на высоте менее двухсот метров следуем на северо-восток. Безоблачно, но из-за технической неисправности мы теряем два самолета. Полет продолжаем вдвоем с Блюмелемь. Внезапно он сообщает, что идет на вынужденную. Самолет садится на ровное плато, я делаю круг, запоминая координаты посадки. Сесть рядом сейчас и забрать экипаж, значит сорвать задание. Блюмель сел на «ничейной» территории. Между местом посадки и наступающими русскими нет румынским или немецких частей, однако я уверен, что товарищам удастся избежать плена. Русские сюда не дошли, а отсутствие наших частей объясняется их нехваткой, сейчас нет единого фронта, впереди пустые незанятые территории – бреши в нашей обороне.
            Выйдя в указанный район, я усердно ищу русские подкрепления, стараясь не подниматься выше двухсот метров, хожу в разные стороны, охватив сектор в несколько сотен квадратных километров – все тщетно. Внизу румынские села, виноградники и пустые дороги. Не найдя цели возвращаюсь на базу. Я хочу подобрать экипаж  Блюмеля на обратном пути, но их уже забрал вылетевший на место посадки Шторх.
            Вылет фатальный своей бесполезностью. Не встретив противодействия ифанов, и не уничтожив ни одной цели, мы потеряли двух человек и три самолета,  один стрелок с упавшей «Штуки» пропал, не исключено, что раненого подобрали румыны.
            Пытаемся разобраться в произошедшем, я вспоминаю случаи годовалой давности. Не исключено, тогда это была диверсия не немецкого наземного персонала, но сейчас самолеты не взрывались.  Проверяем все Юнкерсы, сливаем топливо, причина не выяснена.
            На следующий день я получаю приказ прибыть в Берлин. Я не знаю, зачем меня вызывают, но не ожидаю ничего плохого, это может быть долгожданное повышение или новая должность. В тот же день я вылетаю в Берлин и утром следующего дня прибываю в штаб Люфтваффе. Здесь я узнаю причину своего вызова. Оказывается, я назначен адъютантом генерала Байера – своего давнего покровителя. Это хорошо или плохо? Я понимаю, что таким образом он хочет спасти мою жизнь, дела на фронтах идут не лучшим образом, и потери в частях катастрофические, но как же боевые товарищи!
            Гер Эберхард встречает меня очень тепло. Он говорит, что навел справки и понимает, что я еще полностью не восстановился после ранений, поэтому и назначил меня своим адъютантом, как только я полностью оправлюсь, он готов будет отпустить меня на фронт. Действительно, меня часто мучили головные боли, а нога ныла на погоду, и мне ничего не оставалось делать, как выполнить приказ командира.
            Моя жизнь сильно меняется: вместо полетов теперь я больше нахожусь на земле, щелкая каблуками исполняя роль оруженосца, только вместо рыцарских доспехов, за своим сюзереном ношу огромного размера портфель с документами, депешами, сменным бельем и туалетными принадлежностями.  Мы много перемещаемся на поезде или служебном автомобиле, но маршрут наш почти одинаков и пролегает между Берлином, Веной и Франкфуртом. Мне приходится часто ждать своего генерала в приемных, общаясь с адъютантами прочих должностных лиц. Как простому деревенскому парню мне не нравится эта когорта чопорных слуг, раздувающих щеки от сознания собственной значимости и смотрящих на коллег-адъютантов с высока, словно они сами являются первыми лицами
            В эдакой спокойной скуке проходит более полугода. Наступило рождество, затем прошел январь. Ситуация на фронтах приближается к роковой развязке, хватит ли у Германии сил отбросить врага,  атакующего со всех сторон. С запада нас постоянно бомбят американцы, к сотням их бомбардировщиков в небе мы давно привыкли. С востока ифаны переправляются через Одер, если им удастся закрепиться на западном берегу реки, Берлин окажется под большой угрозой. В этой ситуации на фронте нужен каждый летчик, и я прошу командира направить меня в строевую часть.
            Байер дослужился до звания генерал-лейтенанта, он обещает, что в ближайшие дни я так же получу обер-лейтенанта, я благодарю его, но ждать некогда. Генерал сам возвращает меня в родную эскадрилью.
            В начале марта я прибываю на полевой аэродром в Западной Пруссии. Моя эскадрилья прошла очередное преобразование, теперь это дневная штурмовая группа «истребителей танков», вооруженная ФВ-190 и пушечными Ю-87. Я не успел освоить скоростной Фокке-Вульф, поэтому начинаю восстанавливаться на «птичке с пушкой».
            Наш командир по-прежнему Андреас Куффнер. В некоторой степени мы с ним коллеги по несчастью, после тяжелого ранения, он вернулся в строй, но также часто жалуется на головные боли. С чувством скорби я узнаю, что многих товарищей, с которыми воевал еще в начале прошлого лета, нет в живых, в числе погибших мой приятель Блюмель, говорят, что его со стрелком застрелили русские, когда подбитая Штука села на вынужденную за линией фронта. Байер, пол года продержав меня в адъютантах, действительно сохранил мою жизнь, впрочем, может, всего лишь продлил до наступившей весны. Зато в эскадрильи служит мой старый знакомый «Бобби» - обер-лейтенант Бромель. Он и Куффнер летают на Фокке-Вульфах, лишь изредка пересаживаясь на «старушки Ю».
            Наш аэродром расположен на плоском поле, рядом с крохотной деревушкой километрах в пятидесяти от побережья и приблизительно в двухстах километрах от линии фронта. Кругом безопасные для полетов равнины, гладь которых лишь изредка нарушена небольшими лесами – идеальное место для летной школы. Здесь, вдалеке от промышленных центров и полей сражений, еще царит атмосфера полного мира и спокойствия. Пока холодно и сыро мы ночуем в деревне,  весь световой день проводя на летном поле.
            Я допущен к боевым вылетам, но пилоты группы стараются использовать ФВ-190 и меня никак не могут включить в какой-нибудь шварм. Наконец такая возможность представилась.  Утром позвонили из штаба штурмовой авиации и сообщили, что русские при поддержке танков возобновили наступление на Цоппот и Данциг. Нашим войскам, обороняющим Данцигскую бухту, грозит окружение. У обороняющихся недостаточно артиллерии и пехоты, чтобы отразить наступление, и единственная надежда на авиацию. Командир посылает разведчика для проверки сообщения и выяснения целей,  к обеду данные обработаны. Ситуация критическая, в воздух поднимаются все готовые «штурмовые» Фокке-Вульфы, используя преимущество в скорости они набирают высоту и ведомые «Бобби», уходят вперед. Также сформировано звено из четырех  «противотанковых» Юнкерсов, сегодня редкий случай, когда  Куффнер решил тряхнуть стариной и лететь на Ю-87Г, в качестве своего ведомого он берет меня, война продолжается!
 
            Мы взлетаем в 15.45 в надежде преодолеть расстояние в двести километров, выполнить задачу и вернуться обратно до темноты. Предыдущие дни стояла мерзкая сырая погода, не дающая шансов использовать авиацию, но сегодня, как по заказу, небо очистилось от облачности и это дает шанс помочь защитникам.
            Мы пересекаем предполагаемую линию фронта, теперь под нами враг, словно в доказательства моих слов по нам открывают огонь зенитные орудия. Идя на высоте пары сотен метров, мы похожи на японских летчиков-самоубийц. Два самолета нашего звена сбиты, судьба экипажей неизвестна, Куффнер и я вдвоем идем к цели. На самом деле целей для удара вокруг предостаточно, по нам стреляет все, что только может вести огонь, я несколько раз предлагаю командиру выбрать что-нибудь под нами, но хауптман настаивает: мы должны ударить по русским, наступающим в окрестностях бухты. Наконец мы видим заранее обозначенную цель: механизированную колонну советов. Смыкаем строй и идем в атаку, полого пикируя на ифанов. С первой же атаки мы оба добиваемся успехов: несколько машин горят, причем мне удается поджечь не менее двух единиц несколькими парными залпами. Разворачиваемся, делаем круг и вновь атакуем. Теперь русские рассредоточились, они маневрируют, и я безрезультатно трачу драгоценные снаряды. Третий заход, выстрелов остается все меньше, я хорошо прицеливаюсь, и еще одна бронированная машина горит. Тремя атаками двух самолетов мы существенно громим колонну, хотя, несмотря на блестящий успех, понимаем, что для полчищ русских это комариный укус, сейчас они перегруппируются и, подтянув резервы, возобновят наступление. Мы больше ничего не можем сделать для наземных войск, в магазинах осталось не более двух снарядов на ствол, в любой момент могут появиться истребители, сделав нас легкой добычей. Мы возвращаемся другим маршрутом, взяв северней, договорившись использовать оставшиеся боеприпасы по возможным целям на обратном пути. На счастье или беду нам больше никто не встретился и полет длиною в жизнь закончен. Судьба двух пропавших экипажей, как и  количество уничтоженной техники и пехоты русских не известна.
            Охваченный тяжелыми мыслями я впадаю в депрессию. Что произошло с нами со всеми. Мы были унижены несправедливостью мирового порядка. Оказавшись между жидовско-большевистким молотом и англосаксонской масонской наковальней, мы считали что Гитлер, как решительный лидер нации – это единственное спасение для зажатой Германии. Он сказал, что нужно объединить всех немцев, и, веря ему, мы шли вперед, захватывая чужие территории ради нашего германского мира, не считаясь с волей других народов, мы были окрылены величием возложенной на нас миссии. Но наша бескомпромиссность и ставка на силу зашла так далеко, что непримиримый и разношерстый мир объединился против нашей экспансии, и силы стали неравными, чтобы наши труды завершились успешно. Одни считают, что виной всему генералитет, не понявший гений фюрера, другие винят маниакальность Гитлера, не желающего довольствоваться малым. Не ясно самое главное: что ждет нас теперь!
 
            Больше заметок не обнаружено.
            Упомянутые в дневнике:
            Эберхард Байер, 1895 г.р. – кадровый военный, стоял у истоков создания Люфтваффе и штурмовой авиации, занимал руководящие должности, дослужился до генерал-лейтенанта, после войны два года был в плену, умер в 1983г. в Германии.
            Гельмут Брук, 1913 г.р. – бывший полицейский, вступил в авиацию, дослужился до звания полковника и в конце войны стал командующим штурмовой авиации северного территориального командования (генеральская должность), совершил 973 боевых вылета, после войны вел уединенную жизнь, став лесником.
            Александр Глэзер, 1914 г.р. – дослужился до командира полка в звании капитана, совершил более 800 боевых вылетов, после войны служил в авиации ФРГ в звании подполковника.
            Герхард Штюдеманн, 1920 г.р. – особенно проявил себя при штурме Севастополя, дослужился до командира полка в звании капитана, выполнял вылеты до самого конца войны, всего совершил 996 боевых вылетов, уничтожил 117 танков.
Георг Якоб, 1915 г.р. – совершил 1091 боевой вылет, дослужился до командира дивизии в звании подполковника, сдался американцам.
             Оскар Динорт, 1901 г.р. – кадровый военный, один из создателей Люфтваффе и штурмовой авиации, дослужился до генерал-майора, два года был в английском плену, после войны занимался бизнесом, и конструированием летательных аппаратов, получил патент капитана яхты, умер в 1965 году в Германии.
            Германн Ёхемс – дослужился до звания капитана, совершил 350 боевых вылетов, в 1944 году был сбит по Барановичами и попал в советский плен, после освобождения служил в авиации ФРГ в звании подполковника, умер в 1972г.
            Курт Лау, 1916 г.р. – 897 боевых вылетов, дослужился до командира полка в звании капитана, после войны служил в авиации ФРГ , вышел в отставку в звании подполковника.
            Ханс-Гюнтер Кёне, 1914 г.р. – был летчиком-испытателем, пережил ряд тяжелых аварий, командовал штабной эскадрильей и закончил войну в звании майора.
            Хоццель Пауль-Вернер, 1910 г.р. – один из создателей Люфтваффе и штурмовой авиации, отличился в борьбе с английским флотом, командовал дивизией в звании подполковника, находился в советском плену до 1956 г.,  затем служил в авиации ФРГ до звания генерал-майора.
            Эрнст Филиус, 1916 г.р. – летал бортрадистом-стрелком на Ю-87, совершил 900 боевых вылетов, погиб в марте 1944 сбитый зенитной артиллерией.
            Боерст Алвин, 1910 г.р. – командовал полком в звании капитана, погиб вместе с Филиусом.
            Ханс-Карл Штепп, 1914 г.р. – был летчиком-испытателем, совершил 900 боевых вылетов, командовал дивизией, в конце войны служил на штабных должностях в звании полковника, после войны работал адвокатом.
             Ханс-Ульрих Рудель, 1916 г.р. – самый титулованный летчик Люфтваффе, отличался личным мужеством, хотя и слыл карьеристом, но при этом открыто высказывал свои взгляды, отстаивая их перед начальством, считался ярым нацистом, совершил  2530 боевых вылетов, что является абсолютным рекордом, был сбит 30 раз (только зенитным огнем),  потерял часть ноги ниже голени, но продолжил летать; согласно принятым данным: уничтожил 519 танков, не считая огромного количества других целей, шесть раз вывозил товарищей из-за линии фронта, за его «голову» была назначена премия в 10 000 рублей, в конце войны командовал дивизией в звании полковника, до конца совершал боевые вылеты, сдался американцам, после войны работал шофером, затем уехал в Аргентину, где был советником промышленности и работал на авиазаводе, в 60-гг. вернулся в Австрию, не смотря на протез, все время активно занимался спортом, умер в 1982 г. Его девизом было: «Погибает только тот, кто сдаётся».
            Здесь: звания «упомянутых» и воинские подразделения перечислены на советский манер, что не совсем соответствует реальности.
 
 
 
 
«Победить и выжить».
 
            Наверное, я самый старый лейтенант в ВВС красной армии, уж точно в нашем формирующемся полку. Через месяц мне стукнет тридцать первый год, а я все так и не получаю очередного звания. Хотя в авиации я давно, с начала тридцатых.  Возможно, я по ошибке  стал летчиком-истребителем.  Не люблю я всякого рода перегрузки, когда щеки сползают по лицу холодным сырым яйцом, да и висение верх тормашками не вызывает во мне былого юношеского восторга. Нет, конечно, по молодости мне все это нравилось, но потом я женился, остепенился, у меня родилась дочь, и меня все меньше стало тянуть на подвиги. Поэтому, когда передо мной стал выбор: переучиваться на более скоростной И-16  или  летать на устойчивом и медленном, но не менее маневренном И-153, я выбрал «Чайку». Пускай молодые крутятся, волчком  борясь с неустойчивостью Ишачка, а я  до пенсии полетаю на биплане.  Начальство ко мне относилось с чувством некой раздвоенности. С одной стороны: я был летчиком с большим налетом и командиры знали, что могут доверить мне любое задание, с другой: в их глазах я был проявлением крайней пассивности. Я не был членом партии и это в свои то годы, что для военного летчика уже само по себе равно профнепригодности. Я не строчил рапорты о переводе меня в боевые части в Испанию, на Халкин-Гол или в Финляндию. Короче говоря, относясь к летной работе как к работе, не высовываясь. Нет, летать я люблю и летаю с удовольствием, и другой лучшей работы я для себя и не представляю, просто был  сознательно «политически пассивен». Моей задачей было возвращаться живым, получать зарплату и приносить ее домой жене и маленькой дочке. Жили мы не широко, но денежное довольствие авиатора вполне позволяло вести достойную как у всех советских людей, жизнь. С начальством я старался не конфликтовать по той же причине – не высовываться, но самодурство все же высмеивал. Например, я открыто обсуждал среди сослуживцев, что маршировка на плацу По-парадному с шашкой на яйцах - не совсем удел авиаторов. Что нам надо летать, а не «бороться с аварийностью» в соответствии с приказом НКО №0018 от 1938 года в ущерб нормальной летной подготовки, когда командиры попросту сокращали программу особенно для молодых летчиков, запрещая выполнять сложные упражнения, отчитываясь «наверх» об отсутствии аварийности. Критика и пассивность была основной причиной остановки моей карьеры. На этой почве у меня даже вышел конфликт с одним проверяющим начальником, прибывшим к нам с дальнего востока. Обвинив меня в политической несознательности и дебоширстве, он пообещал, что доложит куда надо, меня возьмут на заметку, и на своей офицерской карьере я могу поставить крест. Ну что же, лучше крест на карьере чем звезда на могиле, дослужусь  лейтенантом.
            В начале марта меня вызвал к себе командир части. Мы долго беседовали, причем разговор не касался моих «провинностей», а шел сугубо в профессиональной манере.
            – Слушай!- подытожил он.
             – Говоришь, что хочешь остаться на И-153, а у меня к тебе другое предложение: в нашей дивизии формируется новый полк – штурмовой, но самолеты там будут новых типов, какие пока не знаю, их еще в войсках не видели.  Пришла разнарядка: направить опытного летчика для переучивания на штурмовик, по-моему - это как раз для тебя.
            Через несколько дней я был зачислен в штат еще реально не существующего 190-го Штурмового Авиационного Полка, только формирующегося в составе 11-й смешанной авиационной дивизии.  Группу из нескольких летчиков, куда включили и меня  направили в Воронеж. Поскольку  время командировки было не известно, семья из Белоруссии поехала в Россию со мной. В Воронеже собралось порядка шестидесяти пилотов из разных частей, там, на летном поле завода № 18 мы впервые увидели новые самолет Ил-2, там же изучив мат. часть с начала мая и начали летную подготовку. Кроме летчиков в Воронеже проходили обучения более ста технических специалиста.
            Ил-2 мне понравился, по сравнению с верткой «Чайкой» он был «паровозом на рельсах». Новый штурмовик я прозвал «самолетом для ленивых», на таком не то что кувыркаться вверх тормашками не получится, но и нормальную горку не сделаешь, да и  отвесно пикировать запрещала инструкция,  самолет для горизонтального полета. Зато низковысотный мотор АМ-38 выдавал мощность одну тысячу шестьсот лошадиных сил, такого двигателя не было ни на И-153, ни на И-16. Кто-то из летного состава назвал Ил-2 «Горбатым», так у нас и повелось. «Горбатый» мог разогнаться до четырехсот тридцати, четырехсот сорока километров в час, что во всем диапазоне высот превышало скорость «Чайки», да и вооружение стояло мощное: пушки, пулеметы, бомбы, РСы. Высоту, конечно, набирал медленно.
            Летали мы очень много, каждый день кроме воскресения и к середине июня я уже имел приличный налет на Иле, правда это была только одиночная подготовка, в составе пары или звена мы не летали. Такую подготовку планировалось осуществлять в полках, в которые с июня стали поступать первые Ил-2, но летчики все были подготовленные с большим налетом на других типах, поэтому летать строем умели.
            Настал и наш черед. Семья пока осталась в Воронеже на квартире, а я, в составе группы из девяти летчиков, вместе с техниками в двух самолетах-лидерах, погнал новенькие штурмовики в Белоруссию. Дальность полета Ила не позволяла сделать беспосадочный перелет, поэтому делали промежуточную посадку в Смоленске. Переночевали и на следующий день мы перелетели в Лиду в восьмидесяти километрах от Гродно. Хорошо, что садились днем, бетонная полоса  в Лиде только строилась, и садиться надо было на узкую грунтовку.
            В Лиде находилось управление 11-й САД, в составе которой и формировался наш 190-й ШАП. Дивизия входила в состав ВВС 3 армии Западного ОВО. Кроме нас и наших Илов 190-полк самолетов и пилотов еще не имел, поэтому мы остались в распоряжении управления дивизии. Из девяти прибывших Илов, в исправном состоянии было  восемь машин, с одним самолетом начались проблемы еще при перегоне, надо сказать, что из почти сотни штурмовиков нашей дивизии, новыми были только наши восемь машин.
            Июньские ночи короткие, но такой короткой ночи, какой выдалась ночь с 21 на 22 июня, я не помню. В субботу после трудного перелета мы позволили себе немного расслабиться, поэтому спать легли поздно, завтра воскресение, выходной.  Но уже в шесть часов утра нас разбудили по тревоге. Протираю глаза, давно рассвело: - Какого хрена нам эти учения! - подумал я вслух.  Схватив летный шлем,  вместе с остальным составом поспешил к  штабу.
            То, что мы услышали, ошеломило, тревогу объявили по звонку из штаба авиации округа:
             – Нас бомбят! - затем связь прервалась.
             Более часа никаких команд или распоряжений не поступало, связи со штабом округа не наладили. Технический и наземный состав убыли на летное поле для подготовки замаскированных самолетов,  имеющийся летный состав остался в штабе. Наконец появился командир дивизии подполковник Ганичев. Он зачитал нам директиву наркома обороны Тимошенко: «…Мощными ударами бомбардировочной и штурмовой авиации уничтожить авиацию на аэродромах противника и разбомбить основные группировки его наземных войск. Удары авиации наносить на глубину германской территории до 100-150 км…». Значить какую-то связь наладили. Летный состав во главе с командирами последовал на аэродром, где провели короткий митинг при общем построении личного состава. Я стоял в шеренге и думал: - Не совсем вовремя прибыл я из Воронежа, хорошо хоть семья осталась в тылу, наша дивизия развернута в ста километрах от границы. Так что, если я не спешил на войну, то она сама пришла ко мне. Прибудь мы на пару недель позже, авось с немцами  разобрались бы и без нас, а так мне все-таки придется проверить свой «порох в пороховницах» на старости лет.
            Ганичев говорил:
            – Пока информации, товарищи мало, но есть сведения, что немецкая авиация подвергла бомбардировки наши аэродромы и города  вдоль западной границы, а германские сухопутные силы при поддержке артиллерии перешли на нашу территорию. В связи с неслыханной наглостью  бывших союзников нам приказано установить места сосредоточения авиации и наземных войск противника и всеми силами обрушиться на вражеские силы и уничтожить их в районах, где они нарушили советскую границу. Нам также приказано нанести удары по аэродромам противника, расположенным до ста пятидесяти  километров от границы. Поступили данные, что истребительные полки нашей дивизии расположенные ближе всего к границе вступили в бой с вражеской авиацией. Приказываю организовать вылеты разведчиков с целью обнаружения скопления войск и аэродромов противника для нанесения последующих ударов. Обрушимся на врага  всей мощью авиации Красной армии, товарищи!
            – Вот по любому поводу у коммунистов митинг – подумал я, а если сейчас налетят немцы и врежут по аэродрому, так и положат весь личный состав на хрен,  тут до границы, каких-нибудь сто километров! Но в Лиде все было спокойно, если под «спокойно» понимать информацию о начавшейся войне. Связи с округом не было, сведений о боевых действиях  мы не получали, кроме тех, что «…истребительные полки нашей дивизии вступили в бой…».    
            Пока ждали возвращения воздушного разведчика часть летного состава, включая пилотов Ил-2, собрались в домике для подготовки к полетам. Получили у секретчика карты, смотрим полосу вдоль границы, где у немцев в Польше и Восточной Пруссии могут быть ближе всего расположенные аэродромы. В девять часов утра нашу группу собрал Ганичев.
            – Получены данные воздушной разведки. Приказываю силами вашей группы произвести налет на один из пограничных аэродромов базирования немецкой авиации на территории Восточной Пруссии. Там сосредоточены фашистские истребители. Для этой задачи И-15 и И-16 с нашего аэродрома  не подходят, дальность и нагрузка не та, с бомбардировочными полками связи нет, и  в нашей дивизии самое большое число Ил-2. Лететь далеко, над территорией врага,  справитесь? Через тридцать минут вылетаете, удачи вам, соколы!
            За полчаса до вылета планируем операцию. Район полета я не очень хорошо выучил, поэтому меня поставили в середину группы. Волновало другое: никто из нас, освоивших Ил-2, тактики применения нового штурмовика не знал, наставлений в части не поступало, их только начали разрабатывать в НИИ ВВС. Как заходить на цель, как бомбить на какой скорости с каких высот мы только догадывались. Вылетов на учебно-боевое применение в Воронеже не делали.  Нас как комиссары учили: «главное – это готовность к самопожертвованию, не жалея сил и жизни дать отпор подлому врагу!» Только, чтобы давать отпор одной готовности к подвигу мало, надо еще уметь в совершенстве технику использовать, а не то, этот отпор больше на заклание похож будет. Я еще до войны говорил: - Летать, а не маршировать с шашкой между ног надо!
            Из девяти самолетов к вылету смогли подготовить шесть. Поскольку как правильно применять авиабомбы никто из нас не знал, решено было кроме пулеметно-пушечного вооружения подвесить под крылья РСы, все же тактика их применения схожа со стрельбой из бортового оружия.
 
            Поднялись с аэродрома Лида в безоблачное небо в 9 часов 30 минут. Пошли без истребительного сопровождения,  часть подготовленных истребителей вылетела на разведку, другая должна была прикрыть аэродром, да и наша тактика тогда еще не предусматривала подобного взаимодействия.
            Осмотревшись, я заметил над Лидой тройку наших самолетов дежурного звена патрулирующих воздушное пространство, пока было все спокойно. После взлета сделали широкий круг над зоной аэродрома. Долго не могли собраться в группу, чувствовалась нервозность, самолеты никак не хотели выровняться по высоте  дистанции и интервалу. Наконец командир взял курс на запад. Прошли над своим старым аэродромом Щучин, пересекли Неман севернее Гродно. Выполнили маневр на новый курс. В районе Гродно противника не было. Шли низко на высоте триста-четыреста метров и на скорости триста километров в час. Перед взлетом мы договорились: чтобы не случилось, надо держаться вместе. Ил-2 не «Чайка» вокруг телеграфного столба в лоб противнику  не развернется, поэтому нужно прикрывать «хвосты» друг дружке. Пересекаем границу. Командиру показалось, что он видит в небе подозрительные самолеты. Мы стали в оборонительный круг. Крутанулись, все чисто, пошли дальше. Через две минуты мы действительно увидели узкие одномоторные самолеты, идущие со стороны Германии на большой высоте, опять стали в круг, но они нас, скорее всего не заметили, на малой высоте мы слились с местностью. За немецкими истребителями левее и также на большой высоте прошла группа двухмоторников. Ага, значит, немецкие бомбардировщики проследовали со своим сопровождением. Нам даже показалось, что мы видели воздушный бой севернее города. Тогда я еще не знал, что 127-й истребительный полк нашей дивизии уже принял бой  в районе  Гродно, как раз там, где  прошла наша группа. Война началась не только в небе, внизу левее в районе границы я видел черный стелящийся по земле дым. Эскадрилья рассредоточилась, отдельные самолеты сложнее заметить. Под нами уже Восточная Пруссия, где-то внизу должен быть полевой немецкий аэродром, где по данным авиаразведки сконцентрирована истребительная авиация противника. Но, пока под нами расстилались леса, изредка разрезаемые реками или прерываемые озерами.  Для лучшей видимости поднялись на высоту почти восьмисот метров. Внезапно я увидел колону  техники и людей, двигающихся по лесной дороге. Колонна открыла по нам огонь, впрочем, не опасный учитывая расстояние и скорость нашего прохода. Немцы, а кому же тут быть! У нас другая цель. Но в любом случае нас обнаружили. Далее на открытом участке местности мы попали под огонь зенитной батареи, значит аэродром совсем близко. Гитлеровцев мы застали врасплох и они не смогли быстро принять нужное упреждение, огонь получился не прицельным. - Вот она война – подумал я: - Пока все как-то не страшно.
            Над батареей висел на тросе аэростат или небольшой дирижабль. Скольжением я отошел от группы и со снижением, прицелившись в купол, открыл пристрелочный огонь из ШКАСов, а затем дал короткий пушечный залп. Охваченный огнем аэростат рухнул на землю, накрывая грузовую автомашину, к которой он был прикреплен. Вот она – моя первая победа.
            Впереди в условиях хорошей видимости показался площадка похожая на аэродром. На поле действительно стояло несколько двухмоторных и около десятка одномоторных «худых» самолета. Или немцы замаскировали остальные или они уже успели взлететь. Мы сделали маневр для  атаки. На боевом курсе наша группа была встречена плотным зенитным огнем, в небе показались взлетевшие немецкие истребители, сколько их: пара или больше я считать не мог, надо было сосредоточиться на наземных объектах. Мы знали цель нашего полета, мы были готовы встретиться лицом к лицу с противником, но, по крайней мере, я, с хорошей техникой пилотирования, но не имеющий боевого опыта,  не до конца понимал, с чем столкнусь. Началась неразбериха, огненный шторм. Я видел, как один из Илов рухнул на землю, я видел, как летчик другого нашего самолета попытался воспользоваться парашютом на высоте триста метров, а его самолет упал на кромке летного поля. Мы попали как «кур во щи», в такой ситуации, когда снизу нас полоскали огнем зенитки, а сверху клевали  истребители, без прикрытия у нас не было вариантов кроме как стать в круг,  избавляться от подвесок, стараясь максимально подавить «землю», и защищаясь от «воздуха», а затем… А что затем? Уйти нам не дадут. В голове мелькнула мысль: «конец», сейчас попадут и камнем вниз, удар, секунда  боли и темнота навсегда. В этот момент жить захотелось как никогда! В пологом пикировании, стараясь не обращать внимания на  зенитные батареи, я выбрал стоянку «худых» и, ведя пристрелочный огнь из пулеметов, дал залп ракет поддержанный ШВАКами. Ил содрогнулся, убедившись, что попал, я слегка потянул штурвал на себя и повторил залп по дальнему самолету. РС-82 – это конечно не бомба, вес взрывчатки всего триста шестьдесят граммов, но и она обеспечивает осколочное поражение в радиусе шести метров, стоящий самолет может полностью и не уничтожит, но выведет из строя надолго.
            По рикошету,  сопровождающемуся характерным ударом и свистом я понял, что атакован с задней полусферы истребителем. Я снизился до бреющего полета, став в вираж как на И-153. Немцу, чтобы не  проскочить, приходилось после каждой атаки делать крутую горку, а затем, с поворота на вертикале, начинать все заново. Долго так продолжаться не могло, в конце концов, удачным выстрелом я был бы сбит. Маневрируя, я повернул в сторону фашистского аэродрома, стремясь завести истребитель под огонь своих же зениток и надеясь, что немец не будет стрелять сверху вниз над своими. Это было равносильно самоубийству, но мой шаг действительно дал мне короткую передышку.
            Я поймал кураж, может быть, живу последние минуты, мозг заслонила некая пелена, я действовал как автомат. Если бы я поддался рациональному мышлению или тем более: паническим мыслям то понял бы что нужно бежать и только бежать на полной скорости «куда глаза глядят» только бы подальше от этого рева моторов и огня выстрелов, образовавших «низковысотную» смертельную карусель.    
            Воспользовавшись ситуацией, я набрался наглости и произвел повторную атаку открытой стоянки, постаравшись выпустить за один заход все оставшиеся реактивные снаряды. Как минимум еще один Мессершмитт был поврежден. Во время захода, краем глаза я заметил уходящий от аэродрома  в сторону нашей территории одинокий Ил-2. Сверху на него заходил фашистский истребитель. Дав полный газ, я попытался догнать Ил и отогнать немца, но расстояние было значительным. Фашист произвел заход и ушел вверх для новой атаки. Мне удалось приблизиться к нашему самолету метров на триста, это был борт командира. Несколько секунд передышки позволили мне осмотреть свой самолет: часть приборов отказала, фонарь был «посеребрен»  осколками, на центроплане левого крыла был выдран здоровенный кусок обшивки, но Ил держался молодцом. Сверху меня обогнала пара Мессершмиттов, они, как будто не замечая меня, старались добить самолет ведущего. Помочь я ничем не мог. Я пытался вести заградительный огонь оставшимися боеприпасами, но попасть в немца, идущего на скорости с дистанции более пятисот метров, рискуя повредить своего, было невозможно. Я впервые  увидел со стороны, как рикошетят снаряды от бронированной скорлупы Ил-2.  Самолет ведущего получил значительные повреждения, он начал рыскать по тангнажу, то, задирая капот вверх, то, клюя носом. По непонятной причине истребители нас бросили, наверное, посчитали, что наши самолеты и так не дотянут. Сто процентов, они запишут нас на свой счет.  Не долетая Гродно, самолет командира эскадрильи в последний раз задрал нос, потерял скорость и, парашютируя плашмя, упал на лес. Я сделал круг над местом его падения, сесть  было некуда, и летчика я не видел. Запомнив координаты, я в одиночестве пошел в Лиду. Только теперь  я стал осознавать все то, что произошло с нами с момента тревоги до событий последнего часа полетного времени за еще только начавшийся и уже такой длинный воскресный день. Из шести вылетевших на задание самолетов - пять были сбиты, из шести, включая меня, летчиков - пятеро ранены, погибли или оказались в плену у немцев и это в первые часы войны. Все мои товарищи, с коими делил я казарменный кров и скамьи в столовой еще вчера, до рокового подъема,  а они шутили и строили планы на жизнь. А какой провал: потерять пять новейших самолетов, которых, в таком количестве, нет ни в одном полку на всей границы. Наконец я увидел свой аэродром и, выпустив закрылки, попытался выпустить шасси, но  давление в баллоне упало до нуля, пневмосистема была перебита, и стойки не выходили. Там в бою я был спокоен, а здесь, внезапно меня охватила паника: вернуться домой из пекла и разбиться при посадке! Я взял себя в руки и повторил выпуск шасси, задействовав пусковой баллон – это не помогло, давления не хватало, тогда я выпустил стойки вручную. С боковым сносом, но достаточно мягко я сел на узкую посадочную полосу. Ко мне подбежали техники и персонал аэродрома. Я снял промокший шлем, меня легко качало. На вопрос:  - еще кто-нибудь сядет? - я молча помотал головой. На самолете в крыле и фюзеляже насчитали несколько десятков пробоин разного диаметра. Я удивился устойчивости Ила, способного лететь с подобными повреждениями.
            На аэродроме  скопилось много наших самолетов, откуда же они перелетели,  устало подумал я. Не успел я дойти до штаба, как над Лидой показались Ме-110 и начали бить по стоянкам и рулежкам. Люди, находившиеся на земле, разбежались.
            После налета повставав из укрытий, осматриваем аэродром,  самолеты почти все целы,  но двое: летчик и техник убиты, и двое из комсостава ранены: комдив Ганичев был тяжело ранен в живот, его заместитель Михайлов ранен в ногу. Ганичева унесли, врач обреченно махнул рукой. Вскоре командир дивизии умер. Командование принял подполковник Юзеев.  В Лиде собралась часть уцелевших самолетов 122-ИАПа, перелетевших с уже захваченного немцами приграничного аэродрома Новый Двор, по концентрации техники аэродром был лакомым куском для немцев. И те прилетели еще раз после обеда. Теперь аэродром бомбили бомбардировщики Ю-88, уничтожив много наших самолетов. Должного истребительного прикрытие организовано не было и немцы вели себя безнаказанно. Во время второго налета  тяжело ранило Юзеева, и дивизия опять была обезглавлена. Вечером командование дивизией принял прилетевший в Лиду с полевого аэродрома Лисище командир 127-ИАПа подполковник Гордиенко. Это самолеты его полка вели утренний бой над Гродно. Немцы только к вечеру смогли обнаружить аэродром, где находилась его часть и нанести удар пикировщиками. До темноты немцы произвели еще один удар по Лиде. Стемнело, оставшийся штаб дивизии попытались подсчитать потери первого дня. На аэродроме уцелело семьдесят два самолета – это все, кто смог перелететь из двух истребительных и нашего штурмового полков, связи с 16-м бомбардировочным полком дислоцирующемся на аэродроме Черлена не было.
            Наступила ночь. От усталости хотелось спать, но нервное возбуждение будоражило память картинами прожитого дня. Личный состав собрались в уцелевших постройках. Мы предполагали что, не смотря на потери первого дня, немцев удастся задержать в минском укрепрайоне и на лидском направлении. Неожиданно для себя, я стал проявлять здоровую инициативу, обратившись к Гордиенко, я предложил перебазировать часть уцелевших самолетов, включая Ил-2 на запасной аэродром Щучин расположенный между Лидой и Гродно, где до войны формировался мой 190-й ШАП. Немцы, скорее всего уже провели разведку и, убедившись, что летное поле пустует, бомбить Щучин не будут. Гордиенко пообещал принять решение завтра утром. Щучин находился ближе к границе, чем Лида и новоиспеченный комдив должен был убедиться, что немецкие сухопутные части не продвинулись к аэродрому. Для этой цели решено было с рассветом организовать авиаразведку в район Гродно.
            Я не помню, как заснул, сидя или стоя, но проснулся я рано утром по тревоге. Все побежали на аэродром, который уже начали штурмовать Ме-110. Истребители попытались взлететь, но самолеты оказались не заправленными. Мне, как штурмовику, оставалось только скрыться за деревьями на окраине летного поля и ждать конца апокалипсиса.
            Фашисты улетели, мы начали смотреть ущерб, полностью выведенных из строя самолетов было не много, но хаос, неразбериха, концентрация людей и техники, повреждения летного поля фактически делали дивизию небоеспособной. Я нашел Гордиенко и  еще раз обратился  с предложением перевести уцелевшие самолеты в Щучин, пока следующим налетом немцы не сделают наши потери катастрофическими. Но, боевой дух личного состава был подавлен, для перевода оставшихся машин не хватало топлива. По неполным сведениям разведки и обрывочной информации связных из штаба округа положение Западного фронта, а именно так теперь назывался  наш округ, «Белостокский выступ», в котором мы находились, был взят в клещи пехотными и танковыми дивизиями вермахта, в воздухе господствовала немецкая авиация. В такой ситуации командование приняло решение отступать. Отступать, бросив «живые» самолеты двух полков!
            Во второй половине дня личный состав, выдав неприкосновенный запас, посадили в «полуторки» и повезли в Минск. Забрали только документы и знамена дивизии. Я забрал летный шлем и кожаное летное пальто, а из Н.З.  взял только плитки шоколада. Так мы покинули Лиду, оставив немцам более пятидесяти процентов уцелевшей авиатехники. Ехали дольше суток. В Минск мы прибыли рано утром 25 июня на носках у противника. Там командование дивизией принял генерал-лейтенант Григорий Пантелеевич Кравченко, прибывший из Киевского округа, герой японской и финской войн. На следующий день он провел посторенние, сказал что положение на Западном фронте тяжелое, немцы вплотную подошли к городу, в его бывшем округе ситуация лучше, но немцев остановить пока не получается и сегодня они захватили Львов.
            26 июня нас опять посадили в машины и повезли  в Москву для переформирования. В Москве  мы были до конца июля, затем 190-й полк включили в состав ВВС  Резервного фронта. Самолетов не хватало, на весь полк в разное время было от шести до двух Ил-2. Полк отправили на фронт. Меня, в числе наиболее опытных летчиков командировали на завод за техникой, но поступил приказ: самолеты на фронт своим ходом не гнать, а перевозить железной дорогой. На какое-то время я задержался в Воронеже, чему был несказанно рад. Я воссоединился с семьей, фронт был еще далеко, и если бы не тревожные сводки, казалось что войны нет. Была еще одна причина моей радости. После памятного первого боевого вылета, в котором я потерял сразу пятерых товарищей, а сам чудом уцелел, я стал испытывать страх, животный страх смерти.  Я не признавался никому, даже жене, даже самому себе, ведь я летчик и ничего другого делать не умею, но картины с падающими от ураганного огня зениток и  атакующих истребителей самолетами постоянно и невольно всплывали в моей памяти. Летать я не боялся, просто летать, но  страх снова попасть  в мясорубку постепенно и незаметно съедал мое достоинство. Страх усиливали разговоры с летчиками-штурмовиками, прибывавшими с фронта и рассказывающими о потерях от атак истребителей. Создалось мнение, что штурмовику драться с истребителями противника невозможно, летчик-штурмовик – это смертник, а летать приходилось днем и без прикрытия.
            В Воронеже я встретил своего знакомого подполковника Николая Малышева – командира 430-го ШАП, летчика-испытателя, инструктора на Ил-2. Я познакомился с ним во время переучивания на штурмовик. Его полк был сформирован в начале июля из летчиков-испытателей завода № 18 и брошен на Западный фронт. Несмотря на опыт пилотов, прекрасно владеющих Ил-2, за первую неделю боев полк потерял шестьдесят процентов машин и половину личного состава. В результате он был расформирован, а оставшихся летчиков отозвали из действующей армии. Потери испытателей надо было восполнить, и Малышев предложил мне работу заводского испытателя. Предложил с моего намека, ну а какой был у меня выход: проситься о переводе в пехоту, летать на передовую то я не боялся? Мою кандидатуру утвердили на заводе, но  должны были согласовать в НИИ ВВС, и я отправился в Ногинск, а затем и в Москву. Столицу застал я на осадном положении, задержавшись до начала октября. Немец был близко, вопрос: «удержим или нет, оставался открытым». В городе было полно беженцев, началось мародерство. 16 октября я шел по одной из улиц окраины города. Меня заинтересовал шум и людские крики за углом, я пошел по направлению к источнику заварушки. Толпа грабила продуктовый склад, почему-то оставленный без охраны или охрана сама принимала в этом участие. Я подошел ближе. Группа людей выносила из взломанных дверей какие-то ящики, кого-то били в стороне. Понятно, что никакая власть не могла санкционировать подобное. Я подошел еще ближе.
            – Граждане, что тут происходит!? – задал я риторический вопрос, понимая, что здесь нет более реального представителя власти, чем я. В ответ послышалось:
            – Бей красноперого!
            – Да это  не «красноперый», это сталинский летун, иди, пока цел, скоро коммунистам и жидам конец настанет!
            Толпа была настроена агрессивно. Я расстегнул пальто и  достал пистолет.
            – Да он угрожает, сука подколодная!
            Я сделал предупредительный выстрел в воздух и, направив ствол на толпу, прошипел: прекратить безобразие, сволочи, пристрелю!
            Народ  угомонился с угрозами, но грабить не перестал. На выстрел прибежали старшина лет пятидесяти и два молоденьких милиционера, толпа бросилась врассыпную. Старшина, оставив подчиненных у входа, зашел в открытый склад и вышел через несколько минут, неся в руках сверток.
            – На, держи, служивый! Тут все равно уж поживились, это тебе за помощь! Не равен час, немцам достанется – сказал он шепотом, чтобы не слышали его сотрудники. Теперь от таких как ты все зависит, скоро на фронт?
            Мне нечего было  ответить пожилому милицейскому старшине и я, молча, пожав плечами, пошел дальше. В свертке оказались бутылка водки и два килограмма осетровой икры.
            Интересно было народное отношение к немцам: их боялись, могли ненавидеть, но однозначно, уважали. Такое отношение было и у населения и у армии. Надо сказать и я отчасти разделял всеобщие настроения. «Сила немецкого оружия» их победы в Европе были растиражированы и возвеличены нашей же пропагандой, ведь мы  два года были союзниками, немцев действительно считали непобедимыми. При таком отношении к захватчикам не удивительно, что население готовилось к оккупации, а солдаты бросали позиции и сдавались или драпали в тыл. Конечно не все, но многие. Данные о наших потерях и пленных были засекречены, но даже из отрывочной информации и, видя продвижение фронта на восток, как офицер я понимал, что  Красная армия в целом не готова противостоять Вермахту и Люфтваффе.
            Меня утвердили в качестве штатного  испытателя, и я вернулся в Воронеж, приняв участие в  эвакуации завода в Куйбышев. С большим трудом  мне удалось перевести в Куйбышев семью. Зима сорок первого – сорок второго годов выдалась трудной и холодной. Но мы держались, как и держалась вся страна.
            В работе мои внезапно возникшие страхи притупились, и меня ела совесть: почему я боевой летчик отсиживаюсь в тылу, когда большинство моих коллег сражаются на фронте. Теперь я все больше стал испытывать постоянное чувство не страха, а стыда. До этого я все время бежал от войны, но весной  1942 года я, без долгих объяснений в семье, подал рапорт о переводе на фронт и в конце мая был направлен в 688-й Штурмовой Авиационный Полк, еще недоукомплектованный самолетами и личным составом. Полк готовился к отправке на Юго-Западный  фронт и в начале июля собрался на тыловом армейском аэродроме Бобров юго-восточнее Воронежа. К 14 июля формирование полка завершилось. Мы получили самолеты Ил-2 более поздней серии, чем тот, который спас мне жизнь, дотянув до Лиды и который израненным, но не побежденным я бросил на приграничном аэродроме. Основным отличием модифицированных цельнометаллических штурмовиков от первых  Илов была замена пушек ШВАК на пушки ВЯ с большей начальной скоростью и массой снаряда, но меньшей скорострельностью.
            Наконец, только в июле 1942 года в строевые части поступила документация по тактике боевого применения Ил-2. В частности рекомендовалось атаку танков производить с трех заходов с высот 500-700 метров в пологом пикировании, в первом: осуществлять пуск РС с дистанции 300-400 м, во втором: сброс авиабомб, в третьем: обстреливать цель пушечно-пулеметным огнем. Обязательным условием являлось раздельное применение каждого вида оружия. Рекомендации не сильно отличались от выработанной нами тактики, разве что от бомб старались избавиться в первом заходе, как от основной нагрузки, а затем, по результатам бомбометания, атаковать реактивными снарядами и пушками.  Бомбы, как привило, редко ложились в цель, зато РСы можно было использовать для отпугивания истребителей.
            17 июля поступил приказ Народного Комиссара Обороны запрещающий боевой вылет Ил-2 без бомбовой нагрузки, предписывалось летать с 600  килограммами бомб, против обычных двухсот - четырехсот.  Обещалось денежное вознаграждение в размере одной тысячи рублей за каждые четыре боевых вылета с максимальной  нагрузкой. Такое предельное увеличение бомбовой нагрузки в среде летчиков прозвали «сталинским нарядом». - Хрен на блюде товарищу Сталину! С такой нагрузкой Ил по ветру или на плохом грунте вообще не взлетит!
            Полком продолжал командовать недавно получивший майора Константин Яровой, комполка был старше меня всего на год. Штурманом полка остался старший политрук Скляров.
         К тому времени я имел достаточно большой налет на Ил-2: двадцать пять часов полетов на отработку техники пилотирования, пятнадцать часов налета по маршруту, пятьдесят часов полетов «взлет-посадка», пятьдесят пять часов учебного боевого применения, и даже один полет на испытание нового вооружения, и это не считая единственного боевого вылета. Поэтому, хоть мне и не давали командных должностей, но относили к категории опытных летчиков. Правда весь этот налет был сделан днем в простых метеоусловиях, подготовка к групповым полетам у  всех еще была слабой.
            Находящийся в составе 228 ШАД 8 воздушной армии полк, перелетая с аэродрома на аэродром, оказался севернее большой излучены Дона в  группе генерала Руденко.
            Лето 1942 года достигло середины, одуряющая жара и духота, пыль равнин и сведения с передовой действовали угнетающе. Фронт из-за провала весеннего наступления под Харьковом был ослаблен, Севастополь пал. Танковые армии вермахта, прорвав фронт между Курском и Харьковом, устремились к Дону, немцы взяли  Ростов-на-Дону, дальше  Кавказ. Да, Москву удержали, держался Ленинград, но на юге положение было критическим. Именно в это пекло, на остановку немецкого продвижения в числе других войск РККА был брошен наш полк. В один из таких июльских дней, когда перед строем зачитали приказ – «Ни шагу назад!», наиболее подготовленных летчиков полка вызвали к генералу. Сергей Игнатьевич встретил нас без лишних церемоний, как и положено боевому летчику.
            – Товарищи, ваш полк сегодня отправляется на образованный Сталинградский фронт, но прежде чем присоединиться к боевым товарищам вам предстоит выполнить важное и секретное задание на другом участке. Есть сведения, что противник собирается перебросить из Крыма на Кавказ освободившийся после взятия Севастополя  42 армейский корпус. Я попросил майора Ярового выделить группу  из шести наиболее подготовленных летчиков вашего полка для нанесения удара по надводным кораблям и транспортам противника, находящимся в Керчи. Операция секретная, даже добровольцев вызвать не могу. Из-за значительной дальности полета сделаете одну промежуточную посадку на фронтовом аэродроме в районе Новомихайловского, по этой же причине возьмете по четыреста килограммов бомб, а для эффективности атаки – по восемь бронебойных  82-мм реактивных снаряда. Вылетаете сегодня рано утром «по темному» чтобы прибыть на аэродром дозаправки с рассветом и не попасть под фашистских охотников. Истребительное прикрытие по сторонам коридора выхода на цель соседи обеспечат, а вот ударных самолетов для такой операции у них нет. Маршрут получите у Склярова.
            Хорошенькое дело, вылететь на маршрутный полет еще в темноте при отсутствии необходимых аэронавигационных приборов и по компасу найти незнакомый аэродром подскока! Да и вооружение Ил-2 не совсем подходит под степень уязвимости кораблей, одна надежда, что придется атаковать транспорты, а не крейсера или линкоры.
            В конце июля еще рано светает, перелет на промежуточный аэродром прошел с нервотрепкой, но без происшествий, садиться на незнакомый аэродром с боевой нагрузкой удовольствие ниже среднего, а ежели чего сдетонирует!
            Кроме шести пилотов в одном из самолетов в люке позади летчика перевезли авиамеханика звена старшего техника-лейтенанта Ившина, чтобы он руководил заправкой и подготовкой самолетов к боевому вылету на случай, если местные техники не обучены эксплуатации Илов.
            Промежуточный аэродром оказавшийся небольшой ровной площадкой в поле уже готовился к эвакуации на случай быстрого подхода немцев. Ил-2 там знали, на стоянке были замаскированы три Ила, а к нашему прилету туда перегнали шесть американских самолетов-истребителей, имеющих большую дальность полета.
            Пару часов отдохнули, пока техсостав заканчивал подготовку и проверку самолетов, собрались на предполетную подготовку, еще раз уточнили маршрут, повторили, как будем заходить и как действовать в нештатных ситуациях, но всего не угадать.
            Связавшись со штабом о начале операции, чтобы предупредили наших истребителей, сели по машинам. Запустили моторы, на часах 13.45, почти середина летнего дня, но погода благоприятствует: в воздухе дымка, облачность редкая, но низкая кучевка с нижним краем метров в шестьсот. Свежих  данных авиаразведки не было, есть ли суда в Керчи, нет? Обдумывая операцию, я задал себе вопрос: а зачем немцам перебрасывать корпус из-под Севастополя на Кавказ через Керчь, а не сразу из Севастополя? Наши самолеты уже были оборудованы станциями РСИ-4, что было большой редкостью и давало огромное тактическое преимущество. Не надо было сосредотачиваться на самолете командира, следя за его командами, передаваемыми покачиванием крыльев, теперь в небе каждый чувствовал себя не одиноким и мог получать команды по приемнику. Лететь должны были плотным строем, но еще на земле мы разбились на условные пары для прикрытия от возможных атак. В  ведущем я был уверен на сто процентов, им был командир нашего звена зам. командира эскадрильи Иван Бибишев –  крепкий и широкоплечий молодой парень из Мордовии. Он был на одиннадцать лет младше меня, но уже успел  проявить себя как отличный летчик, как говорят: «летчик от бога».
            Повернув от линии фронта, мы сразу набрали высоту в полтора километра и только потом повернули на запад. Сопровождать нас поднялись шесть истребителей,  одна пара сразу ушла вперед на разведку, остальные, набрав высоту, патрулировали над нами. На такой высоте было лучше ориентироваться, и потом мы хотели пройти над дымкой и облаками. Полет был достаточно долгим в плотном строю. Мы знали, что по линии фронта, где мог появиться воздушный противник, вылетели еще несколько звеньев истребителей, чтобы связать боем фашистские самолеты. Небо не было спокойным: где-то севернее нас шел воздушный бой, немецкие пикировщики штурмовали оборонительные позиции наших войск, но мы прошли незамеченными. На боевом курсе разделились. По плану: первая группа из четырех самолетов должна  была подавить ПВО порта, оставшаяся пара сходу атаковать обнаруженные корабли, при возможности делать столько заходов, сколько позволит боезапас.
            Перелетели Тамань, в гавани Керчи я насчитал четыре небольших транспорта.
            Налет для немцев был неожиданным, ПВО себя проявило не сразу, поэтому вся группа, выбрав цели, атаковала суда стоящие у берега. Атака получилась продуктивной: в первом же заходе кому-то из эскадрильи удалось накрыть бомбами один транспорт. Полетели брызги. Полого спикировав на выбранное судно, я сбросил бомбы, но, те упали с перелетом, взорвавшись у берега. Слабый зенитный огонь позволил развернуться над городом и пойти на второй заход. Илы штурмовали гавань реактивными снарядами и пушками. Я довернулся на свою цель и со снижением с разных дистанций выпустил шесть бронебойных РС, как минимум две ракеты попали в палубу, я увидел взрыв и затем огонь, идущий от  транспорта. В целом три судна получили серьезные повреждения. Такой удачи я и не ожидал.
            Немцы опомнились и усилили зенитный огонь. Одни из истребителей сопровождения был сбит и упал на город.
            Выполнив по два захода, эскадрилья легла на обратный курс. Среди штурмовиков потерь не было. Катастрофа случилась на обратном пути. Я так и не понял что произошло, связь молчала, но сразу три Ила не вернулись с боевого задания: лейтенанты Резник и Сидоров, а также ставший летчиком воентехник 2 ранга Белов. Что послужило причиной: ошибка летчиков, техническая неисправность или внезапная атака истребителя. В этот день в воздушных боях  было сбито еще семь советских самолетов участвующих в нашем прикрытии, по неточным данным потери немцев составили до пяти самолетов, но их типы и места падения неизвестны. На моем самолете только несколько пробоин от пуль в фюзеляже за кабиной, силовой каркас и тяги целы.
     Несколько дней мы провели на аэродроме ожидая, что может быть, кто-нибудь из летчиков вернется, придя пешком. Самолеты упали явно недалеко. На поиски отправилась небольшая группа во главе с Ившиным.
            Мы были возле самолетов, когда к нам подбежал запыхавшийся комендант аэродрома.
            – Немцы на окраинах Армавира, танки и пехота, есть сведения, что они заходят и с севера, Новомихайловское взято в клещи, есть приказ немедленно спасать боеготовые самолеты, остальную технику уничтожить и личному составу на имеющемся транспорте уходить на восток.
            Опять отступаем, но хоть самолеты не бросаем. А как же авиамеханик Ившин, отправившийся на поиски упавших самолетов? Будем надеяться,  что группа успеет вернуться до общего отхода. В любой момент могут ударить немецкие бомбардировщики, если разбомбят поле, уже не взлетим. Можно было попытаться помочь обороняющимся частям силами оставшихся штурмовиков, но приказ был спасать технику и мы поднялись в воздух, взяв курс на Дон.
            Василий Ившин в часть не вернулся, предположили, что попал в плен. За успешный боевой вылет начальство пообещало представить нас к наградам. После возвращения в родную часть,  с учетом общих потерь, не получив наград и званий я уже стал считаться «стариком», что давало мне общее уважение боевых товарищей. Коллеги с моим мнением считались, а командиры знали, что меня можно отправлять на любые ответственные задания. Что касается личных страхов,  тут я пока умолчу.
 
            12 августа  выдался жарким во всех отношениях. С раннего утра, считай с ночи, несколько самолетов 688-й ШАП приняли участие в налете на немецкий аэродром Обливское. От «нас» летали штурман полка Скляров и  зам. командира эскадрильи Бибишев, чьим ведомым я был в налете на транспорты. Группа вернулась домой без потерь, доложив об уничтожении нескольких десятков самолетов. Я в налете не участвовал. Мы готовились к иному заданию. Звено из четырех Ил-2 должно было нанести удар в прифронтовой тыл в районе станции Нижнее-Чирской, где располагался железнодорожный мост через Дон захваченный немцами несколько ней назад. По нему немцы организовали движение поездов. В нашу задачу входило сорвать железнодорожные перевозки. Возглавлял звено командир эскадрильи двадцатичетырехлетний Толя Кадомцев, его ведомым был назначен двадцатиоднолетний старший сержант Елашкин, моим ведущим стал лейтенант зам. командира эскадрильи Иосиф Ситник – самый старший в нашей группе, лет тридцати пяти. Поднялись в воздух утром в 7.45. В воздухе дымка, толи природа бузит, толи идет дым от пожарищ, но облака редкие и высокие, день как день. Поднялись на километр. Нас сопровождает эскадрилья из восьми И-16. Наконец то, через год войны начальство уяснило пагубность вылетов без истребительного прикрытия, сколько остовов илов и останков летчиков остались лежать в бескрайних просторах России за этот роковой год.
            Когда мы пересекали Дон, нас заметили немецкие истребители, И-16 удалось связать противника боем. За линией фронта ПВО било не сильно, фрицы наступали, наступали быстро, не оборудуя стационарных позиций. Мы прошли железный мост, и пошли вдоль линии железной дороги, долго лететь не пришлось, в направлении линии фронта шел одиночный состав. Мы разошлись,  став в круг для удара. В одном заходе, нарушив предписание, я в пологом пикировании атаковал состав 132-мм РСами, а на выходе  сбросил все четыре пятидесятикилограммовые фугаски. «Сталинский наряд» ввиду полета в глубь вражеской территории мы проигнорировали. Я видел, что попал в вагон. Интересно, в момент атаки страха не было, на земле перед вылетом, бывало, потрясет, но в бою – нет. Стрелял я метко, видимо был у меня такой дар воздушного снайпера, во всяком случае – выше средней статистики, это подтверждали все мои боевые вылеты.
            «Ястребки» старались, как могли, но по всему было видно, что «Ишачки», проигрывая в скорости, уступали инициативу. Надо было драпать домой, тем более что состав, перевозивший технику, мы накрыли, я видел, как после второго захода Кадомцева взорвался паровоз.
            Прошли «батюшку-Дон», как называют реку местные казаки. Дон – сколько битв видел ты за свою историю, сколько воинской крови стекло в твои воды: еще аланы и тюрки бились из-за тебя в великой степи, а затем, где-то здесь сходились полки Мамая и Дмитрия.
            Уже над нашей территорией нас сзади атаковал одиночный двухмоторный истребитель. Самолет Толи Кадомцева был сбит, но командир выпрыгнул. Самолеты Елашкина и Ситника получили повреждения, но тянули домой. Немец сделал заход на меня, но, промазав, развернулся в сторону своих. Судьба во второй раз хранила меня, отводя истребители. На аэродром сел я один, причем самолет не получил повреждений. Кадомцев вернулся в часть на следующий день живой и невредимый. Женя Елашкин и Иосиф Ситник погибли, их нашли у разбившихся самолетов недалеко друг от друга, рядом и похоронили. В воздушном бою погибло два истребителя. Немцы потеряли два самолета, один из них тот, что атаковал нас, был сбит возвращающейся за нами шестеркой И-16 и упал в расположение советских войск.
            Битва продолжалась, мы оборонялись, немцы подходили танковыми колоннами. В районе Калача и Абганерово противник сосредотачивает свежие силы.
            Лето очень жаркое, температура на солнце больше сорока градусов, много пыли. Пыль оседает на одежде и лице,  попадает в глаза, забивает фильтры. Спасаясь от жары и пыли, по аэродрому ходим голыми по пояс, моемся водой из противопожарных бочек или бегаем к ближайшей речушке. Техникам хуже, они всегда в масле и прежде чем мыться водой вынуждены протирать себя ветошью, смоченной в бензине.
 
             17 августа 1942 года силами полка  из девяти самолетов взлетели для нанесения удара по скоплению немецких танков обнаруженных в районе Абганерово. Поднялись в воздух в десять часов утра, погода ясная. Обнаружить днем  в безоблачную погоду танки будет не сложно. Ведет группу комаэск  Кадомцев. Сегодня идем без истребителей, занятых на других участках фронта, потери огромны во всех видах авиации. Еще над аэродромом набираем тысячу пятьсот метров, чтобы лучше видеть участок фронта, на котором ведут наступление немецкие танки. Идем тремя звеньями плотным строем. Вот оно, поле боя – «ничейная полоса». Впереди слева Абганерово. Маневрируем, пытаясь держать строй, начали работать фашистские зенитчики, надо бы разойтись. Развернулись на Абганерово перестраиваясь для атаки. Рядом разорвался снаряд, инстинктивно я дергаю ручку вправо и вверх и налетаю на ближайший Ил-2. Самолеты сталкиваются плоскостями. После удара мой Ил, ставший неуправляемым уходит вправо вниз к земле. В голове проноситься жизнь. Я вижу, что значительная часть крыла разрушена, высота позволяет, и, думая только о спасении, быстро, как учили, покидаю поврежденную машину. Парашют раскрывается, стараюсь развернуться, чтобы увидеть второго летчика, что с ним? Зенитчики открыли огонь по куполу, но расстояние большое, быстрее бы приземлиться. Я плюхаюсь на нейтральную территорию. Впереди, в стороне наших позиций рвутся снаряды – это ведет огонь немецкая артиллерия и минометы, значит мне туда. Ползком и перебежками пробираюсь к своим. Но где другой летчик?
            В часть я вернулся под вечер. Второй летчик так и не вернулся. Когда возбуждение прошло, над инстинктом самосохранения  верх взяли эмоции. Что произошло: я сбил боевого товарища и уничтожил два самолета, притом, что все остальные самолеты полка вернулись, доложив об уничтожении более десяти танков. Мне казалось, что полк плюет мне в лицо. Ночью я  вышел из душной землянки и, отойдя на край аэродрома, достал пистолет. Застрелиться и покончить с позором?! Сняв оружие с предохранителя, я подвел дуло к виску, палец лег на курок, все, конец! Но покончить с собой у меня не хватило духу. Дрожащими руками я спрятал пистолет и впервые за последние лет двадцать пять заплакал. Что же я за мужик?!
            Утром следующего дня меня вызвал командир эскадрильи.
            – Суда не будет. Я знаю, что ты грамотный летчик, и произошло это случайно. У нас сейчас каждый на счету. Что толку тебя отдавать под трибунал, когда ты и так в любой вылет кровью искупишь.
            В голову мне пришла сумасбродная, но тогда показавшаяся мне правильной, идея. За мной закрепили другой самолет, и я добился разрешения у командира полка выкрасить его в яркий цвет. Наверное, это звучало глупо, но я хотел, чтобы мой Ил, отличаясь от других по окраске, привлекал бы  гитлеровцев, и именно меня они бы в первую очередь атаковали. Так я хотел искупить свою вину кровью. Раздобыв красной и желтой краски и смешав их, мы с авиамехаником Сергеем Коломеецем выкрасили крылья и хвост Ил-2 в оранжевый цвет. Получилось некрасиво, но ярко.
 
            20 августа в 10.30 пошли на атаку немецких танков около переправы через Дон. Шестью Ил-2 , взяв по четыреста килограммов бомб и по восемь бронебойных реактивных снарядов. Восемь Яков вылетели в тот же квадрат фронта, обеспечивая наше прикрытие. Отсутствие вражеских истребителей позволило нам с ведущим смоделировать ситуацию прошлого столкновения и отработать расхождение вверх и вниз, а ни друг на друга. В первом заходе сбросили бомбы, во втором атаковали ракетами. Боеприпасы ложились в секторе целей, но прямых попаданий не было, тогда заместитель командира эскадрильи Иван Бабишев, сохранивший ФАБы, пошел на переправу и с одного захода разрушил ее. Поливаемые огнем зениток и всего, что могло стрелять мы пошли обратно. Налетели «худые». Цвет не помог мне геройски погибнуть, видимо, желание жить все еще было сильнее.  На аэродром вернулись только Бабишев и я. Четыре Ила и пять истребителей остались гореть за Доном.
            Полк нес огромные потери. 22 августа геройски погиб командир звена лейтенант Ваня Богачев. На горящем самолете, предпочтя смерть плену, он врезался в переправу у Нижнего Акатова и разрушил ее. Он действовал сознательно, в последний момент, выкрикнув в эфир:
            –  Прощайте, иду на мост!
            Подвиг Богачева заставил задуматься, а как бы поступил я: потянул вверх, пытаясь сбить пламя, выпрыгнул бы с парашютом над врагом или в отчаянии и безысходности направил самолет на переправу?
            Ко второй половине августа в полку осталось восемь боеготовых самолетов, и это было еще что, некоторые штурмовые полки нашей дивизии вообще остались без самолетов.
            Полк базировался на поле бывшего совхоза. Ремонтные мастерские и землянки полковых штабных помещений, расположившиеся на краю летного поля, маскировались раскидистой кроной тополей и слоем дерна. Восемь оставшихся самолетов, затянутые камуфляжными сетками в капонирах находились там же. Личный состав жил в деревенских избах неподалеку.  Я и еще двое летчиков жили в такой избе у хозяйки бабы Вали - женщине лет шестидесяти. Когда слышал я ее  «ойкающий» говор, то неизменно вспоминал старую казацкую песню: «Ой, то не вечер, то не вечер. Ой, мне малым мало спалось». У нее был сын, воевавший на фронте где-то под Ржевом, но писем от него больше месяца не было. Мать, переживавшая о судьбе сына и понимавшая что мы, такие же солдаты, имеющие своих матерей, относилась к нам с материнским вниманием. Кормили летный состав для военного времени достаточно, однако вечерами, хозяйка часто баловала нас жареной картошкой залитой домашними яйцами. У бабы Вали также был небольшой прошлогодний запас меда, и она угощала нас сладким тягучим душистым лакомством. Небольшая пассика, которой занимался ушедший на войну сын, была заброшена, а из хозяйства осталось только несколько кур, да взятый у соседки «на вырост» игривый двухнедельный бело-серый котенок. Зверек своей непосредственностью часто веселил нас, и его знали не только мы, жившие у Вали, но и наши техники, и другие члены эскадрильи. Котенок был кошкой, и баба Валя назвала ее Василисой, но имя было длинным и мы, для сокращения звали ее Васькой.  Я где-то слышал пословицу: «любопытство сгубило кошку», именно так и произошло с котенком бабы Вали. Людей он не боялся и по своей кошачьей любознательности часто бегал на аэродром смотреть, что там происходит, особенно когда там был аврал или что-либо привозили. Однажды с подводы разгружали бочки с маслом. Я был возле капонира своего самолета, когда  услышал, как закричал кто-то из техников:
            – Вот черт, Ваську бочкой придавили!
            Он с усилием откатил бочку, Васька с глазами полными страха и боли молча поползла на передних лапах. Она не мяукала, но задние лапы безжизненно волочились по земле.
            – Вот горе то, неси Ваську бабе Вали!
            Я взял котенка на руки, видимо был перебит позвоночник.
            – Отнесу к полковому доктору.
            Врач осмотрел зверька.
            Позвоночник цел, задние лапы теплые, кровоток не нарушен, скорее, придавлены кости таза, возможно, нарушены нервные окончания. Кошки твари живучи, прыгать, конечно, она не будет, но выжить может, пусть отлежится. Если в ближайшие дни не издохнет – будет жить, только инвалидом, а там может, зарастет да заживет.
            Я отнес котенка хозяйки. Баба Валя расплакалась, жалко бедную, ой, куда ее теперь, не мышей ловить, не птиц гонять в огороде.
            Котенок, отлежавшись неделю в сарае, выжил, но задние  лапы беспомощно висели плетьми, а главное, чистоплотный до сей поры котенок, не только не мог ходить по нужде как свои собратья, но и напрочь отказывался нижнюю часть туловища признавать за свою.
            – Да, такой не жилец, пулю на него жалко тратить, возьми его за лапы да шваркни башкой об стену и делов! – советовали мне сослуживцы.
            Мне стало жаль животину. Котенок, видимо не забыв мое внимание в день несчастья, смотрел на меня как на бога, и казалось, умолял: «не бросай!». Ладно, думаю, издохнуть Васька всегда успеет. Лишних забот мне не надо, но зверя жаль. Я взял сумку от противогаза, для герметичности выстелил дно резиной от лопнувшего колеса, а сверху застелил «сменной» соломой. Кошка хорошо помещалась в застегнутую сумку, при желании вытащив голову и передние лапы, а задними оттолкнуться она не могла, поэтому сидела там вполне безопасно. Пускай летает со мной, будет кошка-штурмовик. Я не истребитель, вверх тормашками не вишу, из кабины не выпадет, а если собьют, так ведь она без меня все равно не жилец. Товарищи отнеслись к новой роли Васьки с юмором, но без понимания.
            –  Охота тебе такая морока?!
            – А что – говорю: она всеядная, ест не много, моей летной нормы на двоих хватит, одна забота – менять солому, чтобы не пахло, да мыть ее задницу. Если ее из-за войны покалечило, так пусть в кабине штурмовика внесет свою лепту в победу, отомстит войне, летают же экипажи с собаками и кошками! Я действительно где-то слышал, что у немцев есть летчик-истребитель, летающий с овчаркой, а  под Москвой наш летчик летает с котенком.
            Пока мы ждали хоть какого-то пополнения техникой, обстановка на фронте стремительно менялась не в нашу пользу. В небе господствовала немецкая авиация. Наш аэродром находился на достаточном удалении от фронта и еще ни разу не подвергался налету, но вот Сталинград – цель немецкого наступления, такой участи не избежал. 23 августа фашисты подвергли город первому разрушительному налету, погибло много мирных жителей. Теперь нам окончательно стало понятно, где будет последний рубеж наземной обороны.
            Наконец мы получили двенадцать Ил-2 самого «свежего» типа. Известно, что самые большие потери полк нес от атак вражеских истребителей. По инициативе летчиков силами инженерно-технического состава в прибывших самолетах были оборудованы кабины воздушных стрелков. Но самих стрелков то не было, решили, что летать будут «безлошадные» летчики, механики и прочие наземные специалисты технического состава. Из-за увеличения массы пустого и взлетного веса самолета решено было брать не более двухсот килограммов фугасных авиабомб.
 
            4 сентября в 11.00 в простых метеоусловиях вылетели четверкой Илов на очередное задание – штурмовку немецких автоколонн идущих к Сталинграду. В виду того, что лететь предстояло за передовую, нам выделили четверку И-16 для сопровождения. Мой экипаж самый многочисленный: я, механик Николай и Васька, испуганно прячущая мордочку в сумку – для нее это первый вылет. Идем низко, на бреющем, на высоте двести метров по барометрическому высотомеру, а значит, с учетом рельефа, где-то поднимаемся метров на двести пятьдесят, а где-то снижаемся почти до пятидесяти. Летим колонной с дистанцией метров сто на случай захода в хвост «фрицев», чтобы быстро стать в круг. По пути летчики обкатывают стрелков, выделывая змейки или полого пикируя с дальнейшей горкой. Над предполагаемым районом подтягивания войск противника рассредоточились для поиска, истребители ушли вперед. Перепуганная непривычной обстановкой Васька с головой прячется в сумке. Как и предполагалось, в районе переправы замечаем немецкую механизированную группу. Фашисты  только что переправились и не успели рассредоточиться. Быстро делаем заход, сбрасываем бомбы на обнаруженную колонну, набираем высоту для второго захода, но появившиеся истребители заставляют нас прижаться к земле и лечь на обратный курс. «Ишачки» бросаются в бой, мы уходим. На высоте триста метров мы подходим к аэродрому, все четыре Ила без повреждений. Из истребителей сопровождения никто не вернулся. Вылет считается успешным. Николай утверждает, что видел, как четыре наши пятидесятикилограммовые фугасы легли рядом с танком или броневиком и экипаж покинул машину, может - повредили, Васька не спорит, она счастливо ползает под ногами, другие штурмовики подожгли несколько машин. Налет для немцев оказался полной неожиданностью, возможно, они не предвидели такой наглости в условиях своего воздушного господства, пусть привыкают.  Ребят-истребителей жалко, но мы на столько привыкли к ежедневным потерям, что воспринимаем смерть товарищей уже как должное. Наряду с опытными летчиками в часть поступало много новичков, которых быстро бросали в бой, большинство из них терялось в сложной обстановке и не только не могли помочь в выполнении боевой задачи но и нуждались в опеки, а это сковывало действия всей группы.
 
            06 сентября в пять часов пятнадцать минут утра в дымке только что обозначившейся зари вчетвером вылетаем на «свободную охоту» с целью обнаружить немецкие войска, передвигающиеся по дорогам. Нас сопровождает восьмерка истребителей, по-моему – «Харитонов». Английские самолеты лучше оборудованы для полетов в темноте и в сложных метеоусловиях, впрочем, день обещает быть солнечным. Только теперь я понимаю, чем отличается штурмовик от истребителя. Летчик-истребитель – это романтика, скорость, высота, вертикальный маневр, кажется, что все небо принадлежит тебе, если не брать в расчет что сейчас там господствуют немцы. Штурмовик – это рабочий войны, конечно, любая работа не лишена свободы творчества, но мы больше похожи на вагоновожатых трамвая курсирующего по рельсам туда-сюда, взял «груз», довез, сбросил, пошел за новым.
     Когда пересекали условную линию фронта, в небе появились немцы. Командир группы принял решение атаковать вражеские позиции на переднем крае, где он заметил несколько стоящих танков. Проштурмовав передовую под огнем врага мы пошли домой. Во втором заходе рядом с нашим Илом разорвалось несколько снарядов. Самолет хорошо тряхнуло, на правой плоскости я заметил небольшое сквозное отверстие. Повезло – снаряд прошел на вылет не разорвавшись. Обратно шли замысловато: то вдоль Дона, то, пересекая его. Большому числу самолетов  сопровождения удалось ценой потери одного летчика и самолета  сковать фрицев, дав нам уйти.
 
             7 сентября утренний вылет нашего полка дал собрать смерти хорошую кровавую жатву. Удар по танкам и пехоте врага на поле боя был успешным, но на обратном пути семерку одноместных Илов  атаковали истребители, пятеро летчиков на аэродром не вернулись. Война преподала очередной роковой урок – без истребительного прикрытия штурмовик – это смертник.
            В этот же день нас перевели на северо-восток  в Семеновку. Немцы совсем близко. Баба Валя, вытирая слезы потрепанным передником, простилась со мной и Васькой. Ухожу с чувством стыда и растерянности, где была граница в сорок первом и где сейчас враг?! Подобное чувство испытывает весь личный состав, разве что кроме Васьки, ей стыдиться нечего. Уже одиннадцать часов дня, а в воздухе стоит дымка, скорее ветер гонит ее с передовой. Перелетаем эскадрильей из шести переделанных Илов. Всего в полку их двенадцать и это все. С нами взлетело шесть И-16 истребительного полка. Одно звено сопровождало нас до посадки, другое осталось над опустевшим аэродромом, из тех, что остались прикрывать наш отлет, никто не вернулся.
 
            10 сентября я находился в дежурном звене, в 11.30 нас вызвали в штаб полка и поставили задачу уничтожить  замеченные воздушной разведкой поезда с немецкими подкреплениями западнее Сталинграда в направлении на разъезд Басаргино. Немцы отремонтировали поврежденные участки дороги и обнаглели настолько, что подвозили подкрепления даже днем. Поезд мы действительно обнаружили километрах в шестидесяти на запад от Басаргино. Атаковали и уничтожили, потеряв один истребитель и один Ил-2. Погибли два сержанта: летчик Владимир Козлов и его стрелок техник Яша, им и по двадцать четыре года не было. Момент гибели экипажа я не видел, но когда уходили, обратил внимания на горящий самолет в поле.
 
            12 сентября в 7.30 утра вылетели четверкой для нового удара по железной дороге западнее Сталинграда. Немцы накапливают силы между Волгой и Доном, готовятся к решающему броску. Вылетели без истребительного сопровождения, «маленьких» катастрофически не хватает. Мой ведущий лейтенант Алешин минут через десять после взлета отстал, сообщив о нарушении поперечной управляемости, я пошел за звеном. Поезд мы обнаружили, он стоял, видимо под разгрузкой, в окружении полевых зенитных батарей. У нас получилось сделать по два захода и уничтожить четыре железнодорожных вагона под кинжальным перекрестным огнем зениток. На выходе из атаки в хвост нашего Ила попал снаряд, самолет закачался, и мне стоило больших усилий погасить боковые колебания и догнать товарищей. Но путевая управляемость так и не восстановилась, самолет то и дело произвольно скользил в разные стороны, норовя свалиться на крыло, и мне стоило больших усилий удерживать его на курсе. Педали нажимались без нагрузки, как будто порвались тросы управления.  Над передовой нас еще раз обстреляли с немецких позиций. На подходе к аэродрому я заметил лежащий на земле покореженный Ил-2 Ивана Алешина, крылья были сломаны, Иван до посадочной площадки так и не дотянул.
     Уже на земле, осматривая свой самолет, мы обнаружили, что руль поворота оторван почти начисто, остались только узлы крепления с висящими лохмотьями полотна и металла.
            На следующий день противник перешел в наступление по всему фронту, пытаясь захватить Сталинград штурмом. Сдержать его натиск советским войскам не удалось, и они отступили в город. Прибывшие оттуда утверждали, что уже начались уличные бои. В небе над Сталинградом полное господство немцев.
            С хутора, возле которого стоял наш полк, на аэродром часто бегало несколько маленьких ребятишек. Летчики подкармливали их, а техники в свободную минуту, пытались рассказать понятным для детей языком конструкцию самолетов и аэродромного оборудования. С одним из ребят, шестилетним босоногим Павликом я подружился особенно и даже доверял ему Ваську, когда был занят. Темноволосый и при этом голубоглазый мальчуган проявлял нормальную для его возраста любознательность и определенную смекалку. К полученным от меня заданиям относился по-мужски ответственно, при виде его я часто вспоминал «Мужичок с ноготок» Некрасова. Самая заветная мечта Павлика  была прокатиться на самолете, и помниться я даже пообещал ему сделать это, конечно не серьезно. Однажды мне пришлось пожалеть о данном ветреном обещании.
            После ремонта моего Ила, занявшего несколько дней, я собирался сделать пробный облет машины. Сел в кабину, чтобы запустить двигатель, техник где-то замешкался. Как и положено кричу: - «к запуску, от винта!» и вижу, что техник машет мне: - «не открывай кран запуска!». Что за черт! Приподнимаюсь из кабины и смотрю в недоумении,  а из-под носа «горбатого» выходит Павлик. Как он оказался в плоскости винта? Как выяснилось: помня о моем обещании «покатать» и будучи в курсе аэродромных дел, пацан пробрался на стоянку, спрятался под крыло и, увидев, что я сел в кабину, стал перед самолетом,  «рисуясь - не сотрешь» своим видом, чтобы я не забыл взять в полет. Но, под капот то у меня обзор ограничен. Механик криками прогнал Павлика и тот, вытирая слезы от внезапной обиды, побрел домой. В тот день я первый раз в жизни перекрестился, что все обошлось, и я не зарубил мальчугана.
            Через неделю я получил посылку из дома: конфеты, нательное белье, бутылку вина. Алкоголь часто не доходил – отбирался проверкой, поэтому это была удача. Дома все хорошо. Вино было выпито с товарищами в тот же день, а конфеты достались Павлику в знак примирения. И конечно спели  «Ой, то не вечер», от чего бабушка Павлика расплакалась.
 
            К середине сентября  бои в Сталинграде и вокруг города приняли особенно ожесточенный характер. Наши подготовили наступление по всему фронту. 18 сентября силы полка были задействованы в воздушной поддержке. Поднялись несколькими группами. Утром взлетело звено добровольцев, ведомое командиром полка майором Константином Васильевичем Яровым. Под самолеты подвесили дымовые авиационные приборы, им поставили задачу: пройти на бреющем перед войсками противника и выставить дымовую завесу в зоне фронта наших войск, чтобы помочь пехотинцам и танкистам скрытно перейти в наступление на открытой местности. В 12.45 взлетели мы для  штурмовки немецких колонн подтягивающихся к переднему краю. Шли четверкой на высоте двести метров в сопровождении восьми И-16, впрочем, это количество истребителей должны были прикрыть весь участок фронта, в том числе и от немецких бомбардировщиков штурмующих боевые порядки наших войск.
            Я летел и думал: кода мы научимся воевать. Если идут вперед танки, то артиллерия сопровождения и пехота отстает, если летят штурмовики или бомбардировщики, то истребителей для завоевания воздуха на этом участке не хватает. Немцы так не воюют, у них всегда налажено четкое взаимодействие между танками, артиллерией, пехотой и авиацией. Многие коммунисты - герои, готовые на самопожертвование, хоть тот же политрук Скляров, но когда мы будем воевать не только кровью, но и головой?
            Над полем боя противник встретил нас интенсивным зенитным и ружейно-пулеметным огнем. Самолет старшего сержанта Василия Тузукова и летевшего с ним стрелком старшего сержанта Коваленко был подбит и упал на территории противника. Мне показалось, что экипаж смог воспользоваться парашютами, но успели ли они раскрыться, я не видел. Выложив бомбовую нагрузку, во втором заходе я атаковал скопление танков и автомашин четырьмя РЭсами. Уверен, что одна ракета попала в автомобиль или бронетранспортер. Разглядывать некогда, на выходе нам на хвост сел немец, это понял я по крику Коли - уральского парня, смешно говорившего вместо «его», «евоный». Я не мог видеть заднюю полусферу, но стрелок дал знать, что немцев двое. Неужели конец? От первой атаки мне удалось уйти скольжением, но немцы сознательно отрезали нас от оставшейся группы, заводя на свою территорию. Резко снижаюсь, переложив крен и педаль влево. Пулемет сзади не умолкает, только бы не расстрелял все патроны! Слышу, Коля орет: - «Сбил»! Молодец! Второй немец делает заход сверху слева, теперь и я могу его видеть, он висит в километре выше в мертвой зоне нашего пулемета, дает крен и пикирует на нас, я убираю газ и выпускаю закрылки на семнадцать градусов, должен проскочить. Немец, не подставляясь под пушки, уходит горкой вверх. Тяжелый потерявший скорость Ил не может повторить его маневр. Воспользовавшись передышкой, я убираю закрылки и на полной тяге бегу догонять своих. Товарищи не видят нашего положения, но звать на помощь и подставлять остальных не хочу. Немец все время висит над нами, выбирая удобный для атаки момент, затем пикирует, дает залп и уходит горкой почти вертикально над нами. Я не считал, сколько атак произвел «Мессершмитт», три или четыре. Обшивка Ила получила сильные повреждения, особенно левая консоль, еще пара  попаданий и фриц отстрелит нам плоскость.  Истребитель опять пикирует. Впереди вижу овраг и со скольжением бросаю в него штурмовик, снизившись метров до двадцати, опять выпускаю закрылки и гашу скорость. Поврежденный Ил трясет на эволютивной скорости и мне стоит большой концентрации удерживать его в воздухе. Что произошло дальше я не видел, только услышал радостный крик стрелка: - «Готов гад»!
            Мы возвращаемся на аэродром, где я сажаю трясущуюся из-за повреждений крыла машину. Уже на земле Николай описал мне, как немец не успел вытянуть из пикирования и врезался в стену оврага. Я ходатайствую перед начальством о награждении стрелка правительственной наградой. Падения второго «Мессершмитта» никто не видел, но первого, сбитого пулеметным огнем,  подтверждает наземка.
            На следующий день немцам удалось сбросить наши части с захваченных большой кровью высот, взломать оборону фашистов не удалось. Кроме не вернувшихся Коваленко и Тузукова был сбит и самолет командира полка Константина Васильевича Ярового. Его самолет сел на вынужденную в окружении немцев, судьба майора пока не известна. И опять авиация противника господствует в небе.
            Мой Ил-2 залатали. Командование принял штурман и комиссар полка Скляров. Он младше меня на четыре года и хотя стал коммунистом уже после того, как стал летчиком, я не очень люблю нового командира, впрочем, он ведь не девушка и я тоже. В отличие от Ярового он для меня слишком «идейный». Максим Гаврилович тоже относится ко мне с подозрением, мол, с одной стороны – неплохой летчик, с другой – в тридцать два года все еще лейтенант и даже не командир звена.
 
            С началом октября из-за неблагоприятной погоды и начавшейся осенней распутицы наступила передышка. Правда, этого нельзя сказать о наземных войсках. Немцы до сих пор имеют преимущество на земле и в воздухе, мы остановить их не можем и вынуждены отступать. Население, боясь прихода фашистов, с укором смотрит нам вслед: - «Вояки, мать вашу!» и прячут нехитрые припасы по погребам, как будто это поможет. Вокруг Сталинграда что-то заваривается. Нас перебрасывают на восточный берег Волги. На западных площадках чувствуется отсутствие необходимых боеприпасов и топлива. Когда метеоусловия улучшаются, в редких случаях удается произвести загрузку бомбами и РС в соответствии с поставленными задачами. ФАБ-100 еще есть, а вот ФАБ-50 практически израсходованы.
            Перебазируемся третьего октября в одиннадцать часов дня под прикрытием легкого тумана. Девять оставшихся Ил-2 688-ШАП. Ведет группу капитан Скляров, далее командуют звеньями Толя Кадомцев, Ваня Бибишев и Афанасий Яровицкий. С нами перелетает шестерка И-16. Туман помещал собраться плотным строем и некоторое время мы летим в одиночестве. Лечу, и мне кажется, что в ровном гуле мотора я слышу тихую красивую музыку, может быть Шостаковича – интересная слуховая галлюцинация. Наконец плотность дымки уменьшилась, и группа начала собираться в эскадрилью. Появление немецких охотников было полной неожиданностью. Один из наших тут же был сбит. Прикрывая друг друга, мы пересекли ширь великой «нашей» русской реки и стали искать подготовленные для посадки площадки. Это далось нам с трудом.  На аэродром восточного берега для ускорения садились парами, кстати, парой я садился впервые. Сбитым Илом оказался самолет младшего лейтенанта Яровицкого. Летчик погиб, а стрелок, выброшенный ударом  из кабины, получил тяжелые ранения и был отправлен в госпиталь. Одного немца все же сбили истребители.
            К середине октября, как и следовало ожидать, метеоусловия еще ухудшились, количество летных дней уменьшилось. Люди, получили короткую передышку. 22 октября выпал первый снег, в районе аэродрома были такие снежные заряды, что часовые ничего не могли разглядеть уже в нескольких метрах от себя. В период вынужденного затишья у нас произошел один неприятный случай. В полку было несколько женщин на штабных должностях. Понятно, что в обстановке войны в окружении молодых людей, каждый из которых мог запросто не вернуться из вылета в любой день, женщины окружались особым вниманием. Вульгарности или распутства не было, наоборот  присутствие особ противоположного пола делало мужчин галантней и обходительней. Личный состав представлял собой разные возрасты от нецелованных юнцов до зрелых женатых мужчин, к коим относился и я. С супругой я не виделся  около шести месяцев, и сказать по правде, наверное, до «первого раза» легче терпеть воздержание, чем вошедшим, так сказать, в регулярность отношений. Правда, я в полку вольностей себе не позволял. Были и такие, кто переносил тяготы воинской жизни с большим нетерпением. Был у нас молодой летчик с Кавказа, фамилию его умышленно не называю, так вот, он запал на одну барышню, работающую при штабе, и оказывал ей всяческие знаки внимания. Девица конечно на его ухаживания хихикала, но большой взаимностью не отвечала. Надо сказать, что с целью обеспечения  порядка, женщины были на «особом контроле» старших офицеров, не буду утверждать, что там были какие либо отношения, но от слишком назойливых ухажеров «большим» погоном прикрыться легче. Случилось так: мы с кавказцем  возвращались из ближайшего села  на аэродром по лесочку, а ходили за выпивкой. По пути нам попалась та самая барышня из штаба. Видимо горячая кровь и алкоголь ударили в голову неудавшемуся Ромео, и он начал особенно активно приставать к объекту своей нереализованной страсти. Девушка попыталась объяснить, что в данный момент он не является героем ее романа. Тогда кавказец схватил ее и повалил прямо на снег. Несколько секунд я не вмешивался. Ситуация получилась даже комичной: барышня кричала помочь ей, а кавалер – ему. Наконец я оттащил горячего парня и помог девушке подняться. Все бы обошлось, но женщина пожаловалась командиру, и дело приняло дурной оборот. И хотя к произошедшему инциденту я имел самое посредственное отношение, учитывая нелюбовь ко мне нового комполка, мог угодить под суд за соучастие в попытке изнасилования.  Мы договорились со Скляровым, что огласки и развития это дело не получит, но нас переведут в другую часть. Так я получил перевод в 810-й ШАП действовавший на Брянском фронте. Кстати, я узнал потом, что летчик тот, кавказец, через месяц погиб в катастрофе.
            В первых числах ноября я прибыл на новое место службы и сразу влился в боевую работу полка. В  части встретили меня отлично, к чести Максима Гавриловича, он дал мне отличную характеристику, сделав упор на летный опыт, поэтому в 810-м  я разу стал в строй наравне с «ветеранами». Быт был суровый, жили в землянках отапливаемых буржуйками по шесть человек. Приближающая, а фактически начавшаяся зима, запустила впереди себя холод и сырость. На улице было зябко, в землянке душно. Но все эти бытовые неудобства меркли по сравнению с войной и опасностью быть убитым. Жаловаться на трудности жизни было бы кощунственно по отношению к погибшим товарищам, и мы не жаловались. А кормили авиацию всегда хорошо, преобладали каши, но их было вдоволь.
            810-й Штурмовой Авиационный Полк был трехэскадрильным и входил в состав 225-й ШАД. Командир – майор Георгий Петрович Зайцев принял полк летом после гибели предыдущего командира. К ноябрю 1943 года на Брянском участке фронта наблюдалось некоторое затишье. Основной задачей, ставившейся перед дивизией и полком, было завоевание господства в воздухе для облегчения планирующихся зимних операций. Ну, мы то не истребители, штурмовик господство в воздухе может обеспечить только одним: уничтожением самолетов противника на земле, поэтому кроме ударов по переднему краю и транспортным коммуникациям  мы готовились к штурмовке фашистских аэродромов.
 
            Первое боевое крещение в новой части я получил уже через несколько дней после прибытия. 6 ноября в 8 часов утра в сложных метеоусловиях в числе шестерки наиболее подготовленных летчиков второй эскадрильи я вылетел на штурмовку ПВО и самолетов, стоящих на аэродроме в районе станции Горшечное.
            Погода для полетов отвратная: снизу туман, сверху низкая облачность не выше пятисот метров  и мы посередине на двухстах метрах от земли. Нас должно сопровождать шестерка Яков, но смогут ли они разглядеть нас в таких метеоусловиях. С наступлением дня туман должен ослабнуть. В  районе нашего аэродрома видимость была более-менее. Сквозь дымку в разрывах облаков проглядывает заспанное зимнее солнце. На маршруте облачность и туман медленно рассеиваются. Внизу зима правит во всей красе. Сейчас бы побродить по сказочно зачарованному заснеженному лесу, поваляться в снегу или взять  санки и айда с дочкой на горку, как давно это было, наверное, в другой жизни. В теперешней - только эта война, кажется, она идет с самого нашего рождения.
            Васька привыкла к самолету и не прячет мордочку в сумку. Со мной ей теплее, веселее и спокойнее чем на холодном заснеженном аэродроме. Она смотрит через остекление в сторону. Что она там видит? Понимает ли что летит? Или для кошачьего восприятия это слишком сложное уравнение?
            Местами маршрут проходит над лесистыми заснеженными холмами. Самолет летит так низко, что, кажется, сейчас зацепит верхушки деревьев, а на высотомере – триста метров, но идти выше нельзя, мы над территорией врага и до аэродрома еще далеко.
            Где-то впереди истребители перехватили немецкую пару, это слышно из радиообмена командира их группы, мы идем незамеченными.
            Внезапно самолет вошел в зону сильной болтанки. Стрелок, ефрейтор Леша, материться, ему плохо и холодно, мне, откровенно говоря, тоже не очень хорошо, забеспокоилась и Васька. Группа увеличила дистанции и интервалы. Илы бросает как лодки в шторм, формируется зимний фронт.
            На подходе к аэродрому вошли в облачность. Выскочили из облаков на высоте четыреста метров прямо над аэродромом. Немцы открыли огонь с опозданием, дав нам сделать единственный заход. Сбросив бомбы на зенитную пушку в районе стоянки самолетов, прохожу дальше. Один снаряд разорвался совсем близко, мне кажется, что я вижу, как разлетаются осколки, мы заговоренные, Васька точно стала моим талисманом.
            Собравшись в группу, идем домой. Считаю эскадрилью – все живы. Обратная дорога проложена по иному маршруту, главное – пересечь линию фронта. На обратном пути попадаем в туман. Один из летчиков потеряв пространственную ориентировку и не справившись с управлением, врезается в холм прямо передо мной. Видимость настолько ухудшилась, что найти свой аэродром будет сложно. Наконец обнаружив  посадочную площадку, мы плюхаемся мимо полосы в заснеженную зону. Ил затрясло и развернуло вправо, мы чуть не задели своих зенитчиков, но стойки выдерживают давление рыхлого снега. Садятся все, кроме экипажа младшего лейтенанта Гончарова и стрелка Комаркова – это они упали, может еще вернуться, но пока числятся как без вести пропавшие.
            В конце ноября выдавались несколько летных дней, когда полк летал на штурмовку железнодорожной станции Горшечное, но я следующий раз вылетел  только в декабре. В конце ноября я сильно застудился и слег на неделю с температурой, но все обошлось. Дело в том, что в связи с переводом, полного зимнего обмундирования я не получил и имел только кожаное летное пальто.  Хотя еще  под Сталинградом я заметил, что промочи ноги на холоде или постой под ледяным  ветром, другими словами: попади в ситуацию, от которой на гражданке слег бы с температурой или хотя бы схватил насморк, здесь все обойдется. На фронте болеют редко, напряжение  включает скрытые силы организма и тот держится. Видимо у меня просто накопилось.
 
            9 декабря распогодилось, ясным зимним утром в 8:30 вылетели четверкой Ил-2 на «охоту» с целью обнаружить и уничтожить немецкие войска, передвигающиеся по автодорогам в окрестностях города Орла. Нас будет прикрывать четверка «лакированных гробов» - отличных истребителей для сопровождения штурмовиков. Природа кругом – хоть пиши картину: заснеженные лесостепные равнины Среднерусской возвышенности и редкая и высокая кучевая облачность, освещенная бледно розовым  солнцем. Пастельные тона окружающей природы хорошо сочетаются с зимним камуфляжем самолетов. «Охотились» достаточно долго, наконец, заметили на дороге двигающиеся от Орла по направлению на Брянск  немецкие войска. Один наш Ил из-за неполадок повернул домой. Мы втроем сделали по три-четыре захода на врага. Зенитный огонь был слабым. Я уверен, что бомбами и РС уничтожил два автомобиля. Радовало отсутствие немецких истребителей, не смотря на отличную погоду, и ЛаГГи, оставив нас, расширили зону поиска. На обратном пути заметили одинокий «лаптежник» идущий на высоте более двух тысяч метров. Самолет фрицев был поврежден и ковылял к своим, оставляя в небе легкий масляный след. Ил-2 и Ю-87 – самолеты поля боя  и, несмотря на разные характеристики и тактику применения – соперники. Упустить такую возможность мы не хотели и дерзко пошли вверх  вдогон. Даже без нагрузки Ил медленно набирает высоту. С площадками для разгона мы догнали немцев минут через десять, и, выйдя на дистанцию стрельбы, открыли беспорядочный огонь из всего бортового оружия. Добитый враг штопором пошел к земле. Проводив его взглядами, мы со снижением развернулись в свою сторону. Никакого сомнения или жалости к врагу не было.
 
            29 декабря шестеркой Илов пошли на уничтожение немецкого аэродрома в районе Орла. Сделаем немцам рождественский подарок. Десять часов утра, погода условно летная – пока дымка, но облачность высокая. Нас сопровождают истребители. Дымка рассеялась и над аэродромом мы попали под сильный зенитный огонь и истребители противника. Немцы еще взлетали, когда мы были уже над их полосой. У меня был соблазн резко развернуться и проштурмовать взлетающий «Мессершмитт», но, испугавшись промазать в резком маневре потеряв скорость, я прошел дальше. Один штурмовик и один истребитель сразу были сбиты. Кто-то из экипажей Илов сбил одного немца. Сделали только по одному заходу и сразу потянули за линию фронта. Леша закричал, что бомбами накрыли немецкий двухмоторник на стоянке. Дошли домой. Летчик одного из вернувшихся экипажей был ранен в голову, но смог довести поврежденный зенитным снарядом самолет до своей территории и посадить, после чего потерял сознание и был отправлен в госпиталь.
 
            30 декабря опять пошли шестеркой на штурмовку аэродрома в районе Орла. Первая группа из четырех самолетов должна была уничтожить ПВО, а вторая пара атаковать стоящие самолеты. Первоначально повторный налет не планировался, но результаты воздушной разведки после вчерашнего налета сообщили о скоплении самолетов на аэродроме, поэтому вылетаем в девять утра по тревоге с двадцатиминутной готовностью. С нами идет группа каких-то новых истребителей. Вышли на аэродром без происшествий, но над аэродромом нас опять встретили  ураганным огнем с земли. Я был в первом звене и сразу пошел в лоб на зенитки, одно орудие замолчало, это дало мне возможность быстро развернуться и атаковать стоянку, правда большого числа самолетов там не было, немцы знали о нашем налете и перевели или замаскировали большую часть техники. Вернулось нас три экипажа, остальные погибли над Орлом. Мой Ил как заговоренный - ни одной царапины.
 
             1 января пошел снег. Лететь в тыл к немцам рискованно. Сегодня выделили небольшую группу из четырех опытных экипажей для штурмовки переднего края. Поднялись в 11:30. Две пары истребителей сопровождения, взлетевшие с нашего аэродрома, поднялись над облачностью, и возвратились на аэродром. Горизонтальная видимость метров девятьсот, а вертикальная и того меньше. Получив задание,  изучили, где проходит немецкая сторона линии фронта, чтобы не врезать по своим. Хорошо, что наземные войска не имеют соприкосновения. В условиях снегопада сходу нанесли удар по окопавшимся автомобилям и пехоте. Зенитный огонь не точный  и мы, сделав маневр, ушли в облачность и там потерялись. Собираться группой было опасно,  домой возвращались по одиночке. Я не знал, живы ли мои товарищи. На обратном пути я потерял ориентировку и долго блуждал на небольшой высоте, сверяя направление с еле заметными ориентирами, сели благополучно.
 
            Несколько дней идет снег. Развлекаюсь с Васькой, бросая ее в сугроб, заставляя  выбираться, двигая задними лапами. Кошке это не нравиться, но терпит безропотно, потом грею её у буржуйки в землянке.
            Наконец осадки прекратились, и вновь показалось ясное морозное небо, взлетно-посадочную площадку расчистили.
            5 января после обеда в 14:30 выделили три Ил-2 для штурмовки прифронтового аэродрома в районе населенного пункта Касторное. У немцев здесь площадка подскока. Действовать будем по обстоятельствам, учитывая малочисленность звена, в первом заходе постараемся подавить противовоздушную оборону, во втором, если повезет, атакуем самолеты. На всякий случай для  сопровождения дерзкого налета выделили шесть истребителей новых типов, благо погода позволяет.
            Снега нападало много, зима правит. В такую погоду хорошо сидеть  в доме - деревянной избушке, у растопленной печки и смотря в окно на накрытый белым  сказочным холодным пухом мир, есть бабушкины пирожки, запивая их чаем с малиной. В такие неспешные дни время останавливается.  Как давно это было, лет двадцать назад, но память до сих пор продолжает хранить добрые и светлые дни беззаботного детства. 
            К аэродрому в районе Касторное мы подошли одновременно с немцами. Их транспортник уже сел, а истребители стояли в кругу для посадки. В воздухе над нами началась карусель. Один фашист сел нам на хвост, но Алексею удалось отогнать его огнем пулемета. Истребители оттеснили немцев от Илов, дав нам возможность сделать по два захода, вначале атаковав зенитную артиллерию, а затем севший транспорт. Потом мы собрались и быстро ушли, пока противник не вызвал подмогу. Звено вернулось целым, чего нельзя сказать об истребителях, потерявших троих и сбивших двух немцев. В эти дни полк совершал еще боевые вылеты, и они заканчивались менее удачно, чем те, в которых довелось принимать участие мне. Потери были почти ежедневными, чаще экипажи просто не возвращались с заданий и установить, что произошло над территорией, занятой врагом возможности не было.
 
            Через день, 7 января в 8:30 утра перелетаем эскадрильей из шести Илов на прифронтовой полевой аэродром под Ливны – это почти в пасть к черту. Возможно, планируется зимнее наступление на Воронеж, а может и на Орел, зимой мы бьем немца, летом - он нас. Видимость отличная, а маршрут проложен так, что часть полетного времени мы будем идти над орловским выступом, занятым врагом, поэтому нам выделили два звена по три И-16. И немцы нас заметили. Завязался воздушный бой, в результате которого мы потеряли четверых истребителей и два Ил-2, но в долгу не остались, сбив общими усилиями до четырех немцев. В одном из  сбитых экипажей стрелком летел мой товарищ по землянке уроженец орловской области  Веревкин Тимофей. Их самолет упал на орловском выступе, сесть рядом с ними среди заснеженных оврагов не было никакой возможности. Если остался жив и не ранен, то эти места он знает, авось выберутся.
 
            По причине нелетной погоды и подготовки к наступлению мы около трех недель не летаем.  26 января нас подняли по тревоге для нанесения удара по ближайшему к нам немецкому аэродрому в районе станции Касторная. Вылетели в 7 часов 30 минут, лететь не долго, минут двадцать. Нас сопровождает целая эскадрилья Яков, в обиду не дадут и от этого на душе спокойно. Прикрытие вышло на Касторную раньше нас, сковав истребители противника воздушным боем до нашего прихода. Пересели передний край под стрелковым  огнем. На цель вышли через девятнадцать минут после взлета. Один Ил-2, дав знать об отказе материальной части, повернул обратно. Работа самолетов сопровождения позволила нам впятером повисеть над аэродромом, выполнив по два захода, благо, зенитных точек было не много. Самолетов на аэродроме почти не было или их хорошо замаскировали, поэтому мы занялись подавлением огневых точек. В каждом заходе я заставил замолчать по одной артиллерийской установке. Домой вернулись все, похоже, что после нашего налета немцы  эту площадку для своих самолетов не использовали. Другая группа из шести Ил-2 штурмовала эшелоны на станции, налет вышел удачным, но экипаж Соляникова и Однорала был сбит.
 
            На 29 января запланирована атака немецкого аэродрома в районе города Орел, Орел – это не аэродром подскока, здесь у немцев крупный прифронтовой авиационный узел, поэтому к операции готовимся тщательно и заранее. Группу из шести Ил-2 поведет командир полка майор Зайцев.
            Провели построение перед знаменем полка, немцев порвем! Садимся в самолет, с Лешей пожелали друг другу удачи и действовать грамотно.
            Взлетели в 8:45, антициклон, плохо, значит, немцы нас обнаружат еще на подлете. Поудобней надеваю сумку с котенком, Васька, на тебя вся надежда! Полет должен идти скрытно на высоте двести метров. Для сопровождения нам выделили только четыре истребителя новых типов, кажется Як-7, но и они - прикрытие весьма условное, Яки вооружили РС и они идут с нами одной группой, чтобы ударит по аэродрому, а затем, набрав высоту, вступить в бой с  истребителями противника, если те появятся в воздухе. 
      Нам не удалось подойти незамеченными, нас,  безрезультатно обстреляли еще с переднего края, затем на подходе к Орлу нас атаковали истребители, внезапности не получилось. Воспользовавшись невыгодным положением Яков, неприятель в первую очередь занялся  прикрытием, атакой верху сбив сразу два истребителя. Все произошло на глазах группы штурмовиков, но помочь мы не могли, я видел, как один из Яков просто взорвался в воздухе. Не сходя с боевого курса под огнем истребителей и зениток, группа выполнила первый заход на аэродром. Одни из Илов был сразу сбит. Мне удалось подойти с удобного ракурса и сбросить все двести килограммов фугасок на какие-то строения на краю летного поля похожие на топливохранилища. Сразу разворот и атака зенитной батареи. Самолеты на аэродроме были, правда маскировка позволила различить места их стоянок только когда подошли вплотную. Сделать третий заход для их штурмовки под шквальным огнем зениток  я не смог. Тогда я развернул самолет в сторону своего аэродрома, ища в небе другие Илы, но тщетно. В районе Орла наш самолет опять попал под сильный огонь зениток. Стреляли отовсюду, казалось, что вся наша родная земля вела предательский огонь, и небо взорвалось. Но «Ил» был целым и невредимым и казался неуязвимым. Постоянно маневрируя на высоте от трехсот до пятидесяти метров, я, стиснув зубы мертвой хваткой, пошел домой. Рядом никого не было. Пересекая передний край, я  произвел штурмовку укреплений противника пулеметно-пушечным огнем. Там стоял танк, несколько окопанных автомашин и пехота. Ответным огнем нам повредили часть обшивки левого элерона, в тот момент я и не заметил ухудшения управляемости по крену. На хвост нам сел одинокий немец, видимо из тех, что встретили нас над Орлом, но мы уже пересекли линию фронта, а Алексей огнем пулемета отогнал фашиста, тот лениво развернувшись, пошел в сторону своих. Потом Леша рассказал, что это был  тупоносый истребитель не похожий на «худого». На аэродром мы вернулись первыми, я обратил внимание, что встречающие, когда я снял шлем, смотрят на меня с неким удивлением, я спросил техника нашего самолета: - что не так, я вроде не ранен?
            – Так ты весь белый! – ответил он лаконично.
            Напрасно мы ждали возвращения других самолетов. Пять Ил-2 и четыре истребителя на аэродром не вернулись. Поскольку гибели экипажей никто не видел, их записали пропавшими без вести. Командир полка Георгий Зайцев и стрелок Петр Митрофанов, а также мои товарищи по эскадрильи летчики: комэск капитан Николай Шевцов, сержант Борис Хомяков, их стрелки: Иван Ненашев и Николай Осокин остались под Орлом. Вечная им память!
            Меня  затаскали в особый отдел. Особистов интересовало, почему вернулся только мой самолет. Спрашивали: - Кого и как сбили?
            Отвечаю: - Не знаю, было не до этого. Я сделал два захода по артиллерийским установкам и аэродромным постройкам, израсходовав бомбы и РС, повернул назад. Рядом никого не было. Упавших самолетов в районе аэродрома противника не видел, хотя знал, что некоторых уже сбили.  Хаос творился, так что самолеты на земле заметить было трудно. На обратном пути атаковали немцев на линии фронта, там и получили повреждения элерона. Наши наземные войска должны были это видеть.
            –  А как удалось вам единственным выйти от Орла, да еще целыми?
            – Не знаю – говорю, не буду же я рассказывать за свой живой талисман. - Может, вы считаете, что там меня вообще не было – говорю в ответ: - так слетайте, опросите немцев! 
            Показания Алексея с моими совпадали полостью. Промурыжили нас и оставили в покое.
            Командование полком временно принял капитан Андреюк.
 
            3 февраля в 10:45 вылетели на уничтожение вражеской батареи восточнее г. Орел, на передний край тремя Ил-2 в сопровождении двух пар истребителей. При подходе к линии фронта в районе Верховье стали собираться  звеном.  Внезапно оба впереди летящих Ила врезались в землю. Что стало причиной катастрофы? Метеоусловия были хорошие, сбить их не могли. Я принял решение идти самостоятельно. Набрал одну тысячу пятисот метров,  вышел в окрестности Орла. Подо мной должен быть передний край. Батареи не вижу. Сверху выскочила пара немцев, ими занялось сопровождение. Неожиданно у нас зачихал мотор, проверяю работу магнето, регулирую смесь, не хватало здесь грохнуться, может причина катастрофы товарищей в этом? Наконец двигатель вышел на устойчивую работу. Снижаюсь до двухсот метров. Батарею не вижу, огонь по мне никто не ведет. Все кажется нелюдимым, словно немцы ушли. Походив минут двенадцать и не найдя вражеской батареи я пошел обратно. Истребители, сбив одного фрица, вернулись без потерь.
            Стали разбираться, в чем причина падения двух самолетов, сослались на ошибку летчиков, двух сразу? Сбить огнем с земли их не могли. Стали проверять мою машину, опробовали двигатель, слили топливо, но ничего не нашли. Выходит, я в рубашке родился.
 
            20 февраля пошли тройкой на  обнаружение немецких танков, стянутых к  переднему краю. Разведка сообщила о готовящемся внезапном контрударе. Поднялись в воздух в 9:45 в условиях отличной видимости. Вел группу старший лейтенант Козловский. С нами шла шестерка пушечных истребителей. «Ястребки» танки не нашли. Мы, поднявшись на тысячу метров, обнаружили группу  танков перед небольшой рощей, расположенной на холмах между реками. Кроме танков к роще двигались машины, стягивались войска. Козловский решил, что наносить удар тройкой Илов по таким силам противника будет не эффективно, вернемся большей группой. Мы резко повернули машины на противника и, снизившись до бреющего, пронеслись прямо над танками, затем, так же внезапно повернули домой. По нам открыли беспорядочный огонь, снарядом вырвало часть передней кромки крыла нашего самолета, надо было быстрее убираться. Понятно, что танки мы не уничтожили, но квадрат их сосредоточения запомнили и в штаб сообщили.
 
             В начале марта прибыло некоторое пополнение, поговаривали о том, что полк, вскоре отправят на отдых, а пока  дивизионное начальство присваивало очередные звания. Получил младшего лейтенанта мой товарищ Толя Соляников – хороший летчик уже проявивший себя. Меня опять в списках не было.
            В марте боевых вылетов я не делал, только отрабатывал слетанность с пополнением в качестве ведущего пары.
            Итогом январско-мартовского наступления стало освобождение Воронежа, Касторного, Старого Оскола. Гитлер окончательно потерял Дон. Но, хотя войска советских фронтов выдвинулись от Дона на запад более чем на двести километров, уничтожить немецкие армии в районе Курска не удалось. И все-таки, по сравнению с Ржевской бойней, где наши коммунисты-полководцы, не достигнув результатов, положили столько людей, действия Воронежского и Брянского фронтов можно считать успешными.  Потери полка были огромны, за три месяца – двадцать три самолета, но они не были напрасны, если смерть твоих товарищей может вообще быть не напрасной. Полку засчитали уничтожение двадцати семи самолетов, семнадцати артиллерийских установок разных типов, до тридцати четырех автомобилей и несколько сотен человек личного состава противника.
            В начале апреле полк был выведен на короткий отдых и комплектование. Новый комполка майор Сапогов ознакомившись с моим личным делом и послужным списком, весьма удивился, почему такой «старик» до сих пор только старший летчик. Он хотел назначить меня командиром звена и предложил стать кандидатом в партию, но я отказался.
            – Если будет приказ, я могу повести группу в бой, но увольте меня от назначений в командиры, я вполне на своем месте, и для вступления в партию я еще не готов – тактично отвертелся я.
            Сапогов подумал и все же представил меня к награде. В перечисленных моих заслугах говорилось: за период с 6.11.42 по 29.01.43 участвовал в Отечественной войне на Брянском фронте. Совершил 9 боевых вылетов на штурмовку техники и живой силы врага. Уничтожил: до 8 автомашин с войсками и грузами, до 5 орудий зенитной и полевой артиллерии, до 3 самолетов на земле. Над полем боя ведет себя смело и мужественно. Летает на самолетах Ил-2. Делу партии Ленина-Сталина и социалистической родине предан. Достоин представления к Правительственной награде – ордену «Красная Звезда».
            Орденом меня наградили достаточно быстро, прямо в части перед строем полка. Сапогов продолжал настаивать на моем назначении командиром звена. Я поблагодарил майора за оказанное доверие и, пока полк был в тылу, попросился на …фронт. Дело в том, что в запасную авиабригаду, куда временно прибыл оставшийся состав 810–го ШАП приехал «купец». Он набирал летчиков для  штурмовых  полков направляемых на Кубань и Кавказ, где Красная Армия повела активные боевые действия. От него я узнал, что туда направлен 190-й ШАП, в составе которого я встретил июнь 1941. Перевод в «новый – старый» полк  освобождало меня от «долга» перед Сапоговым и давал право на  недельный отпуск, в который я ринулся в Куйбышев к семье. Мы не виделись год. Трудно описать радость встречи с моими любимыми женщинами: женой и дочкой. Были и радость и слезы, бессонные ночи разговоров и любви, праздничный стол с коньяком и гулянья по городу. Дочка, показывая пальчиком на орден, говоря, что ее папа герой, просила рассказать, как я воевал.
            – Как? – говорю: летаю, где фашисты, бомблю их, стреляю.
            – А Гитлера ты бомбил?
            – Нет – отвечаю: чтобы бомбить Гитлера, надо вначале победить всех охраняющих его фашистов, поэтому мне нужно вернуться на фронт.
            Васька, мой спутник в путешествии домой домашним понравилась. Кстати у нее начали двигаться задние лапы, так что я не оставляю надежду на ее хотя бы частичное выздоровление. Вначале я хотел оставить ее у семьи, но потом, на семейном совете решили: раз она и вправду стала моим талисманом, пусть едет на фронт со мной, к тому же, кошка, ценя мою полугодовую заботу, признавала своим папой-хозяином и слушалась беспрекословно только меня.
            Недельный отпуск проскочил мгновенно подобно пушечному снаряду, пролетевшему мимо, и в середине апреля я прибыл к новому месту службы. Не зная планов нашего командования, обстановку на Кубани я частично представлял. После успеха под Сталинградом, советские войска попытались провести ряд наступательных операций по всему фронту, я ведь сам только что  участвовал в такой кровавой бане. Ситуацию на Кавказе трудно было оценить в ту или иную сторону. В середине февраля был освобожден Краснодар – столица Кубани, с трудными боями нам удалось выбить немцев из ряда крупных станиц. С другой стороны Северо-Кавказское наступление не принесло ожидаемого результата, нам не удалось ни запереть немцев на Кубани, ни нанести им решительного поражения, более того, Вермахт даже смог перебросить наиболее боеспособные танковые части с Кубани на Украину. При поддержке авиации немцы регулярно предпринимали мощные контратаки, одновременно создавая узлы сопротивления и опорные пункты, соединенные непрерывными линиями траншей и окопов, усиленных железобетонными огневыми точками – так называемую «Готскую позицию» обороны, преграждающую нам вход в Азов и Крым. К апрелю ситуация стабилизировалась. Немцы заняли подготовленные рубежи  в шестидесяти-семидесяти километрах западнее Краснодара, с мощными узлами  в районе станицы Крымская и Новороссийска, частично контролируя шоссе Краснодар – Новороссийск. Войска Северо-Кавказского фронта также перешли к обороне, имея плацдарм в районе Мысхако. Прекрасно организованная немецкая авиация господствовала в воздухе. Впереди было лето - пора, когда немцы  успешны в наступательных действиях, так что южные регионы совсем не обещали курортного отдыха. Враг был близок, и с ним предстояла упорная борьба.
 
            Вечером 17 апреля я с группой молодых летчиков прибыл к новому месту службы.
            Я надеялся встретить хоть кого-нибудь из однополчан по сорок первому году, но надежды мои были напрасны. Самым «старым» в полку оказался механик по вооружению двадцати трех летний белорус Филипп Андросик, но и он попал в полк в конце июля сорок первого года, когда меня уже в полку не было. Все остальные погибли еще летом сорок второго под Орлом.
            Нас разместили в полуразрушенном  общежитии и дали выспаться. Утром полк собрали у здания склада переделанного в штаб и провели что-то среднее между политинформацией и постановкой задачи. Выступали поочередно: новый только что назначенный командир полка капитан Бахтин, мой одногодка по окончанию летной школы, политрук и начальник разведки полка. До личного состава довели обстановку, в целом информация была полезной.
            Для обороны Таманского плацдарма немцы сосредоточили шестнадцать пехотных и кавалерийских дивизий и стянули крупные силы авиации: 4-й воздушный флот, пикирующие бомбардировщики из Туниса, истребители из Голландии, бомбардировщики из Крыма и юга Украины. Мол, это до сорока процентов люфтваффе на Восточном фронте. Именно с помощью сил  авиации немецкое командование рассчитывает сорвать новое  наступление советских войск. Добившись превосходства в воздухе, немцы уже перешли в наступление на плацдарм в районе Мысхако. Для отражения их ударов и завоевания неба необходимого для последующего нашего наступления с целью разгрома немецких войск на Таманском полуострове командование привлекает крупные сил авиации куда входит и наш полк. К двадцатому апреля  практически все авиационные части и самолеты, перебрасываемые на Северный Кавказ, а это три корпуса, должны приступить к боевым действиям. Перед истребительной авиацией ставится задача завоевать господство в воздухе и прикрыть пехоту, ну а нам, бомбардировщикам и штурмовикам: поддержать с воздуха наступление Северо-Кавказского фронта, уничтожая живую силу, артиллерию и узлы обороны противника. Задача Ил-2 - непосредственная поддержка наземных сил.
            Мы выслушали эту информацию, практически молча, все было и так понятно, предстоит крупное авиационное сражение, в небе будет жарко даже для ранней кубанской весны.
            Чувствовалось, что мы начинаем учиться воевать. Тактика взаимодействия авиации предполагала атаку целей штурмовиками только в сопровождении крупных групп истребителей, что должно было снизить наши потери. Теперь нам стоило больше опасаться огня зениток, чем охотников Люфтваффе. Впрочем, «гладко было на бумаге…», поживем, увидим. Главной проблемой нашей авиации было удаление основных аэродромов на сто пятьдесят – двести километров от линии фронта и Кавказский хребет, поэтому истребители сопровождения перевели на полевые аэродромы в район Геленджика, мы же должны были действовать с краснодарского аэродрома.
            Я принял самолет, это был двухместный штурмовик 1942 года выпуска с деревянной конструкцией крыла, до этого мне приходилось летать на крыльях с дюралюминиевой, а не с фанерной обшивкой. Что касается полезной нагрузки, то на двухместном Ил-2 никто про «сталинский наряд и не вспоминал», это еще на одноместном можно взлететь с шестью сотнями бомб, а здесь, да еще в условиях горной местности четыреста килограммов фугасок – максимум, да плюс комплект снарядов и патронов, и еще четыре РС с пусковыми установками - больше ста килограммов. С нагрузкой более четырехсот килограммов бомб я нигде не летал, ни под Сталинградом, ни под Брянском. «Ворон ворону глаз не выклюет», начальство, само делающее боевые вылеты, это понимало и перегруз не допускало. В этом плане авиация привилегированный род войск. Умираем, конечно, как и все, но, все-таки,  в окопах на переднем крае не сидим и под танки не ложимся. Кстати о танках. По дороге на Кавказ я познакомился с одним офицером танкистом, следующим с Ленинградского фронта. Разговорились, кто как воюет. Тот мне сказал, что у них есть приказ военного совета фронта под страхом трибунала запрещающий экипажу бросать поврежденный танк если он своим ходом двигаться не может, то есть: подбили тебя в атаке, сиди внутри и веди огонь «с места» до последнего. Хорошо, если атака удалась и немцев оттеснили, а если захлебнулась… На этот приказ у танкистов даже частушка сложилась, он мне ее напел, но я не запомнил, что-то там про «суку» было, наподобие: - «Вот нас вызывает особый наш отдел: - почему ты, сука, с танком не сгорел? – А я им говорю: вы меня простите, в следующем бою с танком обязательно сгорю…» Ну, нечто подобное. Он сказал, что некоторые ретивые начальники  предлагали заварить нижние люки, чтобы экипаж уж точно не смог покинуть  подбитый танк под обстрелом, но, до этого не дошло. Так что мы еще как «у бога за пазухой». Конечно, и у нас случалось разное. Были возвращения с боевых вылетов по причине «липовых» отказов техники, были и «недоштурмовки» целей. Правда случаев умышленной порчи техники при мне не встречалось, но говорят, что бывало и такое, ну «самострелы» в авиации как-то не приняты. Собственно говоря, я то почему до сих пор живу! Если над целью плотный огонь, то, стараешься избавиться от бомб и ракет в первом заходе и, «для приличия», постреляв из бортового оружия, удираешь – это и есть «недоштурмовка», выжить то хочется! Даже без огневого противодействия, само по себе: обнаружить цель и спикировать на нее с пятисот метров с выводом метрах на пятидесяти от земли - уже щекочет нервы. А когда по тебе ведут огонь из всего возможного, причем стреляют не с азартом как на охоте или в тире, а с отчаянием, на выживание, тут с каждым последующим заходом шансы уйти уменьшаются процентов на тридцать. Так что второй заход – это уже геройство, ну а те, кто пытаются долго висеть над таким салютом, остаются там навеки. Но ведь были и огненные тараны, это когда летчики, не думая о собственном спасении, направляли подбитые над полем боя, но еще управляемые машины в скопления вражеской техники. Вспомнить хотя бы поступок Вани Богачева. Сейчас, после стольких боевых вылетов страх мой притупился, нет, он не прошел совсем, просто стал чувством привычным. Когда  летишь, стараешься не думать об опасности, не рисовать в голове картин падения самолета, изуродованных людских тел, представляя в них  себя, иначе сойдешь с ума, руки ноги затрясутся, и развернешься назад хоть под трибунал! Выключаешь воображение и, на автомате контролируя ситуацию, продумываешь последующие действия необходимые для выполнения задания, тогда время идет быстро: ух, уже над целью, ух, уже пора возвращаться, времени на сентиментальные  глупости не хватает.
 
            20 апреля личный состав полка проснулся в пять утра. Битва в воздухе началась и на сегодня запланированы боевые вылеты. По разведданным немцы планируют наступление на Мысхако, наша задача нанести упреждающий удар по его атакующим порядкам.
            Я отошел на край летного поля, откуда просматривались северная  сторона Кавказских гор. Весна была ранняя, снег уже сошел, зазеленела трава. Кубань, наполненная талой водой, была холодна и полноводна. Если не обращать внимания на  глубокую грязь, характерную для весенней распутицы, кругом был природный рай. Что еще надо человеку для жизни: чистая вода, горный воздух, плодородные поля, живи – радуйся, но именно эту весеннюю идиллию  человечество решило испортить своей войной.
            Немцы планировали начать атаку в двенадцать часов дня при поддержке авиации и артиллерии. Мы участвовал в упреждающем массированном ударе. Первая группа из восьми «Илов» нашего полка,  ведомая лично капитаном Бахтиным, поднялась в воздух в одиннадцать десять с таким расчетом, чтобы быть над целями в половине двенадцатого и подавить  огневые точки и узлы управления. За ними почти сразу пошла еще одна восьмерка для нанесения удара по скоплению войск и техники в  районе высоты 397,2. Каждую из групп «Илов» сопровождало до восьми истребителей новых типов Ла-5. Я взлетел в третьей группе всего из трех Ил-2 в 12:45, когда  бои в небе приняли особое ожесточение, а плацдарм на Мысхако был скрыт в сплошном дыму и пыли. Нашей целью были немецкие позиции с  обнаруженной батареей тяжелой артиллерии на высотах, господствующих над плацдармом в окрестностях Мысхако. Шли на высоте одной тысячи метров под прикрытием всего двух истребителей, шедших сбоку нашего звена. Нужно было незаметно проскочить район воздушного сражения, и подавить артиллерию. Я шел замыкающим. При пересечении горного хребта оба «Ила» и один истребитель внезапно пошли вниз и врезались в землю. Что произошло, я не знаю, возможно, летчики попытались неудачно сеть на фюзеляжи, мне даже показалось, что они столкнулись в воздухе. Второй истребитель сопровождения развернулся обратно, возможно рассчитывая, что я последую его примеру. Как бы там ни было, но наш самолет остался над Кавказским хребтом в гордом одиночестве. Я имел полное право вернуться, но решил продолжить полет. Пройдя вдоль какого-то ущелья,  я выскочил южнее Крымской на шоссе Краснодар - Новороссийск, благо погода позволяла, и вдоль дороги  вышел в район Новороссийска. Задание с минимальным прикрытием планировалось в расчете на то, что к моменту прибытия нашего звена в район цели в небе будет множество советских самолетов ведущих схватку с немцами. К моему удивлению самолетов в небе не оказалось, возможно, я вышел в район цели в тот момент, когда первые ударные группы штурмовиков и прикрывавшие их истребители ушли домой, и немцы также пошли на аэродромы. Я прошелся над высотами между городом занятым немцами и плацдармом с нашим десантом, сделал круг, координаты высоты с обнаруженной батареей я знал, но фрицы успели замаскировать позиции. Наконец немцы сами обнаружили себя огнем с земли. Увидев артиллерийские тягачи, я спикировал с высоты километр на прикрытое срезанными деревцами орудие, пустив в ход 132-мм РСы, а на выходе из пикирования, когда цель накрылась капотом и фугасные бомбы. Зная, что накрыл артиллерийскую установку, я потянул ручку на себя, в этот момент почувствовался глухой удар в носу самолета, «Ил» налетел на некое препятствие и двигатель замолчал. Не просто заработал с перебоями или потерей мощности, а замолчал совсем. В наступившей тишине слышалась стрельба с земли, запахло маслом, но огня не было. В такие минуты принято говорить, что перед глазами проходит вся жизнь, вспоминается дом и родные. Мысль, пронесшаяся в моей голове, была банальной и примитивной: - каюк, сбили! Надо отворачивать в сторону своих, используя энергию, полученную пикированием, пока есть скорость - тянуть на  плацдарм. Я довернул в сторону Мысхако, земля приближалась быстро, впереди показалась сравнительно ровная площадка. Кричу стрелку: - Андрей держись, сейчас будет жестко! Сам инстинктивно поджимаю ноги, стараясь упереться ими  в приборную доску, а руками упираюсь в фонарь. Снизив скорость, мы грохнулись «на пузо» посреди поля, правое крыло зацепилось за неровность, самолет развернуло, оторвав правую плоскость от центроплана.  «Ил» остановился. Открываю не заклинивший фонарь, но самолет не покидаю, огня, гари или дыма нет, от опасных боеприпасов мы избавились.  Кричу стрелку: - Ты как, жив? Андрей стонет, его чуть не выбросило из кабины, он ушиб левую ногу, и в момент разворота он ударился головой о УБТ, кровь идет, но травма не сильная, больше беспокоят  шейные позвонки, травмированные резким рывком головы, но он жив и в сознании. Оцениваю ситуацию, стараясь рассуждать вслух, подбадривая Андрея. - Мы сели на нейтральной полосе более чем в двухстах метрах от расположения немцев и около двух с половиной километрах от позиций нашей десантной группы. Немцы к нам пока не спешат, наверное, думают, что экипаж погиб или ранен. Если сейчас покинем самолет, выдадим себя и окажемся под огнем. В корпусе мы хоть в частичной безопасности. А сам думаю: это я в бронекорпусе, а стрелок – нет. Пока будем сидеть, не высовываясь и наблюдать за немцами. Если пойдут к нам малой группой, накроем их огнем УБТ, пулемет у нас есть. Конечно, если откроют огонь из артиллерии, нам хана, тогда поползем в сторону своих.
            Оставив в кабине орущую Ваську, стараюсь незаметно, с противоположной от немцев стороны, пробраться к Андрею с аптечкой, перевязываю ему голову  и помогаю перейти ко мне в бронекорпус. Немцы заметили движение и начали стрельбу, но группу к нам не послали. Может  немцам, чье наступление было сорвано сегодняшними ударами, было не до упавшего самолета, может,  думали, что заберут нас после наступления. В голове крутится: неужели плен. На мне новая недавно полученная форма с лейтенантскими погонами, на груди орден Красной Звезды. Нас предупреждали: с наградами не летать. Возникла  мысль сорвать и закопать орден, но я быстро смог взять себя в руки и успокоится. Глубоко дышу и думаю: чему быть, того не миновать.
            Один снаряд упавший недалеко от «Ила»  взбороздил землю и вызвал повторный взрыв. Так вот почему немцы не посылают к нам солдат, подходы к батареи заминированы. Мы просидели в самолете до сумерек. В темноте мы выбрались из своих укрытий и, медленно пригибаясь, пошли в сторону своих. Идти по минному полю в полной темноте – такого ужаса я не испытывал никогда, ни во сне, ни в детстве, ни во взрослой жизни. К тому же на подходе к Мысхако нас запросто могли шлепнуть свои. С правой стороны в сумке висит Васька, с левой стороны опирается на меня Андрей, крадемся по изрезанным холмам спускающимся к морю и думаем, что каждый следующий шаг может быть роковым. Но мы оказались везунчиками, каким то чудом доковыляв до десантников уже после полночи.
            Окрик:  - Стой, кто идет! – показался нам волшебной музыкой, и мы хором закричали, не стреляйте, свои, сбитые летчики! Казалось, кричала даже Васька. Нас провели в какое-то подземное укрепление, где с нами побеседовал капитан – начальник отряда десантников на Малой земле, как именовали Мысхако его защитники.
            Выслушав наш рассказ, капитан еще раз переспросил с удивлением:
            – Ну, ребята, неужели дошли по минному полю без саперов? Если летчики, то молодцы, ваш брат сегодня фашисту здорово показал, на наших глазах все было. Потчевать вас сильно нечем, со снабжением у нас туго, но по пятьдесят граммов спирта налью и с переброской на большую землю организую, а там пусть с вами разбираются, летчики вы или диверсанты… Немцы с моря нас блокируют и днем и ночью, но в темноте можно пробраться на мотоботе в Геленджик.
            Весь следующий день мы отсиживались в скальных траншеях  под артиллерийским обстрелом противника, в том числе и под огнем той самой  батареи, которую атаковали вчера. Наблюдали несколько воздушных боев между истребителями и одну бомбардировку «лаптежников». Плацдарм, занятый десантниками, представлял полоску прибрежной земли вдающейся в берег на длину до пяти километров, а может и более. Земля была изрыта траншеями, имеющими наблюдательные пункты, оборудованные огневые точки и подземные склады. Стало понятно, как отряду морской пехоты в несколько сотен человек удавалось держать оборону уже два месяца. Масштаб саперных работ проведенных под огнем противника  впечатлял. Мужество защитников вызывало восхищение.
            С наступлением темноты, когда Новороссийск бомбила наша авиация, меня, Андрея и еще четверых раненых вывезли на катере на два километра от берега и пересадили в небольшой транспорт, доставивший защитникам грузы. Я не представляю, как моряки ориентировались в полной темноте под угрозой напороться на мину. На транспорте нас отвезли в Геленжик, и двадцать третьего апреля мы вернулись на свой кубанский аэродром. В результате того вылета мы потеряли три штурмовика и один истребитель. Два человека погибли, остальные были направлены в госпиталь. С Андреем все обошлось.
 
            24 апреля с рассветом участвуем в первой волне штурмовиков, атакуем артиллерийские батареи и пехоту противника на высотах северо-западнее Новороссийска. 7:30 утра, еще дымка, нижний край облачности всего на шестистах метрах. Наша группа: шесть Ил-2 под прикрытием всего двух истребителей. Основной удар готовится на середину дня, тогда и будет жарко. В группе есть неопытные пилоты, меня, после недавних потерь личного состава полка,  так и назначили командиром звена. При подлете к горам еще в наборе попали в сильную облачность, лучше бы вернуться, но командир принял решение пробиваться.  Поднялись на одну тысячу пятисот метров идем над облаками, истребители еще выше над нами. Дошли до окрестностей Новороссийска, где облачность почти рассеялась, и начали штурмовку  сосредоточения войск и артиллерийской батареи. Немцы открыли ответный огонь. Мы рассредоточились и стали клевать их позиции заход за заходом. Мне сразу не удалось выбрать цель. В первом заходе я прошел на бреющем, осмотрелся, набрал высоту и с разворота атаковал батарею. Сделал сброс бомб, судя по всему, они легли правее цели. Еще один заход, пристрелочная очередь и залп РС по орудию. Тяну ручку, Андрей кричит что попали, еще один заход. Так, зависнув над высотами, мы сделали по четыре захода, устроив немцам настоящую баню. Выйдя из зоны зенитного огня, мы повернули на Краснодар, стараясь держаться от моря как можно дальше, обычно оттуда появлялись истребители противника. Наш самолет поврежден не был, наверное, этого нельзя было сказать о товарищах. Шли медленно, высоту набирали с трудом. Над горами опять попали в плотную облачность. Я летел замыкающим и наблюдал, как все пять машин, не набрав нужной высоты и потеряв ориентировку, шли на жесткую посадку в горах. Мне с трудом удалось набрать два километра и перескочить хребет. На аэродром вернулись только мы и истребители. Обидно, что остальные «Илы» просто упали на обратном пути. Их потом нашли. Потери экипажей составили четыре человека, остальные вернулись в часть или попали в госпиталь. Несколько дней мы не летали, разбирались, в чем причина дикой аварийности.
 
            29 апреля полк возобновили действия, получили задание: уничтожить немецкий аэродром, расположенный в семидесяти пяти километрах от Новороссийска. Ночью наши бомбардировщики уже нанесли удар по вражескому аэродрому, но результаты ночной операции не известны, вот нам и поручили подчистить утром то, что осталось от ночников. День обещает быть безоблачным. Нас собрали перед флагом полка, провели быструю политработу о том, на сколько важны удары по прифронтовым аэродромам для снижения активности вражеской авиации и через двадцать минут мы уже сидели в кабинах.
            Поднялись в воздух в 8:15 в сопровождении всего пары истребителей. Рассчитывали подойти незаметно, подавить зенитки, не дав подняться самолетам.  Основные силы авиации должны были оказывать авиационную поддержку нашему наступлению в районе станицы Крымская и наносить удары по другим аэродромам.
             Мы пошли вдоль разбитой сельской дороги на высоте один километр. Проскочили полосу вражеской обороны, немцы, конечно, сообщили своим, и еще на подлете к аэродрому нас встретило не менее двух пар фашистских истребителей. Истребители сопровождения, вызвав помощь, попытались отсечь немцев от штурмовиков, но перевес был не в нашу пользу и «Мессершмитты» набросились на «Илы» сразу сбив одного.  Оценив обстановку я понял, что помощь может и не успеть. Ответным огнем был сбит «худой», затем упал еще один Ил-2. Оставшаяся тройка штурмовиков и один истребитель попробовали стать в круг. Я дал полный газ и проскочил вперед, оказавшись впереди группы прямо над аэродромом. Зенитки стреляли как сумасшедшие. Плюнув на страх, уверенный, что все обойдется, я увидел три самолета, поставленных на стоянке достаточно тесно, возможно их готовили к взлету,  для немцев это было большой ошибкой. Спикировав на стоянку, я сбросил все четыре ФАБ-100 с таким расчетом, чтобы попытаться попасть по центральному, а значит, и повредить остальные.
            – Попали, попали! – кричит стрелок, в его голосе страх перемешен с торжеством: накрыли сразу всех. Ухожу в сторону,  чтобы оценить обстановку. Оставшиеся штурмовики прорвались к аэродрому и начали свою атаку, значит я не один! Разворачиваюсь и намечаю зенитное орудие, атакую, выпуская РСы, наблюдаю разбегающуюся обслугу, другие зенитки отвечают огнем.  В этот момент чувствую не сильный удар за кабиной, там, где сидит мой стрелок, может быть ближе к хвосту. Покидаю зону огня, самолет управляем, осматриваюсь, в небе уже появились наши истребители, оттесняя немцев, но где моя группа, никого. Андрей молчит, впрочем, он не говорливый. Иду домой, лететь достаточно долго, стараюсь обойти зону, где начались наиболее интенсивные воздушные бои. Над предгорьем чуть не сталкиваюсь со стаей белых, почти серебряных птиц, может чайки. Сажусь на аэродром. Выскакиваю из кабины, у хвостовой части «Ила» уже столпился техсостав и летчики, не задействованные в вылетах. Что такое, у меня незначительно поврежден киль и руль поворота, но главное другое: Андрей сидит на ремнях, неестественно завалив голову на бок, да он же мертвый! Осколок зенитного снаряда прошил ему грудь, вся кабина залита кровью. Бронекорпус спас меня, но открытая кабина стрелка не защитила его от летящей гибели. Это первый член моего экипажа, потерянный на войне. Не прошло и десяти дней как мы чуть не погибли, посадив подбитый самолет на фюзеляж на вражеской территории, и теперь, дав короткую отсрочку, смерть забрала его. Земля пухом! Васька, как талисман хранила только меня – своего непосредственного хозяина. О чем я думаю, какой бред! Ни пара истребителей, ни пятерка «Илов» на аэродром не вернулись. Я уверен, что группа сбила не менее трех истребителей противника, не считая нанесенного на земле урона.
 
            К тридцатому апреля в полку осталось семь  исправных  боеготовых самолетов, и мы временно прекратили боевые вылеты. Приобретенный опыт был колоссальным. Мастерами штурмовых ударов стали: капитан Бахтин, старший лейтенант Тавадзе, спокойный и хладнокровный крепкий двадцатитрехлетний деревенский парень из-под Смоленска Ваня Воробьев – прозванный «Воробушком». Все они получили очередные звания и следующие командные должности. Я остался лейтенантом командиром звена, наверное, потому что вылеты, в которых довелось мне участвовать, были самыми трагичными по числу потерь.
            Воспользовавшись передышкой, вызванной получением пополнения и новой матчасти, мы могли на какое то время расслабиться. После боевых вылетов нам выдавали по триста граммов сухого разливного кавказского вина, даже тем, кто в этот день не летал. Но что такое для человека, находящегося в постоянном нервном напряжении стакан или чуть больше «сухарика», поэтому мы нашли  в Краснодаре магазин, куда завезли вино в стеклянной таре и каждый день бегали, считай в самоволку, покупали по бутылочки, больше не отпускали в одни руки, и часто просиживали потом в лесочке рядом с аэродромом, рассуждая: как будем жить после войны. Однажды, грузин Давид Тавадзе, смог раздобыть у горцев целого барана и устроил нам настоящий пир с вином и жареным мясом. Интересно как на войне происходит: смена он горя к радости. Недавно стольких товарищей похоронили, и боль утрат искренняя, но уже хочется наслаждаться жизнью. И правильно, мало ли кто следующий!
            Поступило небольшое пополнение личным составом.  Как командир звена я попытался наладить обучение новых пилотов. С четвертого мая полк возобновил вылеты, но Бахтин постоянно назначал меня дежурным по старту и летать не давал. В откровенном разговоре он признался:
            – Слушай, за тобой в полку закрепилась дурная слава, ты уж извини. Летчики откровенничают: кто с тобой в бой полетит, обратно не возвращаются, тебе даже прозвище дали: «Могильщик».
            – Так в чем моя вина – краснею, группы эти я не водил, шел всегда или в центре или замыкающим. Летчики бились по неопытности или по невезению. Да и меня ведь сбивали.
Просто налет у меня на «Иле» больше чем у других лейтенантов, машину я лучше чувствую, не теряюсь, потому и выхожу сухим, да каким сухим, вон Андрюшку похоронили.
            – Вот и я говорю – продолжил комполка, пока отработаешь слетанность со своим звеном над аэродромом, а дальше посмотрим. Обстановка стабилизируется, Крымскую взяли, от Мысхако фрицев отбросили. Пока справляемся, да и самолетов не хватает. Получим новые – будешь летать.
            – Раз в полку летчики меня боятся, то это не жизнь. Передайте мое звено «Воробушку», он парень толковый, а мне оформите перевод.
            – А что, это мысль – подхватил Бахтин: только я тебе перевод не в другую часть, а в Военно-воздушную академию оформлю. Окончишь шестимесячный ускоренный курс, получишь старшего лейтенанта и к зиме вернешься в полк командиром эскадрильи.
            Возражать я не стал, так как перевод в академию давал мне возможность на короткий срок заехать домой, а кто же на войне не мечтает об этом.
 
            В начале июня фронт на Кубани стабилизировался и обе стороны перешли к обороне, так и не выполнив поставленные весной задачи. Командир сдержал слово, направив меня в академию командно-штурманского состава в город Чкалов, по пути на три дня я заехал домой, где с большой радостью и волнением узнал, что супруга моя беременна, не зря были наши усилия двухмесячной давности. Я бы так и остался дома, если бы не угроза попасть под суд за дезертирство.
 
            К средине июля прибыл в Чкалов в академию, но получилось как в том анекдоте: «про хорошую и плохую новость одновременно». Начальником академии был тот самый дальневосточный штабист, невзлюбивший меня еще при довоенной проверке. Звали его Яков Степанович, и он меня узнал. Поговорили с ним вроде душевно. Он рассказал, что в сорок первом в должности начальника штаба ВВС Юго-Западного фронта попал в окружение, прорвался с карабином в руках в группе пограничников, был ранен и оставлен в деревне. Затем сорок пять суток в крестьянской одежде оборванный и изможденный с оторванным первым листом партбилета в подкладке ботинка выходил из окружения. Выпавшие испытания уж ни как не лишили Якова Степановича принципиальности. Именно он подготовил проект штрафных эскадрилий в ВВС РККА. Запал я ему в душу как «не идейный». Конечно отправлять меня в штрафбат было не за что, но и оставлять в академии «не коммуниста» было не «по-советски». Новый начальник не веровал в мое идейное исправление, не смотря на орден и послужной список. В откровенном разговоре мы заключили что-то вроде пари: если я проявлю себя, должным образом, еще в каком-нибудь пекле и, естественно, останусь жив, то он пересмотрит свое мнение, и милости просим в академию, да и заявление в кандидаты написать следовало. Ну а где сейчас ожидалось наибольшее пекло? Исходя из сведений начальника академии – под Курском, где немцы готовили очередное летнее наступление, туда направлялись многие выпускники.
            Попал я в 218-й штурмовой авиационный полк, переведенный в марте с Брянского фронта  в состав 299 ШАД 16-й ВА. Прибыл как командировочный из академии вначале в штаб дивизии, где удалось мне увидеть и полковника Крупского – командира 299 ШАД и командира своего полка – майора Лысенко. С ним, и еще с  летчиком Хрюкиным возвращающимся в полк из госпиталя, и с восемнадцатилетним стрелком-радистом Наумом только что окончившим школу воздушных стрелков и попавшим под Курск мы поехали на полковой аэродром. В дорожном разговоре майор обмолвился,  что под Курском собраны крупные силы нашей авиации, только Ил-2 в дивизии насчитывается сто пятьдесят единиц. Может быть, информация и была секретной, но комполка, вообще много возбужденно шутил, как человек получивший сведения о предстоящей ответственной и опасной работе и старающийся бравадой заглушить собственное беспокойство. Николай Калистратович, так звали командира, сходу пообещал взять Наума в стрелки к себе, а Хрюкина и меня поселить вместе. Шутил по поводу неразлучной со мной Васьки – первой авиационной кошки, расспрашивал о прошлых эпизодах и личном. Так, общаясь, мы прибыли на полевой аэродром, где нас разместили в хорошо оборудованных землянках. Утром, приняв летний душ и позавтракав, зачисленные по эскадрильям мы начали знакомство с личным составом и техникой.
            Ил-2, на котором мне придется воевать, стоял накрытый сеткой и еловыми ветками на краю летного поля. Камуфлированный оливково-зелеными пятнами свежей краски, он говорил всем видом: «хозяин, береги меня, я новенький». На  крыле на датчике Пито техник сушил только что выстиранную пилотку, что вызвало во мне бурю негодования. Показав техсоставу, что летчик я серьезный и беспорядка не допущу, я стал осматривать самолет. Мой Ил-2 был самым последним типом, выпущенным  Куйбышевским заводом № 1. На нем стоял форсированный мотор, развивающий мощность до одной тысячи семьсот двадцати лошадиных сил, а вот задняя часть фюзеляжа и консоли крыла оставались деревянные. На алюминиевых крыльях я только в сорок первом – сорок втором летал. Кабина стрелка все также не была защищена корпусной броней, зато «Ил» имел легкие фибровые бензобаки, выдерживающие пулевые повреждения. Я обратил внимание на необычную небольшую стреловидность крыла, призванную слегка сместить центровку самолета вперед, чего не было на первых двухместных «Илах», а также на установку амортизационной пружины на ручке управления, теперь брось ручку и она станет нейтрально. Все эти изменения должны были сделать самолет продольно устойчивым. Из вооружения остались две пушки, два пулемета, защитный УБ. На подвесках можно было нести до четырех РС. Бомбовая нагрузка документально была увеличена до четырехсот или даже шестисот килограммов, но мы по старинке боялись загружать более двухсот килограммов фугасок. Приняв самолет, в течение последующей недели я сделал несколько вылетов на слетанность в зоне аэродрома и приступил к изучению района полетов и возможных боевых действий. Мы находились почти в центре двухсот километрового выступа образовавшегося в результате наступлений: нашего зимнего на Курск и немецкого на Восточную Украину. С севера и юга были немцы, способные нанести удар и окружить Курск клиньями, но Вермахт медлил, и советские войска успели создать эшелонированную оборону из траншей и минных полей.  Основной полковой аэродром находился на удалении в семьдесят километров от ближайшей линии фронта. Наше положение было очень выгодным, так как позволяло без аэродромов подскока действовать как на орловско-курском, так и на белгород-харьковском направлениях. Пока на фронте все было тихо.
            3 июля Лысенко, прибывший из штаба дивизии, собрал командиров эскадрильи, а те, в свою очередь, личный состав. Нам сообщили, что в ближайшие дни возможны удары противника с разных направлений, наша задача: нарушить сосредоточение вражеских войск в период занятия им исходного для наступления положения, а затем: уничтожать танки, артиллерию и мотопехоту. Теперь понятно, для чего нас собрали под Курском, педантичные немцы, верные своим традициях готовят большое летнее наступление.
            Получив разведсведения о положении неприятеля, мы в тот же день начали готовиться к боевым вылетам, а лететь надо было уже завтра утром.
 
            04 июля в половине шестого утра эскадрилья в составе шести самолетов поднялась в воздух для штурмовки вражеской  артиллерии, выдвинутой в район Змиевки южнее Орла. Судя по всему, противник выдвигал орудия батарей ближе к фронту, готовясь к артиллерийскому удару. Налет должен был стать для немцев неожиданностью, поэтому шли под прикрытием  всего пары истребителей на высоте двести метров. Истребители специально отстали и набрали несколько километров высоты, но не теряли группу из видимости. Под нами раскинулись просторы Среднерусской возвышенности. Над фронтом затишье и поэтому утренний полет однообразен. Я лечу и думаю, сколько же мне пришлось выучить районов за эту войну: Белоруссия, Кубань, Волга и Дон, Брянск, теперь Курск и Орел, и везде - ориентиры, подходы, аэродромы. Летная жизнь конечно не работа в конторе, но путешественником я стал больше по принуждению, а не по доброй воле. Новый самолет послушен и устойчив. Стрелок Константин что-то поет в своей кабине, наверное, пытаясь заглушить естественный страх, он из пополнения после Троицкой школы, как и  восемнадцатилетний Наум, с которым я познакомился по пути в часть. Впрочем, какой страх в их годы, в восемнадцать лет я сам мало чего боялся, вся жизнь впереди, а опасности должны пройти стороной. Со мной неразлучная Васька. Я мог бы вполне оставить ее в землянке дожидаться возвращения хозяина, но брать в полет кошку уже стало традицией, да и я ведь еще живой, впрочем, почему «еще».  Трудно сказать что это: действительно языческая вера в оберег зверька с девятью жизнями или беспокойство о ее судьбе: ну ладно, меня убьют, так и бог с ней, а если собьют, плен, госпиталь, и так далее, кому нужно покалеченное животное. Нет, мы теперь с ней надолго, навсегда. Только бы ходить начала, надоели проблемы с ее туалетом и мытьем. Народ смеется: ты с ней как с дитем малым. А я отвечаю: у меня одна уж дочка почти взрослая, а про беременность жены молчу, пусть родит, тогда и порадуюсь. Ух, и напьемся, уж найду, что выставить товарищам.
            Мои размышления прервала команда командира: вижу батарею на десять часов, атаковать с горизонтального полета.
            Смотрю на окраине чахлого лесочка «фрицы» выкатили орудия и какое-то оборудование, рядом несколько танков или бронемашин. Сделали по три захода, выбирая цели. В первом: я смазал, сбросив бомбы в поле, во втором: удачно попал в танк, когда зашел на третий: немцы опомнились и организовали дружный заградительный огонь. Несколько пуль или осколков, а может, и снаряд повредили левую плоскость. Я вышел из атаки и стал ждать группу. Пошли обратно, один «Ил» был заметно поврежден и оставлял черный след. Мой самолет летел, опираясь на невидимый воздух подраненным крылом, и небо не подвело, не сбросило рукотворную птицу на пыльную землю в лапы врага. Удостоверившись, что самолет устойчив и управляем, на обратном пути я атаковал случайно обнаруженную  колонну грузовых машин противника, двигающихся в сторону наших войск. Атака получилась внезапной и удачной, машины с пехотой шедшие в одну линию по проселочной дороге не успели рассредоточиться, в первом же заходе вдоль колонны я постарался максимально использовать оставшийся боезапас и устроил огненный салют сразу из нескольких грузовиков. Наблюдая, как разбегается во все стороны личный состав Вермахта, я еще раз атаковал, а затем догнал ушедшую эскадрилью. Уже над территорией курского выступа подбитый и заметно отставший Ил совершил вынужденную посадку с убранными шасси на ровном поле. Мы пошли дальше, но один из летчиков решил вернуться и сесть рядом с товарищами на шасси, чтобы забрать севших на вынужденную. В этот не было никакой необходимости, «Ил» находился на нашей территории и экипаж рано или поздно вернулся бы в часть. Ошибка получилась роковой, поле не было идеально ровным. В результате, люди в севшем без шасси самолете остались живы, а  второй Ил-2 разбился и  стрелок получивший ранения при посадке умер на следующий день. Были потеряны два самолета.
            Отчитываясь по результатам налета, я доложил, что лично уничтожил одну артиллерийскую установку и семь автомашин.
 
            Весь день техники колдовали над самолетом. Утром следующего дня немцы начали наступление. Впрочем, уже ночью слышалась артиллерийская канонада, также должны были работать наши ночные бомбардировщики по аэродромам противника. Мы вылетели в то же время, как и вчера приблизительно через пол часа после начала германского наступления. Наносим удар по мотомеханизированным войскам и артиллерии немцев, подтягивающимся в район Глазуновки. Наше  звено из четырех Илов прикрывает целая эскадрилья истребителей, их штук восемь не меньше.
            Утро как две капли воды похожее на вчерашнее: раннее, ясное с высокими редкими облаками. Утро – хорошее время дня чтобы начинать нечто серьезное или интересное, ведь впереди еще целый день. Но на войне утро – это начало активных боевых действий, конечно, если вы не в ночной авиации, и оно может стать последним и станет таковым для многих солдат этой войны. Наступающая ночь – это период успокоения: все, на сегодня отвоевались, а если можем так говорить, значит, живы и как минимум, проживем еще одну ночь! Нет, на войне утро не радует. Впрочем, как говорят японцы: хорошее утро, чтобы умереть!
            Как раз, когда я об этом подумал, нас атаковали истребители. Я понял это по начавшему стрелять хвостовому пулемету, молодец Костя, не спит. Проскочивший вперед немец попытался атаковать летевший впереди нас «Ил». Огнем пулеметов мне удалось отогнать немца в сторону. Мы стали в оборонительный круг, а наше прикрытие связало их боем. Немцы оказались настырные, судя по всему, имели строгую команду не дать штурмовикам  нанести удар по войскам и техники. Мы пытались маневрировать, но  были оттеснены от Глазуновки. Высоты орловского плацдарма  обеспечили немцам скрытый подход подкреплений из глубины. Запутавшись в  дорогах и не обнаружив германских резервов чтобы избежать потерь,  мы вынуждены были вернуться обратно. Пересекая фронт, увидели немецкую атаку, противник, встречая ожесточенное сопротивление советской обороны, уже продвинулся на несколько километров. Когда мы шли в район Глазуновки, наступления еще не было. Линия фронта сдвинулась, и наносить удар по переднему краю, не зная точного положения наших частей, было рискованно. Мы возвратились на аэродром без потерь. Наше прикрытие заявило о четырех сбитых фрицах. Днем по нашим упущенным целям нанесли удар несколько эскадрилий «Бостонов». По сведениям соседей  немецкие истребители устроили им жесткий прием, сбив или повредив от одного до трех бомбардировщиков и это не смотря на сильное прикрытие. Думаю, останься мы дольше, нас бы размазали Мессершмитты и Фокке-Вульфы.
 
            Разобрали вылет, пока механики заправляли и проверяли самолеты, приняли «на орехи» за невыполненное задание и тут же получили новое распоряжение:  нанести удар по скоплению войск и техники противника в районе Ржавце. Вылетели средь ясного дня в 12:45 без прикрытия  на самоубийство. Считай, нас как штрафников отправили. Думаю, правильно, что только четверкой, пошли бы полком, весь полк оставили. Надежда только проскочить низко.  Вышли на бреющем, увидели скопление танков, ушли в сторону, резко развернулись с набором высоты и начали атаку плотным строем. Немцы оказали сильное противодействие зенитным огнем, наш «Ил» повредили, на этот раз, задев правую плоскость. Начала травить пневматическая система. Давление в баллоне выпуска закрылков и шасси упало до 50 атмосфер. Израсходовав боезапас, повернули в сторону Харькова, а затем, маневром на высоте двести метров, стали возвращаться. Пересекли поле боя, перед нашими инженерными заграждениями скопилось множество танков противника, немцы атакуют крупными силами, подтягивают резервы. Внизу пыль, огонь, пожары, драка начинается не хуже Сталинградской. Это может показаться странным, но все штурмовики благополучно вернулись домой.
 
            7 июля в 10:30 утра вылетаем для удара по скоплениям танков и автомашин в районе населенного пункта Степь. Немцы развернули наступление на Поныри, продвинувшись более чем на четыре километра. Уничтожив немецкие подкрепления, мы  поддержим обороняющие войска. Впрочем, звено из четырех «Илов» вряд ли сможет сокрушить противника, вместе с нами работают несколько эскадрилий бомбардировщиков, наша задача подчистить их работу. Нас должны сопровождать две пары новых советских истребителей Ла-5.
            Над полем боя мы столкнулись сильным противодействием и атаками истребителей. Мне удалось с первого захода  уничтожить одну автомашину, на выходе из пикирования я почувствовал удар в хвостовой части. Недоброе предчувствие закралось в сердце.  Даже сквозь шум мотора и выстрелы я  услышал, как хрипит мой стрелок. Прежде чем истребители смогли связать немцев боем, наше звено вынужденно разделилось, одной паре удалось повернуть на юг, нас же немцы стали теснить в сторону Орла. Ситуация складывалась очень плохо. Идя вдоль Оки, мы пересекли Кромы, дальше был Орел, где нас бы сбили на сто процентов. Впереди летящий Ил-2 был атакован истребителем и сбит, но огнем хвостового пулемета стрелок успел повредить  истребитель немца. Тот, не выходя из пикирования, ушел в землю рядом с упавшим «Илом». Товарищи погибли, но благодаря их самоотверженности я остался без преследователя. Постепенно уходя от Орла влево, я решил пройти так еще некоторое расстояние, чтобы убедиться, что за мной не летит напарник сбитого немца. Так я вышел в район Нарышкино. Развернувшись на юг, я с удивлением обнаружил, что по железной дороге Брянск – Орел следует поезд. Я подошел ближе и насчитал не менее одиннадцати грузопассажирских вагонов, в каких обычно перевозят личный состав. Наверное, во мне пробудился  инстинкт охотника, чего за собой ранее я не замечал. Боезапас из снарядов, пуль и РСов был почти не израсходован и я решился атаковать. Выстроив заход с наиболее удачного ракурса по ходу состава, я сделал два захода, расстреляв поезд из всего, что было на борту. Кроме вагонов, я попал в котел паровоза, так как состав остановился, и из него стали выбегать люди. Если бы сейчас появился хоть один немецкий истребитель, я был бы немедленно сбит. С другой стороны для немцев было большой самонадеянностью заниматься железнодорожными перевозками в орловском направлении среди белого дня, хотя и ночью можно было попасть под удар бомбардировщиков. Считая, что отомстил сполна, я быстро развернулся, не дожидаясь пока немцы вызовут истребители, и пошел на аэродром.
            Мне удалось вернуться на аэродром  с телом Кости. Стрелок был тяжело ранен и истек кровью еще в воздухе, я бы все равно не успел привести его живым. Незащищенная кабина  убивала уже второго молодого парня в моем маленьком экипаже. Ему было всего восемнадцать. В таких случаях принято говорить: погиб еще нецелованным.
            Другая пара вернулись раньше нас, так что сегодня мы потеряли один самолет и троих человек, сбив истребитель. О собственных результатах  вылета и о поезде я конечно доложил. Доказательств у меня никаких не было, оставалось разве что надеяться на доклад разведки.  Это был мой тридцать первый боевой вылет и согласно Приказу о порядке награждения я мог рассчитывать ни много, ни мало как на Героя даже и без поезда. Командир действительно подал представление о награждении. Я попросил, чтобы и Костю посмертно представили к награде.
 
            8 июля нам поставили задачу нанести дневной удар по аэродрому в районе Орла. Задача, мягко говоря, неприятная. Сегодня воскресенье – заслуженный день отдыха, и еще: пока наши истребители не завоевали господства в воздухе – дневные вылеты за линию фронта чреваты большими потерями. До сих пор наши действия носили эпизодический характер, а атакой аэродромов врага занималась ночная дальняя авиация, не считая массированного удара «Илами» аэродромов харьковского аэроузла 5 июля. Разведка сообщает, что на аэродромах вокруг Орла и Карачева могут появиться фашистские бомбардировщики, якобы немцы переводят их ближе к линии фронта.
            Для выполнения задания привлекли шесть Ил-2 и восемь истребителей прикрытия. Взлетели в 12:45. Я лечу с Наумом., его временно назначили в мой экипаж. Он парень разумный не по годам и дело свое стрелковое знает. До пересечения линии соприкосновения ничего необычного не было. Мы летели на высоте двести метров, истребители разбились на два звена, одно патрулировало над нами, другое ушло вперед расчищать воздух. Надо было проскочить между истребителями противника. Поэтому маршрут был проложен чуть в стороне от Ольховатки и Понырей, где сейчас немецкие танки атаковали наши позиции. При обходе зоны боевых действий левее, восточнее мы наблюдали район сражения затянутый дымом от огня пожаров, видели разрывы артиллерийских снарядов, какую то горящую технику. Поля кругом были вспаханы бомбами. Первая группа истребителей сопровождения тут же была атакована немцами, но оставшаяся четверка продолжала патрулировать воздушное пространство над штурмовиками. Подошли к аэродрому и произвели атаку «с хода». Я ожидал, что нас встретят группы «Мессершмиттов» или «Фокке-Вульфов», но видимо в момент нашего действия немцы  находились в воздухе на иных заданиях, мне показалось, что и зенитная артиллерия была малочисленна и не смогла противопоставить сильный огонь. Накрыв зенитный расчет четырьмя ФАБами, я, сделав левый боевой разворот, а затем, переложив ручку в верхней точке, с правым креном спикировал второй раз, чуть не столкнувшись с другим «Илом» выходящим из атаки с набором. Я пытался обнаружить вражеские самолеты, на краю летного поля я заметил лишь несколько замаскированных небольших машин, скорее всего истребителей. Не найдя самолетов, эскадрилья зависла над аэродромом как на полигоне, уничтожая ПВО, цистерны с горючим и технические строения. Налет получился импровизированным. Сделав по три – четыре захода рискованно снижаясь метров до двадцати, эскадрилья начала собираться для возвращения по замысловатому пути. Когда все самолеты заняли свои места в строю, я заметил что нас пятеро. В этот момент над группой пролетел и ушел в сторону наш истребитель, из мотора вырывался огонь, где остальное сопровождение? В эфире слышались крики, переходящие в отборный мат. Я понял, что истребители смогли связать немцев боем, не подпустив к «Илам». Нам удалось проскочить, не будучи атакованными, потеряв  штурмовик, как он был сбит, никто не видел, экипаж записали пропавшими без вести, мы сели на свой аэродром, из восьми истребителей после воздушного боя вернулся один.
 
            На следующий день после завтрака нам доводят порядок боевых вылетов на сегодня. Задействован весь полк. Я лечу после обеда в составе звена в район железнодорожной станции Поныри,  где танки немцев пытаются обойти наши позиции. У меня есть немного времени, и я развлекаюсь с Васькой, подкармливая ее копченой колбаской из розданного сухого пайка. Мысли невольно возвращаются к предстоящему заданию. Там, в районе Понырей сейчас идет бой,  бой яростный и кровавый, это видели мы вчера, впрочем, по доводимой до нас информации немцы повсеместно переходят к обороне. Силенок у них явно не хватает, может, сделаем второй Сталинград. Это все рассуждения ни о чем, а что сегодня: погода ухудшается, дымка и облачность на высоте менее километра. В таких условиях и с учетом быстро меняющейся обстановки не попасть бы по своим. С утра  большая группа штурмовиков имея ложную информацию о положении войск, ошибочно атаковали боевые порядки нашей стрелковой дивизии, полетят головы. Впрочем, пусть об этом думают командиры. Команда собраться на предполетную подготовку, оставляю кошку на попечения техников и иду в импровизированный штаб эскадрильи.
            Вылетели в 15:15 четырьмя Ил-2 и двумя парами истребителей. Сегодня четырнадцать самолетов нашего полка возглавляемые майором Лысенко под прикрытием Ла-5 уже вылетали на штурмовку танков и живой силы в район Понырей. При подходе к цели «Лавочкины» были связаны боем шестью ФВ-190, а штурмовики подверглись атаки еще восьми «Фокке-Вульфов». О выполнении задания нечего было и думать. «Илы» встали в оборонительный круг, постепенно смещаясь на свою территорию. В результате боя группа Лысенко потерь не имела, заявив о трех сбитых самолетах противника. Но на поле боя мы не помогли, поэтому решили в следующем вылете действовать меньшим числом в расчете, что проскочим.
            Своего комполка мы уважали, майор сам был мастером штурмового удара, и обучение летчиков в полку организовал должным образом. Мы часам и отрабатывали взаимодействие между собой и с истребителями, слетанность была хорошая, что сводило потери полка к минимуму. В управлении группами очень помогали радиостанции. До нас доходила информация об огромных потерях других штурмовых полков, некоторых уже успели отправить на переформирование, мы же с четвертого по девятое июля  потеряли всего четыре самолета и троих членов экипажа.
            На маршруте немножко распогодилось, но на высоте двухсот метров сильная болтанка. Летчикам еще хорошо, а вот стрелкам туго, может так «расшаландить», что и бдительность потеряешь. Правее и выше в нескольких километрах от нас на встречных курсах прошла группа немецких бомбардировщиков, судя по выпущенным шасси - Ю-87. Мы летим бомбить их войска, они – наши, никто никого не трогает. Странно, что их истребители не  завязали бой с нашим прикрытием, а может они вообще идут без сопровождения?
            Около Понырей заметили транспортную колонну, подходящую к переднему краю. «С хода» спикировали на цель, уничтожив как минимум по одному автомобилю и под «жидким» огнем, маневрируя по высоте и направлению, стали двигаться в сторону своего аэродрома. Оставаться над полем боя надолго было рискованно, в любой момент могли появиться немецкие истребители. Уже над своей территорией мы столкнулись, возможно, с теми самыми увиденными бомбардировщиками. Пикировщики крались на высоте метров пятьсот, их было штук шесть, идущих нам почти в лоб с небольшим превышением. Ситуация получилась трагикомичная. Немцы, поняв, что не проскочат незамеченными, первыми попытались атаковать нашу группу. Началась воздушная дуэль. Истребители прикрытия виражили над нами, на случай появления «Мессеров» или «Фок», готовые к атаке уходящих Юнкерсов, а мы вели поединок. Преимущество Ю-87 в скорости пикирования не могло быть реализовано по причине малой высоты, по остальным характеристикам наши шансы уравнивались. И хотя немцы начали свою атаку с пятьсот метров, когда мы были на двести,  нам удалось утянуть их под свои истребители, а когда «Юнкерсы» попытались стать в круг, вклинится между ними, навязав бой на виражах. Если с земли кто наблюдал наши эволюции, он вполне мог утверждать, что за всю войну не видел ничего подобного.  Иногда мы снижались до нескольких десятков метров, иногда поднимались чуть выше, в целом бой происходил на очень малой высоте не оставляя шансов экипажам на спасение в случае повреждения самолета. Слетанность нашей группы не уступала хваленой подготовки немцев, мы привыкли к пилотированию на малой высоте, вдобавок я вспомнил, что когда-то был истребителем, обученным бою на виражах, и попытался взять инициативу на себя. Рассчитывая на защиту хвостового пулемета в руках Наума и на истребители прикрытия сверху, я достаточно быстро поймал одного немца в визирный прицел и дал залп из всего оружия. Самолет дернулся, отводя нос в сторону, но первый залп оказался результативным. «Юнкерс» потеряв значительную  часть плоскости, упал на землю. Почувствовав вкус победы, через несколько минут маневрирования удачным залпом я сбил еще одного пикировщика, заставив его врезаться в землю и взорваться.  Мог ли я предположить еще с утра, что запишу на свой счет две воздушных победы?!
            Наша группа потерь не имела, оборонительным огнем Ю-87 был сбит один истребитель. Немцы потеряли шесть машин, три из них от огня штурмовиков.
            Ну, теперь мне точно дадут героя, да и в газетах напишут, ерунда конечно, бахвальство, а все равно  - приятно!
            На следующий день меня в парадном кителе с золотыми погонами и орденом Красной Звезды на груди отправили в штаб 299-й дивизии для награждения. В связи с большим количеством награждаемых, да и обстановкой на фронте, теперь за наградами в Москву не ездили, право награждать орденами получили командующие армиями и даже командиры дивизий. Но в дивизии вышла некоторая задержка и меня отправили в штаб 16-й Воздушной Армии. В результате, через неделю меня действительно наградили…вторым орденом Красной Звезды. Награду вручил сам командующий Сергей Игнатьевич Руденко. «Злые языки» из штаба намекнули мне, что первоначально готовился приказ о награждении медалью «Золотая звезда Героя…», но для этого надо было посылать в Москву, поэтому, или по иной причине, в наградной лист внесли исправление и наградили на месте «Красной Звездой». Хорошо, что и Константина посмертно представили, хотя, чего хорошего, если ты успел прожить всего восемнадцать лет.
            Я вернулся в полк только  к 23 июля, после контрнаступления, когда немцев вытеснили на исходные рубежи, а стратегическая инициатива перешла к нашим войскам.
 
            24 июля погода ухудшилась и боевых вылетов на поддержку нашего наступления на орловском направлении не будет.  По погодным условиям  и для короткого отдыха наш полк переводят во второй эшелон армии. Перевод запланирован на утро 25 июля. Один транспорт перелетел еще ночью. Моя эскадрилья перелетает второй в 7:15.
            На утреннем построении нам зачитали приказ Верховного Главнокомандующего. В приказе особо отмечалась «окончательная ликвидация» наступления вермахта в районе Курской дуги. Думаю, этим приказом Сталин хотел поднять боевой дух Красной Армии и заявить на весь мир о разоблачении легенды об «постоянных победах немцев летом». Что не говори, но наше мастерство действительно выросло. Вроде бы мы и так все знали, но после доведения приказа личный состав почувствовал некую искорку надежды, все стали возбужденно обсуждать, что у немцев больше нет сил наступать и  скоро конец войне. Первый раз в жизни я оценил «нужность» политической пропаганды.
 
            Поднялись в дымке, и пошли под облачностью прикрываемые шестеркой истребителей. На маршруте погодные условия несколько улучшились, показалось солнце.  Из просветов на небе на группу вывалила шестерка ФВ-190. Эскадрилья уплотнила строй, а истребители прикрытия начали отбивать атаки противника. Бой начался прямо над нами, и мы стали его прямыми участниками. Стрелки поставили заградительный огонь, а мы всеми силами старались держать ровный строй. Одному Фокке-Вульфу удалось повредить правую плоскость нашего «Ила», чтобы  сбить немцу прицеливание мне пришлось сместиться в сторону от группы. Плотный строй всегда опасен тем, что зайдет немец в хвост, начнет стрельбу, кто-нибудь дерниться и наскочит на соседа и считай, оба сбиты, а «фриц» полетит домой записывать двойную победу над иванами. Внезапно огонь прекратился, и я вернулся в строй. Это уже на земле Наум рассказал, что один из наших истребителей бросил свою машину на немца, зашедшего нам в хвост, самолеты столкнулись и упали. Так, ценой своей жизни летчик спас нас от разрушительного огня ФВ-190.
            Постепенно эскадрильи удалось, не нарушая строй выйти из зоны воздушного боя, а истребители продолжили драку. Все штурмовики сели на аэродром, наши потери составили четыре истребителя, было сбито три Фокке-Вульфа. Если бы немцам удалось рассеять нашу группу – положили всех. Я хочу узнать фамилию летчика, спасшего мою и Наума жизни.
 
            Меня вызвали в дивизию, где со мной беседовал полковник Крупский. Поговорили мы на удивление откровенно, впрочем, авиаторы всегда отличались прямотой и откровенностью, за что я неизменно уважал собственное начальство. Интриги, конечно, были, «не без паршивой овцы», но в целом, летчики – люди тактичные, но прямолинейные, если надо сказать правду, скажут, глядя в глаза, как говориться, профессия обязывает. На этот раз мне показалось, что комдиву даже как-то неудобно передо мной, с чего бы это?
            Иван Васильевич начал разговор издалека: - Как взаимоотношения в полку?
            Я отвечал, глядя на него с удивлением, мол, для такого опроса в дивизию не вызывают. Он понял мое недоумение и перешел к делу.
             – Знаешь лейтенант, я ведь тебя на «Героя», а не на «Красная Звезда» выдвигал, и командир твой ходатайствовал, но некто наверху рубит тебя, не то, что из личной неприязни, а просто: попал ты еще до войны в  «черный список» как человек неблагонадежный, не советский, что ли, человек и баста. И действительно, странный ты немножко, сильно ни с кем не дружишь, не коммунист, над политработниками подшучиваешь, с хромой кошкой летаешь, хотя и конкретно плохого о тебе не слышал. Почитал я твое личное дело, удивляюсь, как тебя еще в заводские испытатели брали.  Хотя послужной список хороший, кроме случая столкновения самолетов, летал на самые ответственные задания. Лысенко за тебя ручается, говорит, что летчик ты хороший, бесстрашный.
            – Знал бы он о моих страхах – подумал я.
            – Командир полка хочет тебя из командиров звеньев в комэски перевести, только тебе не то что «Героя», тебе и очередное звание не присваивают, сколько ты уже в лейтенантах, лет пять, больше? Что скажешь?
            – А что скажу, товарищ полковник, «хоть горшком назовите, только в печь не сажайте», если назначат командиром эскадрильи, в должностных обязанностях буду стараться, ну, а не назначат, я и так на своем месте.  На счет остальной критики, на войне мы и так одна семья, а заводить близких товарищей, так ведь знаете, как оно бывает, сегодня мы с ним кров и стол делим, самым откровенным делимся, планы на будущее строим, а завтра он или я не вернулся. Сердце и так болит от всех утрат, скольких ребят уже потеряли. Отношусь я ко всем ровно, не подличаю,  но и душевных бесед не виду, не барышня. Да и потом я старше многих лейтенантов и семьей обзавестись успел. Кошка меня домом греет, уютом что ли. Хотя, признаться, устал я от этой мороки, не ходит она, если сама сдохнет, так тому и быть, а убить или бросить рука не поднимается. На счет партии, не готов я еще, Иван Васильевич, а про наших политруков, так я их уважаю, они все ребята летающие, в бой идут первыми, а пошутим, бывает, так, со всеми шутим, какая же жизнь на войне да без шутки.
            – У меня к тебе есть еще один вариант, ты не подумай, что избавляюсь, наоборот: помочь хочу. Пришла мне «указивка» подобрать несколько толковых летчиков для перевода в гвардейскую часть  ВМФ. Под Курском мы немцев остановили, теперь война на Тамань и юг Украины перенесется. Вот я и подумал: перейдешь в иное ведомство, начнешь все как с чистого листа, а я, будет время, напишу ходатайство, разберусь, кто или что тебя топит, думаю, устраню проблему. Не сложится у моряков, всегда заберу к себе, связь со мной не  теряй. Война рано или поздно закончится, у тебя говоришь семья, надо и о продвижении подумать.
            Я поблагодарил Крупского, а сам подумал: с чего это полковник, без всякой волосатой лапы мне помочь решил, может и вправду - человек хороший.
 
            Документы подготовили, и через три дня я отбыл из полка к новому месту службы, опять же получив разрешение на десятидневную побывку домой.
            Только человек, вернувшийся из далекого путешествия, может представить себе счастье возвращения к родным, жаль, что оно было временным.
            Я был зачислен в 8-й Гвардейский Штурмовой Авиационный Полк, куда прибыл в конце лета.  Гвардейский полк действовал в составе ВВС Черноморского флота и входил в 11-й ШАД ВМФ, поддерживающую боевые действия  на Тамани. Сменив «сухопутный» макинтош на морской китель и став гвардии лейтенантом, я осваивался на новом месте.
Полком  с июня  командовал двадцати восьми летний майор Мирон Ефимович Ефимов. Прошлый командир пошел на повышение и Ефимов, будучи к тому времени командиром эскадрильи занял его место. Это был очень улыбчивый, даже веселый молодой человек, чуваш по национальности. Вначале я подумал что Мирон, это его прозвище, а оказалось – имя. О командире в полку складывали легенды. Дважды в этом году он умудрялся вернуться с задания и посадить самолет после таких повреждений от огня зениток и истребителей, от которых Ил-2, несмотря на свою легендарную живучесть, должен был просто-напросто упасть, а экипаж: или покинуть самолет или отчаянно погибнуть. Понятно, что такой летчик был достоин примера и уважения. В начале октября полк перевели на аэродромный узел Анапа.
            Вот она, теплая южная осень. Год назад в это время я замерзал под Сталинградом, а сейчас имею возможность греться под щадящими лучами короткого осеннего солнца. Даже в море еще днем можно окунуться. Васька разделяет мое блаженство, копошась в редких опавших листьях. Что же мне делать с тобой, летная кошка? Я заставляю ее плавать, может так быстрее заработают задние лапы. В голове семья и накопившаяся усталость. Я сейчас не задействован, даже не летаю, так сказать в запасном составе полка. Командир дает мне время освоиться, и привыкнуть к флотским особенностям. Хотя какие тут нюансы, небо везде одно на всех, а мой налет на «Иле» позволяет мне уверенно работать в любых новых условиях. Но усталость все равно есть. Мы привыкли к войне, она воспринимается как нечто обыденное, иногда со страхом начинаешь думать, а что будет после, сейчас мы все нужны большой стране, каждый на своем месте. Не смотря на все перегибы и самодурство, мы нужны, а после первых решительных побед, нас даже стали уважать – защитники, доблестное воинство. Останется ли это уважение потом, за гранью  кровавого ада. И все-таки, усталость накопилась, постоянная мобилизация организма не может не сказываться на нервах и психики. На войне не болеют ни от ледяной воды, ни от холодного ветра, ну это ведь не нормально. Я уверен на все сто, нет, на все двести процентов, что нет на войне солдата, который бы каждый день, вставая, не проклинал войну и, засыпая, не думал бы о ее конце. Черт знает, о чем я думаю!
 
            В ноябре полк приступил к активным боевым действиям, поддерживая  керченский десант 18-й армии и нанося удары по морским коммуникациям и портам противника вокруг Феодосии. Я допущен к полетам, но не к боевым вылетам. Командир дает мне освоить район, все-таки море, даже в прибрежной полосе, это море, здесь свои правила ориентирования и выхода на цель. Его заместитель по политчасти и начальник штаба полка относятся ко мне с подозрением. Обычно кадры  переводят в иную часть с повышением, а здесь: перевод с командиров звена в рядовые летчики. Но это их право.
            Наступила дождливая южная зима, из дома нет вестей, а ведь жена скоро должна родить. Я посетил место своего падения под Новороссийском. Прошел почти год, и память не хочет сохранять жуткие моменты, с трудом отыскал место посадки и путь, по которому пробирались к Мысхако. Самолета уже нет, и мне почему-то стало тоскливо, лучше бы его не убирали.
 
            Сегодня 23 февраля – 26-я годовщина Красной Армии. Перед строем зачитали поздравительный Приказ Верховного Главнокомандующего. Сталин хвалит наши победы.
            В марте в полк поступило четыре Ил-2 с 37-мм пушками. Их закрепили за первой эскадрильей, в которой я числился.  Мне удалось сделать несколько тренировочных полетов на таком «Иле» без стрельб. Самолет тяжелый, более вялый в эволюциях. По заявлениям летчиков, кому довелось стрелять из новых пушек, самолет от отдачи словно останавливался. Но если уж попал, то наверняка. Чтобы скомпенсировать увеличение веса по инструкции к новым «Илам» не рекомендовалось брать бомбовую нагрузку более двухсот килограммов. Изначально подобные Ил-2 собирались использовать по танкам и свое боевое крещение они прошли под Курском, но в связи с низкой точностью попаданий по малоразмерным целям часть самолетов передали нам для использования по плавсредствам противника. Конечно баржу, катер или тем более корабль уничтожить сложнее, но и размер у них больше танкового, так что уж точно попадешь, а 37-мм – это 37-мм! От всех остальных самолетов полка новые Ил-2 отличались и камуфляжем, на них еще не успели нанести белые молнии с надписью «За Родину!» и «За честь Гвардии». Вообще гвардейские полки славились разрисовыванием самолетов на немецкий манер, чтобы видели и боялись! Мне новые «Илы» понравились, и я стал просить комэска закрепить за мной такой борт. Тот пообещал, что скоро полк продолжит активные действия, в которых и мне найдется работа.
 
            В начале весны 1944 года нашим войскам удалось блокировать немцев в Крыму, захватив плацдармы в районе Сиваша и Керчи. Началась авиационная блокада полуострова. Для этой цели половину авиации Черноморского флота перевели в Скадовск. 8-й ГШАП остался в Анапе. По разведывательным данным истребительной авиации у противника в Крыму не хватало, а без поддержки своих истребителей были скованы и их дневные бомбардировщики. Имеющиеся истребители немцы сосредоточили для прикрытия феодосийского порта, не думая об активных действиях вне полуострова. Теперь мы могли хоть не опасаться внезапных атак наших аэродромов или самолетов над Таманью.
            В апреле  планировалось общее наступление, и полк участвовал в его подготовке. Нам поставили задачи: атаковать плавсредства противника в Черном море и поддерживать наступление наземных войск в Крыму.
 
            На 17 марта запланирован очередной удар по порту Феодосия. Предыдущий был осуществлен 13 числа. В целях отвлечения дежурных истребителей противника операция многослойная и включает действия нескольких групп.
             В девять сорок пять в воздух поднялась демонстрационная группа  из целой эскадрильи  штурмовиков под прикрытием тридцати истребителей, их задача пройти растянутым строем в тридцати – сорока километрах над морем южнее Феодосии, чтобы сориентировать на себя радиолокационную станцию противника и отвлечь истребители прикрытия порта.
            Мы, в составе звена из четырех Ил-2 под прикрытием шести истребителей, взлетаем вторыми в 10 часов утра и проходим севернее Феодосии до  населенного пункта  Карасубазар. Наша задача создать имитацию пролета штурмовиков для атак целей за Феодосией. В случае обнаружения немецких частей, нам разрешено произвести штурмовку, но только вокруг Карасубазара.
            Через полчаса после нас в 10 часов 30 минут в воздух должны подняться две ударные группы из двадцати семи Ил-2 и тридцати истребителей.
            В операции были задействованы две летающие лодки для оказания помощи упавшим в море экипажам, они как раз сделали круг над аэродромом Анапа в момент нашего взлета.
            Это мой тридцать четвертый боевой вылет. Погода отличная для ранней весны. Набрали одну тысячу пятьсот метров. Пересекли пролив, под нами  Керченский полуостров. Хоть наше звено и отвлекающее, но нагрузку взяли полную: двести килограммов бомб, четыре РС-132 и полный боекомплект к пушкам и пулеметам. Держим курс по южной оконечности полуострова прямо на Феодосию. Пока противодействия противника не наблюдается. Под нами Крым, как и Кавказ – мечта всех довоенных курортников. Хорошее вино на любой вкус, шашлык, фрукты и пальмы возле теплого моря, на берегу которого возлегают разгоряченные дамы в купальниках. Как закончится война, с семьей сразу же приеду на отдых. Хотя «сразу» будет нельзя, сколько лет должно пройти, для того чтобы раны, нанесенные войной, зажили.
            В расчете, что истребители прикрытия порта ушли  на перехват первой группы, дерзко доходим почти до города и, обозначив себя, поворачиваем от моря на Карасубазар. Нам везет, зенитки молчат, а истребители немцев находятся южнее. Левее виден немецкий аэродром на плоской как стол горе. За портом Киик-Атлама уже почти за спиной виднеется необычный мыс, уходящий в море, еще дальше: потухший вулкан Карадаг, но мы уходим от этих чудес на север. Впереди Карасубазар. Свою часть операции мы выполнили. Расходимся в поисках возможных целей. Море узкой полоской у горизонта остается на юго-востоке и уже почти незаметно даже на полутора километровой высоте. Пока я замечтался, любуясь красотами полуострова, остальная группа обнаруживает на дороге в сторону Симферополя какую-то колонну и штурмует ее. Я снижаюсь спиралью до пятисот метров, перекладывая крены, но объектов для возможной атаки не вижу. Группа возвращается с набором высоты, пора удирать, пока не вернулись немцы. Снизу начинает работать ЗА. Можно поискать и попытаться подавить, но на это уйдет много времени. Опять набираем одну тысячу пятьсот метров и берем курс на Керчь. По времени сейчас ударная группа должна начинать удар по порту.
            Уже на проходе траверза Феодосии наше непосредственное прикрытие обнаружило группу немцев идущих с юга, со стороны моря. Истребители вступили в бой, а мы снижаемся до пятисот метров и уходим из зоны боя. Пересекаем пролив севернее Керчи и берем курс на Анапу. Сопровождение нас так и не догнало.
            На четвертом развороте  сваливаюсь на крыло, еле возвращая контроль над инертной машиной.
            Из нашей группы вернулись все штурмовики и только два истребителя. Потери остальных групп составили два Ил-2.
 
            Восьмого апреля от Сиваша началась наступательная операция по освобождению Крыма. По мере продвижения наземных войск переводили и нас. В конце апреля я случайно попал в Старый Крым. Бойня, которую устроили там немцы при отступлении, ужасала. Часть населения была уничтожена – расстреляна в собственных домах. Для чего устраивать резню мирного населения, и это сделали «цивилизованные» европейцы. Когда видишь такое, понимаешь, для чего воюешь, не абстрактно, а конкретно!
 
            22 апреля нас перевели на аэродром Саки для участия в штурме Севастополя и ударам по морским судам на пути из Севастополя в Румынию. Карьера моя в полку складывалась как-то не очень. Отношение к «не морскому» офицеру у штабного полкового начальства было настороженным,  и меня продолжали держать на вторых ролях, тем более что летчиков в полку было больше чем самолетов. Вдобавок, случился  скандал с моими дневниками, кто-то донес начальнику штаба, стали разбираться, что я там такого пишу, не будучи корреспондентом. Записи мои забрал особый отдел, благо, будучи дома, я переписал их набело и сохранил у семьи, а меня чуть не отдали под суд.
 
            13 мая поступил приказ командующего ВВС Черноморского флота о передислокации полка на Балтику. С утра 19 мая полк начал перелет. Я летел в транспортном самолете вместе с техниками. Мы сделали промежуточную посадку в Орле, где остановились на пару дней дождаться штурмовики. Затем предстояло лететь на Москву, далее на Новую Ладогу.
            На орловском аэродроме я совершенно случайно узнал, что здесь находится мой бывший командир 218-го полка майор Лысенко, и добился с ним встречи. Николай Калистратович был уже не майор, получив подполковника, он следовал из столицы в полк, переводимый из резерва на 1-й Белорусский фронт. Лысенко был рад встречи. Теребя зачесанный по-модному наверх чуб и улыбаясь широкой открытой улыбкой честного и открытого человека, он обнял меня как хорошего знакомого. Я поздравил подполковника с очередным званием и спросил как дела в части.
            Николай коротко рассказал что осенью, после моего перевода, полк участвовал в освобождении Нежина, затем освобождал Гомель. Дивизия наша теперь именовалась Краснознаменной Нежинской. С начала зимы полк получил передышку, а теперь доукомплектованный новыми самолетами отправлялся в Полесье.
            Встреча с подполковником дала мне такое душевное тепло, какое не испытывал я с последнего посещения семьи. Не раздумывая, я попросил командира помочь с моим возвращением в родной полк. Лысенко схватился за голову: из флота опять в ВВС. Но я настаивал, намекая на свой давний разговор с полковником Крупским. Наконец Николай Калистратович согласился.
            – Ладно, летчик ты хороший, помню, я тебя даже комэском хотел назначить. Похлопочу!
            Лысенко не подвел, он встретился с новым командиром гвардейского полка Челноковым и один подполковник передал меня другому. Прямо из Орла я попал в Белоруссию. Документы о моем переводе были переданы третьего июня.  После этого за мной закрепили самолет, и я приступил к восстановительным полетам пока в качестве рядового летчика. Моим непосредственным  командиром звена стал лейтенант Дмитрий Безяев двадцати пяти лет отроду, ведущим в паре - тот самый лейтенант Хрюкин, попавший в полк со мной в один день  год назад, стрелком - временно Наум Гербер, уже летавший со мной несколько раз на задания под Курском. Наум заметно повзрослел, на груди девятнадцатилетнего пацана красовался орден «Красное Знамя». Я был рад встретить старых товарищей живыми и невредимыми.
            Обстановка на фронте стабилизировалась.  В результате Смоленской операции наши войска продвинулись на запад до двухсот пятидесяти километров, очистив от оккупантов Смоленскую область и войдя в Белоруссию, заняли оборонительные позиции. К обороне готовились и немцы. Затишье не было полным. Немцы продолжали бомбить Смоленск и совершали разведывательные полеты.  Их положение значительно ухудшил открытый союзниками 6 июня второй фронт. Стало понятно, что и советские войска вскоре продолжат наступление. 
            15 июня нам поставили цели на летнюю кампанию: стратегическое наступление в Белоруссии, и 218-й полк стал готовиться к боевой работе.
 
            24 июня рано утром нам поставили задачу поддержать наступление наземных войск   под Бобруйском. Наша цель – вражеская артиллерия вокруг Паричей. Это мой тридцать пятый боевой вылет. Погода мерзкая: туман и низкая облачность. Поэтому отобрали четверку опытных экипажей, допущенных в СМУ.  Взлетели в 7 часов 15 минут  на двухместных штурмовиках с пушками НС-37, фугасными авиабомбами ФАБ-50 и авиационными снарядами РС-132. Сопровождает нас одна пара «Кобр», лучше оборудованных для таких метеоусловий. Видимость по горизонту не превышает девятьсот метров.
            Мы набрали двести метров и взяли курс прямо на Паричи. «Кобры» так низко лететь не могли, терялся смысл прикрытия, поэтому истребители полезли вверх в облачность и сразу нас потеряли. Была надежда, что и немецкие истребители не смогут организовать противодействие в такую погоду. Но мы ошибались. Уж не знаю, как немцев на нас навели, может по радиолокационной станции, может ночников каких послали, но только мы пересекли линию фронта, на нас сзади сверху из облачности выпали Мессершмитты, предварительно связав боем пару прикрытия. Звено распалось. Немец зашел нам в хвост, Наум вел отчаянный огонь. От пулеметно-пушечного огня «Ил» получил значительные поврежден и еле держался в воздухе.  Руль направления не работал – перебило тросовую проводку, самолет вяло реагировал на отклонение ручки по тангажу. Я сбросил бомбы, с трудом  развернувшись элеронами и «газом» используя гироскопический момент винта, и пошел в сторону своего аэродрома, попытавшись уйти в облачность. Чувствую, как внутри меня становится жарко, давление бьет в голову, неужели все, вот и наше время подошло…
            В 1944 году вышло новое Наставление по боевым действиям штурмовой авиации, требующее от каждого летчика постоянно сохранять свое место, в общем строю. Самовольный выход из группы рассматривался как преступление. Чего таить грех, были случаи, когда  летчиков подводили нервы, и они покидали боевые порядки, под любыми предлогами возвращаясь на аэродром. С другой стороны – отрыв отдельного экипажа не только ставит выполнение боевой задачи под угрозу, но и делает одиночный самолет легкой мишенью. Инструкции в авиации написаны кровью, но сегодня у меня не было выхода. От истребителей мы удрали, что с остальным звеном я не знал. Осматриваю самолет. Обшивка крыла вся изуродована. Лечу и думаю: прыгать или сажать? Решил: дойдем до аэродрома, там будет видно. Посадить самолет без педалей с неэффективным рулем высоты сложная задача. Я вспомнил Мирона Ефимова, командира 8-го Гвардейского полка, он два раза сажал самолет с подобными повреждениями, а ведь я в авиации дольше, обязан справиться. Да и какой летчик любит парашют? С прогревом туман начал рассеиваться. Впереди вижу аэродром, буду сажать. Предупредил Наума.  Работаю дросселем, помогая рулю высоты. Как сажать? Принял решение: «по-обычному», только на запасную полосу подальше от стоянок и строений,  аэродром большой, еще немцами оборудованный.  Делаю пологий заход, выпускаю шасси и механизацию, повезло, что не перебило пневмосистему. Плавно убираю «газ» и почти до конца тяну на себя штурвал. Посадка получается достаточно мягкой. Техники считают повреждения, их много, больше двадцати пулевых и три крупные дырки от снарядов. Самая большая дыра в месте стыковки  хвостовой части самолета со средней. Рама и обшивка повреждены, торчат стрингеры. Трос руля направления перебит, а тяги руля высоты целы, но поврежден сам каркас руля. Еще бы немножко и хвост нам
срезало. Лонжероны крыльев целые, но обшивка порвана.  Из вылета вернулись только мы. Три Ил-2 и оба истребителя были сбиты. Три человека погибли, остальные вышли в расположение 65-й армии.
            Самолет восстанавливали почти трое суток, но починили, технический состав молодцы, я ходатайствовал о благодарности механикам, может и наградят.
            Меня назначили старшим летчиком -  ведущим пары. Лысенко последовательно выводит меня в командиры.
 
            27 июня  в 15:15 шестью самолетами под командой лейтенанта Бизяева вылетели для удара по танкам, окруженным в районе Бобруйска. Сегодня загрузили необычные боеприпасы – по две кассеты противотанковых кумулятивных  2,5 килограммовых бомб. Техники потратили более тридцати минут на установку всех боеприпасов. Эти бомбы, ПТАБ, не новость, первыми их применил штурмовики нашей дивизии еще под Малоархангельском год назад, и летчики полка имеют опыт использования таких бомб, но не я. Перед полетом получил инструкцию от Бизяева: сбрасывать с высоты менее ста метров в пологом пикировании. При кучном падении ПТАБ из двух контейнеров поражается  все в полосе пятнадцать на семьдесят пять метров. Для уничтожения танка достаточно прямого попадания нескольких бомб. Эффективность выше, чем у фугасов. Кроме контейнеров взяли еще по комплекту бронебойных реактивных снарядов. Нас сопровождает четыре истребителя.
            Погода - полная противоположность последнему вылету. Лето берет верх. После обеда хочется сбегать на речку, а не лететь на задание, но ведь под трибунал отдадут.
            Идем, ориентируясь  по Березине на высоте двести метров. Танки обнаружили южнее Бобруйска. Несколько тяжелых машин прикрывали дорогу с Паричей возле переправы через Березину. Штурмовики прошлись над целью чтобы оценить обстановку и построить круг. Я решил атаковать схода. Спикировав, я открыл кассеты, высыпав смертоносное содержимое метров с семидесяти пяти. Танки стояли на высоте, откуда им было удобно вести огонь по позициям наших войск ничем не защищенные сверху. Я знал, что для снижения эффективности ПТАБ достаточно укрыть танк высоким навесом из деревьев или металлической сеткой, но здесь немцы были не готовы. Сделав круг, я убедился что, по крайней мере, один танк загорелся  и отошел для повторной атаки. Мы зависли над немецкими позициями, проводя атаку за атакой. Через некоторое время горело уже четыре танка, остальные, заведя моторы, начали отходить с высоты. Боевой вылет можно было считать успешным, и мы пошли обратно. По дороге на аэродром экипажи, позволив себе расслабиться, не теряя друг друга, разошлись парами для отработки групповой слетанности на простой пилотаж. Уже находясь в зоне своего аэродрома, когда ничего не могло угрожать, один молодой летчик, выполняя резкий вертикальный маневр, потерял скорость и плашмя упал на землю. Вот так, из боя вышли все целыми, а тут катастрофа. Немецкая авиация сегодня молчала. В хорошую погоду днем люфтваффе  все трудней противостоять нашему численному превосходству. Дуэль над Бобруйском в этот день все же состоялась, наши истребители сбили два самолета противника, потеряв два своих.
            К нам привезли пленного немецкого майора, сбитого в районе Витебска, его кажется, звали Ляйхт. Он оказался нашим «коллегой» штурмовиком, только летал на ФВ-190. Провозили майора по авиационным частям с воспитательной целью, показать, что немцы не такие уж «несбиваемые» асы. Собственно говоря, их никто и не боялся, даже молодые пилоты - не сорок первый…
            Впервые я поймал себя на мысли, что так близко вижу противника. На штурмовках для меня немцы - это живые фигурки, разбегающиеся от «Ила» или ведущие по нам огонь. Их истребителей мы так близко не подпускаем. Я не понимал немецкого, вопросы задавали через переводчика. Немец, вел себя как человек обреченный, но с достоинством и без страха.  Вглядываясь в его худощавое открытое лицо с волевым подбородком и прямым носом, я понял, что этот мужчина, приблизительно моих лет, не мифический враг, а такой же человек, как и мы все из плоти и крови, со своими принципами, привязанностями и мечтами. Наверняка дома его ждала семья. Если бы не война, он мог бы вести  вполне размеренную спокойную жизнь, по выходным гулять с детьми и женой в парке, а получись нам встретиться в мирной жизни. Почему мы уступали им так долго небо и землю, они не полубоги, просто хорошие солдаты, дело не в них, в нас. Это мы не умели воевать, не умели планировать операции, не умели наладить взаимодействие между войсками, особенно по родам  и видам, долго не было всеобщей связи, не говоря уж про локационные станции. А летчики наши не хуже: пилотажники, снайпера, и пехотинцы наши не хуже,  и прочие рода войск, и героев не меньше. Но отсутствие знаний и опыта по взаимодействию, отсутствие связи выбивало из колеи, делая беспомощными до слез, заставляя отступать до сорок третьего, поливая поля кровью миллионов бойцов. Их стратеги  были грамотней наших, образованней в военном деле. Теперь уж и наши закончили «фронтовые академии», научились. Лучше поздно, чем никогда, но жаль что поздно!
 
            Я назначен командиром звена, Лысенко собирается отправить меня в академию в Чкалов и временно перевел в штаб полка, сейчас я больше занимаюсь обучением пополнения, отрабатываем слетанность в группе, боевых вылетов  я пока не делаю. В учебные полеты Ваську не беру, она преданно, как собачка ждет меня на аэродроме.
            После освобождения Бобруйска мне удалось несколько раз бывать в городе и осмотреть его. Путешествовал я с неразлучной Васькой, сидящей в уже порядком потрепанной противогазной сумке. Её милая мордочка преданно и нежно смотрела на меня, что доставляло мне удовольствие и умиление. Я посетил Бобруйску крепость, где немцы устроили концлагерь и действующую Никольскую церковь. На пороге собора меня остановил пожилой священник, вежливо попросив не заходить в храм с кошкой. Уважая правила, я не настаивал. Священник, настоятель собора, видя мое скромное поведение, пригласил меня к себе. Мы разговорились. Я дал понять батюшке, что не верующий, но и не коммунист и воинствующим атеизмом не страдаю. Во что верить – дело каждого. Священника звали протоиерей Ярослав. Прощаясь, он спросил, не может ли часть помочь продуктами  детям,  бегающим в храм с соседних  улиц и даже ближайших деревень. Многие из них лишились родителей, и пока власти определят их судьбу, надо было как-то помочь. Я пообещал переговорить с начальством, и действительно, полк смог организовать некоторую помощь. Я  еще несколько еще раз встречался с отцом Ярославом передовая продукты для детей, и наши отношения, если не брать двойную разницу в возрасте, приобрели товарищеский характер, ну или походили на отношения отца с сыном. Не знаю почему, но я находил некоторое успокоение в разговорах с пожилым священником. Меня очень волновали домашние, ведь от семьи я давно не получал писем и не знал об их жизни с момента последнего отпуска. Я рассказал ему о себе, отец Ярослав оказался открытым человеком, уж не знаю почему, но я пользовался у него доверием и наши разговоры носили слишком откровенный характер. Услышь их посторонний, он бы не избежал осуждения, если не высшей меры, впрочем, как и я.
            Он рассказал мне свою судьбу неразрывно связанную с судьбой церкви. Он был настоятелем церкви в деревни Телуша. Видел, как закрывались белорусские храмы в двадцатых годах, а священники арестовывались и расстреливались или ссылались. В тридцать пятом году дошла очередь и до батюшки Ярослава. Ему «повезло», он был осужден на пять лет, но остался жив и перед самой войной вернулся в Бобруйск. «Повезло» еще и потому, что срок получил до тридцать седьмого года, тогда как священники Минской епархии, арестованные позже, были расстреляны. Началась война. Немецкие оккупационные власти разрешили открыть храмы, рассчитывая получить поддержку местного населения. Приняв паству Никольского собора начал служить и Ярослав. Рядом с церковью немцы устроили военное кладбище. После освобождения Бобруйска от немцев священник ожидал, что его неминуемо постигнет расправа за организацию церковной жизни на оккупированной территории, но по его же словам: «Бог смиловался». Во время войны политика нашей власти в отношении церкви несколько поменялась. Конечно, о службах в войсках не могло быть и речи, любые проявления религиозности осуждались, но священников не репрессировали как раньше, церковь давала сбережения на военную технику, священникам разрешили молиться за победу над врагом и за павших воинов. Один раз я был свидетелем того, как  поп благословлял партию новых самолетов перед отправкой их на фронт. После освобождения территорий, разрешенные немцами храмы не закрывались и церковные службы продолжались. Батюшка Ярослав мог служить и далее.
            В одну из наших последних встреч священник хотел дать мне благословление. Я  ответил, что не верующий.
            – Меня, батюшка, коммунисты в свою веру не обратили и вы не сагитируете!
            – А это ты зря – вздохнул старик: без веры человек пуст как трухлявое дерево, снаружи кажется крепким, а подует ветер и его поломает.
            – Я на этой войне столько горя и смерти видел, одних близких товарищей человек двадцать потерял, не считая других однополчан. Как же я могу в Бога верить, если он такое кругом  допускает.
            – Э, милый человек, да ты еще всего горя не видел. Время страшное и война страшная, только все пройдет, а душа, душа она останется. И главное чтобы она не очерствела. Я вижу, ты человек неплохой: детям помог,  вон и с кошкой покалеченной возишься уж какой второй год. Значит, душа у тебя еще жива, даст Бог и спасется! Пусть не веруешь, ты и дальше поступай милосердно, то чему суждено, оно сбудется.
            – Я, батюшка, людей убиваю, и скольких убил, даже не ведаю, какое уж тут милосердие!
            – Ты ведь не по своей прихоти воюешь. Ты - воин, кругом – война. Это, милок от тебя не зависит, значит, тебе на роду написано хлебнуть воинской доли, не ты эту войну начал, не тебе ее и остановить! Душа конечно грех возьмет, но бог милостив, за воинский грех простит, ни в твоей это воле.
            – Да не верю я в Бога, отец Ярослав!
            Батюшка вздохнул: твой грех еще что, знаешь, сколько ужаса и зверства кругом, и немцы творят и наши… Меня в числе духовенства немцы как-то пригласили совершить молебен на открытие детского дома. Привезли нас в деревню, а там за колючей проволокой детишки лет по девять – тринадцать отнятые у родителей. Мы молимся, а они плачут и просят нас забрать их. Немцы нас стали в машины сажать, я смотрю на краю деревни ямы еще не засыпанные, а в них детские трупики. Я стал узнавать, что это за детский дом такой и выяснил, этих деток немцы в качестве доноров использовали, кровь для своих раненых брали, детей почти не кормили, умерших от истощения прямо там и хоронили. На меня тогда такое нашло, я и сам в Бога чуть верить не перестал, но только без него вся жизнь – хаос смысла не имеющий. Пока есть у тебя в душе Бог, в жизни есть опора, основа для оценки доброго и злого, а без этой основы кто ты – пыль дорожная пустая, прожил, и нет тебя, а с Богом и ты смысл имеешь, что не зря на белый свет народился. За товарищей твоих душу положивших за други своя я помолюсь. Коммунисты тоже не святые, сколько народу своего убили. Я недавно имел беседу с одним духовником смоленской епархии, он рассказал, что весной вместе с Митрополитом Николаем был в комиссии по расследованию преступлений немцев, расстрелявших польских офицеров в Катынском лесу. Так вот он сказал, что не немцы поляков расстреляли, а большевики, но их заставили подтвердить, что это сделали фашисты. Мне уж семьдесят годков, может, живу последние, тебе врать не буду и за Бога не агитирую. Если Господа принимать как святого старца на облаках, так такого Бога действительно нет, ты же там летаешь, видишь. Бог, сын мой – это нечто большее. Ты и Ветхий Завет, поди, не читал, а там на все ответ есть. Господь сотворил человека по образу и подобию своему и поставил владычествовать над всей землей и всеми тварями, а сам Создатель после этого почил от всех дел своих. А когда Господь гнал Адама, сказал: вот, Адам стал как один из Нас…Улавливаешь? «Сотворил по образу Божию», и это не внешнее сходство, а внутреннее.
            – Я материалист-атеист, отец Ярослав!
            – Ну, материалист, не безбожник же? Можешь в Бога не верить, только он  все равно есть, Бог – это твоя совесть. Ты - хозяин жизни, а для кошки своей ты и есть Бог. Все что с нами происходит, происходит не внезапно, к любому событию нас ведет последовательная цепочка из прошлого, хотим мы этого или не хотим, так что принимай каждый день как должное, ты сам его себе подготовил. Будь милосердным к ближнему, и ничего не бойся, Бог с тобой – и пастор осенил меня крестом.
            Отец Ярослав не сделал меня верующим человеком. Но, как ни странно, не смотря на показавшуюся мне примитивность нашего диалога, в одном меня  разговоры с батюшкой укрепили: я совсем перестал бояться смерти. Нет, жить мне не перехотелось, наоборот, жить очень хочется! Вдыхать каждый день, каждый данный судьбой час, жадно пить как ключевую воду в летний зной. Закончить войну, обнять родных и жить, жить, жить! Но я понял и другое: не важно, сколько ты проживешь и когда уйдешь в небытие, главное – прожить отпущенные дни правильно!
            Нет ничего вечного. Даже если мы будем считать себя героями запросто и постоянно смотревшими в лицо смерти, мы все равно уйдем в историю, как ушли герои иных времен, как ушли воины, сражавшиеся на Чудском озере, Куликовом или Бородинском поле, много ли героев тех времен известны нам поименно, нет. Когда-нибудь забудут и нас. Но небо, которое мы любили, манящее своей бескрайней свободой, останется, и уже другие мальчишки иных поколений полетят в высоте, опираясь на крылья, уверенные, что именно в этом их полете и есть главный смысл жизни!
    
            Васька умерла! Видимо я оказался плохим Богом. Из-за застоя в ее перебитом теле возникли проблемы с пищеварением. Она перестала есть и ходить в туалет, помочь ей я лично ничем не мог,  полковой доктор только развел руками, кто будет лечить больную кошку, жизнь которой не стоит и ломаного гроша, когда кругом столько страдающих людей.
            – Не жилец она – сказал доктор, дай уйти ей достойно, не мучай, застрели!
Но я решил, будь что будет, сделал ее гнездо из тряпок, где она лежала почти неподвижно. Вечером она попила воды – первый раз за пять дней, и я, было, обрадовался, что оклемается. Но ночью ей стало совсем плохо. Пустая рвот, и высунутый язык, постоянно сглатывающий слюну, говорили: «дело - табак!». Животное мучилось, это было ясно по ее страдальческой белой мордочке. Я отнес кошку в ближайший лесок. Не смотря на болезнь, новая обстановка вызвала в ней живой интерес, и она даже пыталась ползти. Во мне опять затеплилась надежда. Это несчастное покалеченное с детства животное проявляло удивительную тягу к жизни. Она была словно живым примером – никогда не сдаваться! Я промучился с ней два с половиной года. Никто, даже самые близкие товарищи не понимали, как взрослый мужик может нянчиться с калекой. – Не жилец она, избавься, судьба у нее такая – слышал я постоянно. Но, видя ее искрящиеся по кошачьи глаза полные благодарной любви, и словно говорящие: - я хочу жить, и буду жить, несмотря ни на что! Ее тяги к жизни мог позавидовать любой человек. Но сегодня ее глаза были мутны и ничего не выражали кроме боли и страха. Все это время я, не понятый окружающими, да и самим собой, боролся за ее жизнь, словно соревнуясь с Богом, который однозначно решил ее судьбу в день, когда Ваську придавило бочкой.  Говорят: хочешь насмешить Бога – расскажи ему о своих планах. Нет, я не надеялся на чудо ее исцеления, я просто не давал ей сдохнуть, а Всевышний, посмеявшись над моими стараниями, еще раз подписал приговор.
            Кошки становилось все хуже, она начала гнить изнутри, это был перитонит или нечто другое, и тогда я взял пистолет и два раза выстрелил в ее тщедушное тельце. Я похоронил ее под орешником, обложив холмик шишками, и поставив сверху большой камень. Когда мы хороним погибших товарищей, чувствуешь боль и ненависть к врагу, есть грусть, сдавливающая сердце, но слез в строю мужчин нет. Я не сравниваю жизнь Васьки с человеческой. Но сегодня я был один, и плакал как ребенок, как женщина, рыдал как тогда, когда не смог застрелиться. Ненависти не было, её не  к кому было испытывать, разве что к себе и к Богу, допускающему все земные горести.
            Два дня я не хотел есть. В голову лезли воспоминания обо всем пережитом. Я уверен: война закончится нашей победой, и это будет победа не только тех, кто смог выжить, но, в первую очередь, тех, кто сражался и пал, кто не смог победить и выжить! На третий день, я пришел на Васькину могилу, помолчав над свежим холмиком, я посмотрел наверх в синюю бездонную глубину такого манящего и такого убийственного неба и тихо, как мог, первый раз в жизни помолился.
    
    
            Других записей  не обнаружено. Автор дневника мог погибнуть в авиационной катастрофе, при отработке слетанности группой в самолет врезался другой Ил-2. В результате столкновения «Ил» разрушился и неуправляемо упал на землю,  есть вероятность, что разбился другой летчик.
            Не все события, описанные в рассказе, имеют документальное подтверждение, в частности: боевое применение Ил-2 в первый день войны 22 июня 1941 года.
            Упомянутые в дневнике:
            Ганичев Петр Иванович, 1904 г.р. – полковник, командир дивизии, погиб 22 июня 1941 года в результате налета немецкой авиации на аэродром, отказавшись уйти в укрытие.
             Юзеев Леонид Николаевич, 1903 г.р. – заместитель командира дивизии, был ранен 22 июня 1941 года немецкой авиацией, закончил войну командиром дивизии.
            Кравченко Григорий Пантелеевич, 1912 г.р. – участник боевых действий на Дальнем востоке и Финляндии, Герой, генерал-лейтенант, имел именной самолет, войну начал командиром дивизии, командовал ВВС армии, авиационной группой, дивизией, лично совершал боевые вылеты на истребителе, погиб в воздушном бою 23 февраля 1945 года.
            Константин Васильевич Яровой, 1909 г.р. – майор, командир полка, 18.09.1942 попал в плен, освобожден после войны.
            Максим Гаврилович Скляров, 1914 г.р. – закончил войну командиром полка, совершил более 100 боевых вылетов, 4 раза был ранен, умер в 1958г.
             Руденко Сергей Игнатьевич, 1904 г.р. – прошел войну от командира дивизии до командующего воздушной армией, после войны дослужился до маршала, умер в 1990г.
            Бабишев Иван Фролович, 1921 г.р. – лейтенант, совершил 141 боевой вылет, погиб 18 февраля 1943г. направив подбитую машину на технику немцев.
            Кадомцев Анатолий Иванович, 1918 г.р. – начал войну с июля 1941 г., дослужился до капитана командира эскадрильи, погиб 21 02.1944 г. направив подбитую машину на немцев.
            Георгий Петрович Зайцев, 1911 г.р. – майор, командир полка, 29.01.1943 г. не вернулся с боевого задания из р-на г. Орел.
            Митрофанов Петр Сергеевич, 1922 г.р. – младший сержант, воздушный стрелок, 29.01.1943 г. не вернулся с боевого задания из р-на г. Орел.
            Хомяков Борис Андреевич, 1921 г.р. – сержант, летчик, 29.01.1943 г. не вернулся с боевого задания из р-на г. Орел.
            Андреюк Сергей Севастьянович, 1906 г.р. – капитан, командир полка, зам. командира полка, погиб 30.07.1944г.
            Козловский Василий Иванович, 1920 г.р. – капитан, Герой, сбил 12 самолетов противника  на Ил-2, после войны дослужился до полковника и ушел в запас, умер в 1997 г.
            Бахтин Иван Павлович, 1910 г.р. – командовал полком, закончил войну подполковником, умер в 1994 г.
            Тавадзе Давид Элизбарович, 1916 г.р. – закончил войну майором командиром эскадрильи, умер в 1979 г.
             Крупский Иван Васильевич, 1901 г.р. – кадровый военный, в авиации с 1923 г., войну закончил в звании генерал-майора, командира корпуса, умер в 1988 г.
            Лысенко Николай Калистратович, 1916 г.р. – один из первых разработал и применил тактику замкнутого (оборонительного) круга при атаке наземных целей и в защите от истребителей, закончил войну подполковником командиром полка, совершил 250 боевых вылетов, умер в 1984 г.
            Ефимов Мирон Ефремович, 1915 г.р. – от командира звена дослужился до командира полка в звании майора, совершил 300 боевых вылетов, был назначен старшим инспектором авиации ВМФ.
            Челноков Николай Васильевич, 1906 г.р.  – кадровый военный, войну начал командиром эскадрильи, совершил 270 боевых вылетов, войну закончил командиром дивизии, умер в 1974 г
 
 
Холодное небо Суоми 
 
            Прав был товарищ Сталин, сказав еще в тридцать пятом:  «кадры решают все!». Прав был товарищ Сталин и его инквизиторский НКВД, превзошедший любую опричнину, уничтожающий всякое инакомыслие и пытающийся создать однородную серую массу идейно схожих покорных запуганных людей. Не было у нас единства, да и не могло его быть после нескольких лет кровавой гражданской войны, разрухи, красного террора и голода. Мы, советские люди, не были одинаковыми. Нас объединяли две вещи: страх перед репрессивной силой власти и желание наконец-то хорошо и спокойно жить. Именно эти две причины заставили меня в свое время отказаться от родителей: русского по национальности отца-кулака «третьей категории», сосланного почему-то за пределы края на Урал еще в тридцатом, и оставшейся в бывшем Великом княжестве Финляндском матери-финки. Отказаться от родства и стать обычным советским человеком. Затем стать слесарем,  вступить в ОСОВИАХИМ и получив начальную летную подготовку, окончить школу красных военлетов. И все было бы хорошо, но страх перед властью и желание хорошо и спокойно жить остались. А затем началась эта проклятая финская война, непонятно почему я  должны умирать, сражаясь против соотечественников матери за соотечественников, сославших моего отца.
            Нам обещали, что война будет непродолжительной и победоносной, но разве так бывает с войной, особенно когда её ведут наши «шапкозакидательные» командиры. Война шла уже третий месяц и собирала значительные потери. Со второй половины января лютые морозы сковали волю людей и технику. Теперь и многие мои товарищи задаются тем же вопросом: неужели буржуазная Финляндия действительно так угрожала Ленинграду, что мы должны положить здесь свои молодые жизни ради того, чтобы отодвинуть границу!
            И это бы можно пережить, но вездесущие особисты, как я не пытался скрыть, знали о моей «полукровности», да еще кто-то написал донос, что я знаю финский. Действительно, хоть в моей семье и принято было говорить по-русски, но с глубокого детства во мне остались воспоминания о финских сказках, рассказанных, а точнее – напетых матерью, которую я не видел лет около двенадцати и даже не догадывался о том: жива ли старушка.  
            Финны периодически призывали сдаваться и переходить к ним. В глазах партийного начальства я мог быть как находкой, так и проблемой: а вдруг переметнусь, тогда полетят головы выше, мол, не досмотрели! И хотя вел я жизнь  ни чем не приметную для властей, все же чувствовал себя как на бочке с порохом. Я ожидал неизбежного ареста, после которого: либо в лагерь, либо в шпионы. Была и иная неприятность: известно, что авиаторы любят заложить за воротник, моя беда была в тяжелом утреннем похмелье. Зная особенности своего организма, я старался держать себя в руках, но так выходило не всегда. После очередной попойки на следующий день меня единственного отстранили от полетов, точнее – от боевых заданий, так что получился скандал. Командир подал рапорт о скором моем переводе от греха подальше куда-нибудь на китайскую границу, что совсем не входило в мои личные планы.
            Пока шли боевые действия, и приковывать меня к земле видимых причин не было, несмотря на подготовку летчика-истребителя, начальство пересадило меня на У-2, поручая второстепенные тыловые задания. 
            Красная армия готовилась к наступлению, и в боевых действиях настало  временное затишье. Финны  разбрасывали  очередные листовки с призывом выполнить посадку в Финляндии и сдаться с самолетом в плен, обещая, кстати, десять тысяч долларов и оплаченный выезд в любую страну. На бумаге был изображен отдыхающий, на фоне особняка в обществе миловидной барышни, мужик, под рисунком стояла надпись: «так проводят время западные летчики!». Комиссары эти листовки тщательно собирали и сжигали, но одну я оставил себе, сходить по большой нужде с качественной мягкой финской бумагой. Но, сознательно не использовал листовку «по назначению», я спрятал ее в самый надежный карман.
            Через навалившиеся тяготы я все чаще вспоминал своего сосланного отца, и бежавшую в соседнюю Финляндию мать, голод и прочую нужду осиротевшей юности, и мне захотелось, хотя бы для себя, покончить с этой войной, ведущейся ради сумасбродных идей тех, кто лишил меня семьи, сделав своим послушным солдатом. Мои внутренние терзания длились несколько недель, наконец, я решился на отчаянный шаг при возникновении удобного случая.
             Воспользовавшись командировкой на передовую, куда мой У-2 доставил почту и корреспондента газеты,  сославшись на ухудшение погодных условий, и действительно – надвигалась метель, я остался на переднем крае. С наступлением ранних зимних сумерек, когда появилась возможность незаметно покинуть окопы, под покровом метели преодолев заграждения и рискуя подорваться на минах, я пошел в сторону врага. Я не стал угонять «красный» самолет, как призывалось в листовке, я просто пересек линию фронта, надеясь, что впереди меня ждет мир, а возможно и родные объятия матери.
            Бредя по ночному заснеженному лесу, я рассуждал про себя: выходит, право было начальство, подозрительно относящееся ко мне, я, все-таки, предатель. Ну а что лучше – успокаивал я сам себя: попасть в лагерь, стать зеком, но остаться верным присяге, а может, все обошлось бы, и  ареста не случилось?
            Наступила пронизывающая ледяная ночь. Я закопался в сугроб и смог поужинать предусмотрительно захваченным пайком. Хотелось горячего, но развести огонь я не решался. Через два часа все мое тело продрогло. Летный шлем, в котором я так и вышел с передовой еще как-то спасал голову, но кожаное пальто совершенно промерзло и стало ломким как рубероид. Я начал отчаиваться, сомневаясь в правильности своего поспешного шага, окоченеть и умереть от холода где-то в лесу на нейтральной полосе - совсем не сочеталось с моими планами спокойной и радостной жизни.
            Чтобы не замерзнуть окончательно, я пошел вперед, дальше все было как во сне. Меня окружило несколько человек в белых маскировочных халатах вооруженные «суоми» и снайперскими винтовками. Казалось, они возникли прямо из снега. Я поднял руки, показывая, что сдаюсь. Это была финская разведгруппа. Меня ткнули в спину автоматом и повели. Я потерял перчатки и, боясь навсегда отморозить пальцы, спрятал руки в карманы пальто постоянно разминая пальцы, похоже, финнов это особенно не смутило, они даже не проверили мои карманы. Приблизительно через час мы пришли в некую часть, где в землянке оборудованной печкой  меня, после обыска, допрашивал капитан, хорошо говоривший по-русски. Впервые за войну я видел земляка-противника так близко, что даже мог с ним общаться. Почему-то мне запомнились его зимняя двубортная шинель с поднятым от холода воротником и шапка с козырьком и отвернутыми наушниками.
            Офицер начал расспрашивать кто я и, как и почему  оказался на передовой в летной форме, ведь ни один из русских самолетов не был  сегодня сбит.
            Попытавшись перейти на суоми, я коротко объяснил, что не совсем попал в плен, а скорее – сдался добровольно, так как сам наполовину финн. В доказательство своих слов я достал из потаенного кармана не найденную при обыске листовку протянув ее офицеру.
            – И где же ваш самолет – спросил капитан с ухмылкой.
            – Я перешел на вашу сторону совершено не ради денег или чтобы стать предателем своей страны и уехать за границу. Мне просто надоела  война, не смотря на пропаганду комиссаров, я лично считаю ее неправильной, к тому же от большевиков пострадал мой отец, от которого мне пришлось в свое время отречься.
            Капитан не был уполномочен решать мою дальнейшую судьбу, и передал меня вышестоящим властям.
 
            Мне не оказывали большого доверия, но  относились неплохо. После череды похожих допросов меня поместили в лагерь для военнопленных, где сносно кормили и даже предлагали медицинское обслуживание - финны чтили женевскую конвенцию, правила Красного Креста и Лиги Наций.
            Еще до помещения в лагерь я ссылался на мать, но кроме имени и девичьей фамилии никакой информацией не располагал. Интересно: узнала бы меня мать, или я её,  встретившись почти через двенадцать лет разлуки!
            Война закончилась, и военнопленных  стали возвращать на родину, предварительно предлагая остаться  в Финляндии. Не трудно догадаться о моем выборе. Таким образом, будучи на контроле финской Полиции Безопасности, я смог остаться на родине матери, не бросая тщетных надежд найти любую информацию о ней.
            Мне трудно было найти работу. Я трудился грузчиком в порту, жил там же под неусыпным оком полиции. Во время очередного  вызова чиновник спецслужбы спросил: хочу ли я уехать дальше на запад. Но как уехать, куда, у меня не было ни гроша в кармане!
            Сразу после моего перехода финны хотели раздуть шумиху в газетах, но я попросил не делать этого, соврав, что у меня в России осталась семья, которую неминуемо расстреляют как родню предателя. В конце концов, власти потеряли ко мне интерес, предоставив самому себе.
            Экономическая ситуация в стране, еще недавно процветающей, после войны ухудшилась до безобразия, толпы беженцев из захваченных Советами территорий наводнили Финляндию. Конкуренция на рынке труда была колоссальная. А что я умел и знал кроме самолетов, да работы слесаря! После полугода мытарств и случайных заработков я принял решение проситься в финскую армию, ведь я был кадровым летчиком - младшим лейтенантом.
            Меня взяли на заметку, но перспектив не обещали. Возможно я так бы и пропал  на родине своей матери, оставшись никем и ничем: чернорабочим и попрошайкой, платя горькую цену неустроенности за поспешный шаг предательства – были у меня и такие мысли, но ситуация в мире играла другую музыку. В Европе больше года шла война, Германия и Советский Союз соревновались в искусстве захвата территорий. Настроения в обществе были тревожные, финны понимали, что мир и нейтралитет Финляндии – это дело времени, причем очень короткого. Так или иначе, страна будет втянута в войну или Сталиным или Гитлером, и к этой войне надо готовиться.
            Наконец, к концу осени, меня вызвали в отделение полиции, в котором я раньше пытался заявить о себе. Кроме  полицейского чина в кабинете находился летчик с петлицами капитана, офицер повел допрос.
            – Вы русский летчик, перешедший на нашу сторону?
            – Я лишь наполовину русский, моя мать финка, да,  я - военлет, младший лейтенант Красной армии.
            – А что побудило вас сделать этот шаг?
            – Как я уже сказал, я наполовину финн и считал ту войну несправедливой, отказаться воевать я не могу, иначе бы угодил под трибунал, поэтому перешел линию фронта, как предлагала ваша пропаганда.
            – Но вы ведь перешли к нам без самолета?
            – Я не хотел быть предателем в полной мере и наносить своей стране, какой либо ущерб, это был личный выбор и только!
            После получаса беседы меня отпустили, сказав, что наведут некоторые справки.
В конце года меня опять вызвали в полицию, где я встретил уже знакомого офицера.
После некоторых формальностей он объяснил суть интереса ко мне.
            – Война снова подходит к границам Финляндии, а самолетов в армии не хватает, нам приходится восстанавливать трофейные советские машины, захваченные в предыдущей войне, нам подходят специалисты, владеющие советской техникой, а также русским и финским языками. После надлежащей проверки ваших знаний и навыков мы готовы предложить вам службу в качестве сержанта авиации в части, эксплуатирующей советские самолеты.
            Это был шанс, о котором я и не мечтал. Променять неопределенность случайных заработков на гарантированную службу в родной мне стихии.
      Меня направили на аэродром, расположенный возле города Лапуа на западе Финляндии, где находилась авиашкола.
            Первое что я попросил, приехав на место – это финскую баню.
            Смыв с себя тяготы последнего года, я приступил к восстановлению летных навыков.
С языком проблем не возникало, я вспомнил финский, а многие финны умели говорить по-русски. Что касается моих знаний советской техники, пока я не имел представления, с какими машинами придется столкнуться, не мог знать, насколько оправдаю оказанное доверие, оставалось рассчитывать на  подготовку и надеется на интуицию.
            Через пару месяцев мне действительно присвоили звание сержанта и с «тремя птичками» направили для дальнейшей подготовки в ближайшую часть на аэродром Пори.
            Никаких советских самолетов там не было. К этому моменту Финляндия располагала несколькими трофейными  И-153, СБ-2 и ДБ-3, но самолетов было мало, и они были освоены финскими летчиками, которых было гораздо больше, чем самих самолетов. В Пори стояли голландские Фоккеры и британские Харрикейны, на которых мне и предстояло продолжить полеты на отработку воздушного боя.  Харрикейнов было всего пять, и мы летали по очереди, передавая самолеты в процессе летной смены. Нас обещали укомплектовать позже, так как Великобритания уже поставила Финляндии одиннадцать или двенадцать Харрикейнов, на которых обучался личный состав других подразделений.
            По оборудованию Харрикейн был современней известных мне советских самолетов. В начале меня сильно сбивала непривычная система исчислений приборов, однако это быстро прошло. Британские машины превосходили наши истребители в горизонтальной скорости, но были «тупее» при горизонтальном и вертикальном маневре. Выполнение вертикальных восходящих фигур требовало «нудного» предварительного разгона. В вираже Харрикейн также был вялым, хотя и имел небольшой радиус разворота.  В общем, это был большой качественный и надежный, но инертный истребитель, который надо было долго разгонять в горизонте. Его вооружение состояло из восьми пулеметов «Браунинг» винтовочного калибра, вершиной научной мысли  казался установленный на некоторых машинах фотокинопулемет.
            В течение нескольких месяцев летной погоды я достаточно качественно освоил британский самолет и ожидал решения о месте дальнейшего прохождения службы. В это время со мной произошел случай, из числа тех, которые принято называть судьбоносными.
            В числе молодых летчиков, не участвовавших в предыдущей советско-финской войне,  я был направлен на курсы воздушного боя. Теорию читал тот самый, уже знакомый мне капитан, получивший петлицы майора, при помощи которого я снова стал летчиком. Его звали Густав Эрик Магнуссон. Он ознакомился с моими документами из летной школы, и, судя по всему, остался доволен моими успехами. Еще бы, ведь я уже был подготовленным летчиком, и то, что мои финские коллеги - «полусоотечественники» только начинали осваивать, для меня являлось давно пройденным материалом.
            Я сразу обратил внимание, что теоретический курс был рассчитан на обучение финнов воздушному бою только против советских истребителей. Никто не скрывал что Россия – основной враг Финляндии, с которым еще придется столкнуться. Мысль о том, что я опять могу оказаться перед фактом войны одних моих соотечественников с другими, вызывала состояния беспокойства и дискомфорта, постепенно я настроил себя, что пока никакой войны нет, нужно относиться к этому как к игре, ну или обычным военным учениям между «красными» и «синими».
            Основные тактические принципы финских истребителей, преподаваемые майором Магнуссоном,  отличались от советских и сводились к следующему: финнам запрещалось ввязываться в маневренные бои с И-153 или И-16, и в случае обнаружения бомбардировщиков в сопровождении истребителей, используя скорость атаковать в первую очередь бомбардировщики, а от «вторых» уходить пикированием.  Если бой с И-16 или И-153 неизбежен, в любой ситуации, начинать атаку, только если «наш» самолет выше противника на несколько сотен метров, если невозможно набрать высоту заранее, тогда пикировать, так как советские самолеты медленнее разгоняются на пикировании, и затем кабрированием занимать положение с превышением.  Стараться атаковать только с задней полусферы, перед открытием огня нажатием педали уходить в сторону, чтобы атаковать противника слегка сбоку, а не лупить в бронеспинку пилота. Лобовые атаки были запрещены, наоборот, когда маневренный советский истребитель старается развернуться на сто восемьдесят градусов, нужно не идти на него, тем самым, теряя преимущество атаки сзади, а уходить в сторону с набором, или пикировать с последующим кабрированием, чтобы все время быть выше противника.  Если несколько И-153 или И-16 стали в оборонительный круг, а силы равны, нужно стать в аналогичный круг, только сверху, и клевать вражеские самолеты короткими атаками, возвращаясь в строй вращающийся в том же направлении.
            Знание советских машин делало меня грамотным тактиком. Убедив себя в том, что нет ничего постыдного в поиске сильных и слабых сторон «условного» противника, я принимал активное участие в обсуждении. За активность в теории и  летные успехи финны держали меня на хорошем счету, и после окончания курсов я получил четыре птички старшего сержанта, и был прикомандирован к 24 Авиаэскадрильи – детищу Магнуссона. Аэродром эскадрильи находился  в ста двадцати километрах северо-восточнее Хельсинки и в двадцати километрах от Лахти, летчики  переучивались на самолеты американского производства Брюстер 239. Финны готовились к возможному новому конфликту, и штат пилотов был увеличен по нормам военного времени. С начала лета я с большим удовольствием преступил к освоению новой техники.
            Финны считали Б-239 своим лучшим истребителем, по некоторым характеристикам он действительно превосходил все известные мне машины, включая И-16 и Харрикейн. Американский двигатель мощностью в одну тысячу двести лошадиных сил, четыре крупнокалиберных пулемета, коллиматорный прицел, отличный круговой обзор, большая дальность полета, хорошая скорость и достаточная  маневренность при наличии бронирования пилотского кресла делало Брюстер «удачным выбором» для летчика-истребителя.
            Я не был зачислен в штат, а пока был только прикомандирован к Эскадрилье 24, и мог выполнять полеты в первом отряде капитана Луукканена, или в третьем отряде лейтенанта Кархунена. Финская эскадрилья больше советской, и скорее приравнивается к авиаполку, таким образом, четыре звена, крыла или отряда в ее составе – это четыре советские эскадрильи. Военные звания также отличались от привычных по прошлой службе. В финской авиации было мало офицеров, и они занимали исключительно командные должности, большинство рядовых летчиков не заканчивали офицерских курсов, при этом полномочия сержанта или старшего сержанта, коим уже стал  я, были значительно выше, чем в Красной армии. Про себя я смеялся, что Финляндия маленькая страна и финнам свойственно уменьшать действительность, полк у них - эскадрилья, а офицеры маскируются под сержантов и прапорщиков.
            На моей прежней родине русские считали меня финном, но, вплотную столкнувшись с особенностями финского характера, я понял, что они ошибались. Я думал, что «злей» наших комиссаров экземпляров найти трудно, но некоторые финны оказались еще более суровыми и бескомпромиссными. Зато они стараются  все делать качественно на совесть со старанием, больше похожим на  упрямство. Нашего рас…здяйства у них нет. Если у пилота не получается какой либо элемент, он будет отрабатывать его до того пока не научится делать в совершенстве. В финском характере упрямство сочетается со спокойствием, граничащем с «пофигизмом», но это совсем другой «пофигизм» – похожий больше на напускное равнодушие, не мешающее делу. Одним словом – флегматичные педанты.
            Кроме командира Магнуссона, которого я почти не видел, да и не мог, в силу разницы положений, считать хоть каким то знакомым, тем более – другом, я  сошелся с некоторыми парнями, принявшими меня в команду. Командир отряда капитан Луукканен, как и Магнуссон, был старше большинства из нас, к тому же он являлся его заместителем. Он освоил В-239 раньше других, так как занимался их перегоном из Швеции. Его я  считал наставником, но не другом. Более приятельские отношения установились у меня с заместителем командира отряда лейтенантом Сарванто, и командиром другого отряда лейтенантом Кархуненом. Также моими товарищами стали улыбчивый прапорщик Юутилайнен из 3 отряда,  и прозванный «батей» или «папой» за возраст больше тридцати и коренастую как у деда фигуру прапорщик Пюётсия.
            Пока летчики Авиаэскадрильи 24 тренировались на аэродроме Висивехмаа, так сказать: «на случай войны», война без стука вошла в саму Финляндию.
            19 июня была объявлена мобилизация, 21 Финны высадили десант на свои Аландские острова, демилитаризованные по условиям предыдущего мира. 22 числа немцы атаковали Советский Союз. Сталин посчитал  высадку на острова актом агрессии и 22 июня приказал бомбить финские укрепления и корабли.  Стало понятно, что война началась.
            Личный состав, в том числе и тех, кто был вне аэродрома, собрали для прояснения обстановки. В Красной армии это бы называлось политической работой.  Магнуссон, видимо повторяя  слова высших военных чиновников, заявил что, несмотря на нейтралитет, Финляндия лишена  свободы проведения собственной внешней политики. Дальнейшее бездействие может привести к войне на два фронта против Германии и СССР одновременно, в которой западные державы нам не помогут. В этой ситуации было бы правильно рассчитывать что Германия и Россия уничтожат друг друга, но не получив гарантий собственной безопасности от воюющих стран, мы скорее дождемся собственного уничтожения. Воевать все равно придется, поэтому лучше, продолжая  заявлять о нейтралитете, выбрать одну из сторон. Мы знаем что Сталин не оставил мыслей уничтожить независимость Финляндии, и посадить здесь свой кровавый режим. Это толкает Финляндию в сторону Германии  при условии собственного не участия в нападении на Россию. Остается лишь надеяться, что война в Лапландии и южном заливе обойдет нас.
            Неужели опять война! Я бежал от большевиков, но я не хочу воевать со своими бывшими соотечественниками. Представляете, что со мной сделают комиссары, если я попаду в плен. Я бежал, потому что не хотел воевать с Финляндией, но совсем не для того, чтобы сражаться против России! Выходит, как и Финляндия, я также был лишен «свободы внешней политики». Вот они, игры судьбы, теперь как финский военнослужащий, я должны стать за защиту новой родины, и моя «лояльность» в данном вопросе сыграет решающую роль в становлении меня, как нового гражданина Суоми.
    
            После налетов авиации 22 июня, финская система наземного предупреждения была приведена в полную боевую готовность. Возможно что Авиаэскадрилья 24 и так являлась самым подготовленным подразделением финских ВВС, но мы не прекращали упорные тренировки, ведь недалеко были Хельсинки, и в случае новых налетов, сталинская авиация не оставит своим  вниманием столицу. Нас даже усилили несколькими прибывшими Харрикейнами.
            На завтрашний день были назначены  тренировочные полеты, в составе первого отряда мы должны были отработать элементы воздушного боя между Брюстерами и Харрикейнами, причем я, как летчик владеющий «Ураганом», должен был исполнять роль агрессора.
            Утро 25 июня началось раньше запланированного. Личный состав  подняли по тревоге. – Учебная тревога – подумал я, нет, в штаб эскадрильи поступил тревожный  звонок из штаба наземных систем предупреждения,  сообщали о приближающихся советских, получается – вражеских, бомбардировщиках, нам дали команду вылететь на перехват.
            В воздух подняли все готовые самолеты. Поскольку на утро для меня был подготовлен Харрикейн, я вылетел на английской машине. Мы поднялись в шесть часов утра, уже давно рассвело, лишь легкая утренняя дымка  совсем не мешавшая обзору оседала над водоемами. Нам сообщили, что бомбардировщики приближаются к нашему аэродрому, и отряды бросились искать противника во всех возможных направлениях, набрав высоту полторы тысячи метров, я достаточно долго летел на юго-восток в общем направлении на Выборг не замечая ни одной машины, где-то недалеко шли другие истребители, нас было не менее шести.
            Мы знали, что советские бомбардировщики будут заходить со стороны залива, что крайне затрудняло их своевременное обнаружение службой наземного наблюдения.
            Русские самолеты появились внезапно, с небольшим превышением над нами. Я прошел ниже, пытаясь определить тип самолетов, вначале мне показалось, что это четырехмоторные машины.
            – Неужели «наши» отправили дальние тяжелые бомбардировщики!
     Немного разогнав Харрикейн снижением, я выполнил боевой разворот и пошел вдогон, соблюдая радиомолчание. Не знаю, почему я так сделал, может, хотел сорвать «главный приз» самостоятельно, а может быть наоборот, не хотел привлекать внимание  финнов к обнаруженным советским машинам, или просто не привык еще в полной мере пользоваться возможностью связи, отсутствующей на советских машинах, но я шел один.
            Чем ближе я приближался к бомбардировщику, тем резче я испытывал ощущение «не уютности» и это - мягко говоря, словно меня посадили на горячую печку задом. Мне казалось, что весь мой самолет, да какой там самолет, все небо вокруг, как на картинках из библии, что я видел в детстве, наполнилось ликом, только не божьим, а моим собственным, и что весь экипаж советского бомбардировщика, собравшись в хвосте своего самолета,  презрительно с ненавистью показывает на меня пальцами – вот он подлец, предатель, словно эти слова были написаны на моем самолете. Черт, ведь я иду на «своих»!
            Очередь, пущенная в мою сторону, подействовала отрезвляюще
            Стоп! – взял я себя в руки, на моем Харрикейне финский окрас, и не то, что личность установить, но и лицо не видно. Для них я финский пилот – враг, которого надо уничтожить, задавить как гадину – вспомнил я любимое выражение нашего комиссара.
            Сверившись с картой  и направлением полета, я определил, что мы находимся  в районе городка Хейнкола, и летим в сторону более крупного Лахти приблизительно в тридцати километрах от нашего аэродрома.
            Бомбардировщиков было много, более десятка, и я уже пожалел, что не сообщил координаты противника, но мои запоздавшие раскаяния  оказались напрасными, остальные пилоты также заметили неприятеля, и драка началась!
            Не обращая внимания на неумелый огонь стрелков, я вышел на дистанцию в четыреста метров и открыл огонь по левому двигателю, было видно, как от самолета отскакивают элементы обшивки. Когда расстояние уменьшилось почти вдвое, двигатель задымил, и легко дав правую педаль, я перенес огонь на другой двигатель. Не желая подвергаться чрезмерному риску, на дистанции менее чем в двести метров я отвалил в сторону, продолжая удерживать выбранную жертву в поле зрения. Теперь я мог осмотреться, с права и слева финны атаковали другие бомбардировщики. Довернувшись на «раненую» машину я возобновил атаку, почти непрерывно строча из «Браунингов». Бомбардировщик, лениво клюнув носом, пошел вниз, оставляя легкий шлейф серого дыма. Несомненно, он был сбит, и это была моя первая победа.
            Как минимум три советских машины были сбиты, остальные повернули в сторону границы, мы продолжили преследование, повторяя атаки. Я перегрел пулеметы или израсходовал весь боезапас, но «Браунинги» перестали реагировать на перезарядку и гашетку. Не желая покидать отряд, я продолжил полет вместе с остальными истребителями, мне даже удалось вплотную подлететь к советской машине, разглядев лица экипажа, я не собирался брать их на таран, и надеюсь, что летчики мне были благодарны за это. В один момент бомбардировщик захотел протаранить меня, тогда я бросил бесполезное лихачество и занялся восстановлением ориентировки.
            Обнаружив летное поле, которое я принял за аэродром Лаппеенрантая, я снизился и был крайне удивлен, когда по мне открыли огонь с земли. Финны не могли перепутать самолеты, здесь что-то не так. Набрав высоту, и увидев воду залива, я понял, что нахожусь южнее, и уже пересек границу. Если бы на перехват поднялся советский истребитель, я, лишенный огня пулеметов, стал бы легкой добычей, но страха не было, не было пока и угрызений совести, наоборот, я чувствовал возбуждение, как при удачной охоте или неком успешном поступке. Увидав одинокий Брюстер, я пристроился, и мы взяли курс на свой аэродром.
            К этому времени многие летчики уже сели. Атака была успешно отбита, и мы подсчитывали результаты, как минимум три бомбардировщика были сбиты истребителями первого отряда, кроме меня отличился лейтенант Сарванто. У пилотов, вылетевших на Харрикейнах, не все прошло гладко: двое летчиков были сбиты, еще один, получив пулевое ранение в руку, сел на вынужденную. Брюстеры вернулись без потерь, заявив о множестве сбитых СБ. Судя по всему «американец» показал себя лучшим бойцом чем «англичанин». Меня поздравляли с победой в числе других отличившихся. Возможно, до первого реального боя командиры испытывали к моей персоне некое недоверие, теперь развеявшееся полностью, как туман над озером в солнечную погоду.  Пулеметы Харрикейна работали, но несколько пуль попали в двигатель, и его пришлось снять для осмотра и ремонта.
 
            День не обошелся одним вылетом. Приблизительно в четыре часа после полудня нас опять подняли по тревоге служб воздушного наблюдения, сообщавших о русских самолетах направляющихся к нашему аэродрому. Мой Харрикейн поставили на ремонт, и в этот раз я, включенный в состав третьего отряда лейтенанта Кархунена, мог испытать заявленные преимущества Б-239. Теперь СБ, давеча поплатившиеся за самонадеянность, в районе советско-финской границы сопровождались несколькими парами И-16, также несущих бомбовую нагрузку. Отсечением «ишачков» и занялась четверка наших В-239. Лейтенант Кархунен возглавлял первую пару, моим ведущим был прапорщик «папа Викки». Он блестяще пилотировал самолет, позволяя мне не только прикрывать его хвост  с хорошо заметным тактическим номером «376», но и самому активно участвовать в воздушном бою. Финская тактика оказалась на высоте. В результате карусели, описать подробности которой я не в состоянии, так как бой был захватывающим и напряженным, четыре советских истребителя оказались поверженными, и только одна из наших машин, пилотируемая ведомым командира, получила повреждения, заставившие его сесть на вынужденную.
            Мои успехи были ошеломляющими, еще бы, я лично сбил два самолета – больше остальных членов отряда, ведь и Кархунен и Пюётсия сбили только по одному. Обоих советских летчиков я сбил атаками с задней полусферы, используя маневренные и скоростные качества своего самолета и усвоенную теорию Магнуссона.
            Командир был так удивлен моими достижениями, что собрался представить меня к награде, еще бы, за первые сутки  боевых действий я стал асом, сбив один бомбардировщик и два истребителя. Возможно, мне хорошо помогало знание тактики советских летчиков и ТТД их машин, а также короткая, но интенсивная подготовка, полученная у финнов.
            На следующий день нас отвезли на место падения одного из сбитых вчера самолетов, и я смог лично убедится в плодотворности своих «скорбных» усилий. Рядом с покореженным самолетом лежало еще не убранное тело советского летчика. Он казался неповрежденным, но на самом деле это уже был не «целый» человек, а безжизненный мешок переломанных костей. Здесь, впервые я почувствовал угрызения совести за содеянное. Я понял, что убиваю, убиваю людей, лично мне не сделавших ничего плохого. И все разговоры о войне, о коллективной безответственности, о том, что она все спишет – это всего лишь разговоры, попытка переложить личную ответственность на непреодолимые обстоятельства. Нет, у каждой выпущенной пули или снаряда, лишивших кого-то жизни, есть свой автор с именем и фамилией. И только он, а не безликие обстоятельства, виновен в содеянном!  Вечером я напился до чертиков, благо был официальный повод – воздушные победы, и несколько дней потом выходил из тяжелого похмелья. Англичане поставляли финнам отличный виски, тот алкоголь, что мог я себе позволить до этого момента, казался смрадной отравой, кроме настоящего коньяка и водки, которые пробовал еще до первой финской войны.
            Через пару дней Магнуссон зачитал нам обращение Маннергейма о начале «Континентальной» войны с Россией, стало понятно, что продолжительная война,  которой я так хотел избежать, настигла меня и здесь.
 
            День 30-го июня, когда я окончательно вышел из запоя, принес мне еще одну победу в начавшейся «Континентальной» войне.  В 11.30 в составе шести В-239 отряда лейтенанта Кархунена мы поднялись на прикрытие обширного района  между нашим аэродромом, аэродромом Утти и Финским заливом. Над Куусанкоски мы обнаружили группу советских самолетов И-153 и И-16 идущих на высоте три тысячи метров, то есть на пятьсот метров выше нас. У нас получилось набрать еще высоты и начать преследование.  Мне удалось зайти в хвост и сбить продолжительной очередью с дистанции менее четырехсот метров один И-16. Разгром противника был очевиден, в результате короткого боя нашим Брюстерам удалось сбить до восьми самолетов, еще один упал от  зенитного огня, и только один В-239, получив пулю в двигатель, был вынужден сесть на аэродром Утти.
 
            Через день после полудня под  началом лейтенанта Сорванто,  я и еще четверо летчиков отправились прикрывать границу по направлению к занятому Красной армией поселку Вайниккала. Погода была по-летнему безоблачной, и мы шли на высоте всего в полторы тысячи метров, чтобы иметь возможность обнаруживать советские самолеты, идущие на штурмовку наших позиций. Дабы не попасть под огонь зениток, мы старались держаться собственной территории. Наши старания увенчались успехом, через какое-то время отряд обнаружил несколько И-153 идущих на штурмовку позиций финской армии под прикрытием И-16. В ходе достаточно продолжительного боя нам удалось без собственных потерь сбить шесть советских машин, половина из  которых пошла на мой счет.
            Вернувшись, мы были встречены овациями, а Магнуссон еще раз подтвердил, что будет ходатайствовать о моем награждении.
            Почему я так легко сбиваю советских летчиков – своих бывших коллег и побратимов, меня  интересовал не только моральный, но и технический аспект. Основное преимущество  финско-американских самолетов – это надежный двигатель «Райт-Циклон» не дающий сбоев при отрицательных перегрузках, в отличие от поплавковых моторов советских машин, но это не столь решающее преимущество, например у Харрикейнов карбюратор тоже с поплавком. Вооружение приблизительно одинаковое, некоторые советские машины имеют пушки, пусть они уступают по скоростным возможностям, но такие же юркие в маневрах. В чем тогда проблема: в подготовке, организованности, тактике, или нам  постоянно везет и красные пилоты просто вовремя не замечают атаки?
            Последнее время мне часто снится, что я дерусь  с И-16 и срываюсь в штопор  у самой земли. За мгновение до столкновения с землей я просыпаюсь, чувствуя как холодный пот течет по лицу. Наверное, это действует жара летних ночей.
 
             Несмотря на начавшуюся полномасштабную войну,  потери эскадрильи не велики, но смерть, так или иначе, постоянно присутствует в нашей жизни, витая в воздухе и собирая свою жатву. То, что я вижу и чем живу, периодически наталкивает на философские мысли о смысле происходящего. Все живое в мире проходит, а смысл самой жизни – сложного и необъяснимого процесса  «живого существования» получается только в ней самой. Порой нам кажется, что  живое от гибели отделяет лишь малый шаг, секунда  и все, конец! Но это лишь часть правды, на самом деле: живое активно сопротивляется, пытаясь  выжить, приспособившись к любым изменениям.  В раскуроченной земле в воронке от бомбы через пару недель начинает зеленеть трава, тяжело раненый организм включает резервы,  изо всех сил стараясь продлить свое существование. Все живое  просто хочет жить, выходит только в этом и есть смысл самой жизни! Это во многом объясняет и оправдывает мой опрометчивый поступок, но не отвечает: что дальше!
 
             Часть эскадрильи перебросили в Рантасалми ближе к границе с СССР, «двадцать четвертая» будет поддерживать наземную армию в возврате утерянных территорий. Я, и еще группа пилотов, включая моего опытного ведущего прапорщика Пюётсию, остались на аэродроме Висивехмаа. Мне надо дождаться  окончания ремонтных работ, когда Харрикейн вернется в строй, каждый самолет на счету, уже есть приказ перегнать его в одну из учебных частей. На всякий случай нам оставлен отряд Брюстеров.
            За все последующие дни мы неоднократно  поднимались в воздух для патрулирования района аэродрома, и только  один раз нам удалось отразить атаку советских бомбардировщиков, впрочем, весьма успешно.
            Приблизительно в шестнадцать тридцать мы оторвались от своего летного поля, и набрав три тысячи метров, отправились на патрулирование воздушного пространства в сторону аэродрома Йоэнсу.  Стояла теплая безоблачная погода, лишь изредка попадались отдельные островки кучевых облаков на высоте от километра до полутора.  Наш маршрут строился параллельно границы, в расчете, что справа могут появиться самолеты противника. Именно к правой части небосвода было приковано внимание нашей шестерки. Вскоре мы действительно обнаружили более девяти СБ идущих на нашей высоте без истребительного прикрытия. Это была огромная удача для финнов и несчастье для советских летчиков
            Мы разошлись и бросились на перехват, боевыми разворотами заняв позицию с превышением за спинами бомбардировщиков. Вначале я открыл огонь по замыкающему, но затем, войдя в строй противников, перевел его на машину ведущего. Двигатель СБ загорелся и самолет начал падать. Это была моя очередная  впечатляющая победа.  Чтобы не оказаться жертвой стрелков находящихся в слишком опасной близости, резким маневром я покинул строй бомбардировщиков и вышел из атаки. Повторной уже не получилось, так как остальные Брюстеры сбили еще пятерых, остальные, сбросив бомбы, стали поспешно уходить в сторону советской территории, где попали под огонь финских зениток. Так что разгром получился полным.
            На земле нас встречали как героев.
            Через некоторое время меня действительно наградили Бронзовой Медалью Свободы Креста Свободы, на лицевой стороне которой была изображена голова финского льва с мечом и выбитой надписью «За отвагу». Медаль крепилась к красной ленте с желтыми полосками. У меня не было советских наград, и это была первая. Менее чем за две недели войны я сбил восемь самолетов, включая два бомбардировщика, такие успехи делали меня одним из лучших летчиков-истребителей Авиаэскадрильи 24. Магнуссон заявил: - если бы я имел финское офицерское звание, то, несомненно, был бы переведен в штаб авиации на руководящую или преподавательскую должность.  Но, и в качестве старшего сержанта, я обладаю  слишком ценным опытом, чтобы использовать его только в «личных» целях, к сожалению: от меня часто несет перегаром. Тем более что успехи немцев очевидны, и нынешняя война с русскими долго не продлиться, а Финляндии всегда пригодятся подготовленные пилоты, как знать, кто может стать нашим будущем противником, ведь немцам тоже не стоит слишком доверять.
            Меня переводят с фронта на должность инструктора. Через несколько дней, заняв место в кабине отремонтированного Харрикейна, я вылетел к новому «мирному» месту службы или правильнее сказать –  летной работы.
 
   Я получил должность инструктора в школе воздушного боя. Основными машинами для повышения летного мастерства были все те же Харрикейны, имеющиеся у нас в количестве восьми штук. Говорили, что это самое большое число «Ураганов» собранное в одном месте, а всего в финской авиации их порядка одиннадцати. Несколько самолетов поступивших к нам из 30 эскадрильи, пересевшей на Фоккеры,  предназначались для 32 эскадрильи, наоборот – собиравшейся осваивать «англичанина». С этими пилотами мне и предстояло работать.
   Прежде чем принять группу, я получил отпуск. Дома у меня не было, и появившееся время я решил посветить поиску матери, впрочем, не увенчавшемуся успехом. Теперь, будучи строевым летчиком, я мог рассчитывать на всеобъемлющую помощь властей, и она действительно была оказана. Финнам было крайне важно раздуть историю о «вернувшимся домой герои», и чиновники оказывали всяческое содействие. К сожалению, я имел минимум информации о матери: только имя и фамилию по русскому мужу – моему отцу и фамилию до замужества. Мы так давно переехали в Россию, что место своего рождения я не помнил – а это было ключевым потерянным фактором для успешного поиска, при этом совсем не обязательно, что мама вернулась туда же и была жива. Перед сном, кутаясь в казенную постель, я силился напрячь память и воскресить детские воспоминания о родном доме, но перед глазами из бездны прожитых лет всплывала только одна картина: окно деревянной избы, за которой во тьме зимней ночи падали огромные хлопья снега, треск дров и мелодичный курлыкающий голос матери, рассказывающей мне финскую сказку.
   Не найдя мать, я случайно встретил интересную девушку Илту с большими голубыми глазами, похожими на воду озера Пяйянне. Я сразу понял, что это необычная девушка, ее улыбка, голос и свет смотрящих глаз  очаровывали меня.  Мы провели несколько вечеров вместе, и я понял, что влюбился как пацан. И хотя кратковременное общение не гарантировало продолжения знакомства, и романа у нас не вышло, мы пообещали друг другу обязательно встретиться после войны, или как только этому поспособствуют обстоятельства. На прощание Илта подарила мне свою фотокарточку, где она стояла с длинными накрученными волосами в платье, словно оперная певица. Я убрал фото в нагрудный карман, и поцеловал даме руку как джентльмен, затем мы расстались.
 
   Нас было две группы по четыре самолета в каждой.  Моя первая группа состояла из бывалых пилотов, многие из которых были старше меня по званию, правда имевших опыт полетов только на бипланах с неубирающимися шасси типа голландских Фоккеров. Нашей совместной  задачей стала отработка тактики воздушного боя с упором не на маневренность старых машин, а на скорость новых. Харрикейн имел достаточную скорость и среднюю маневренность, то есть соответствовал новым требованиям. Правда «Ураган» нельзя было назвать самым скоростным самолетом в мире, говорят новый советский МиГ-3, который я так и не успел освоить,  вот это действительно быстрый самолет, но более стремительных у финнов не было, к тому же: Харрикейн прекрасно подходил для обучения.
   Зимой, когда советско-финский фронт стабилизировался, после очередного выпуска, командование финских ВВС признала дальнейшую нецелесообразность курсов воздушного боя на Харрикейнах, тем более, все пилоты 32 эскадрильи давно освоили «англичанина», тогда было принято решение направить нас на фронт, на второстепенный участок. Дождавшись летной погоды, в составе восьми машин мы перебазировались в Карелию, сев прямо на лед замерзшего озера. Наш  ледовый аэродром был  достаточно удален от передовой, чтобы участвовать в интенсивных боях с истребителями, да и погода не способствовала частым вылетам. Поддерживая боеготовность самолетов, мы больше походили на зимних туристов, устраивая ежедневные лыжные забеги. И я неплохо научился стоять на финских лыжах, а вот удачно съехать с горки никак не получалось, помню, я проспорил бутылку бренди, ни разу не устояв на ногах спускаясь с крутого берега.
   Зимнее затишье погрузило нас в состояние мира, война была где-то далеко, в газетах писали, что немцы дошли до Москвы, но так ее и не взяли. Интересно, где бы я сейчас находился, если бы не был арестован и оставался в частях РККА, был бы еще жив? Каждый вечер я достаю фотокарточку Илты, от неё веет домашним женским теплом, а я, отхлебнув глоточек из плоской фляги, думаю о том, что обязательно найду ее после войны.
   Сегодня распогодилось, день и вечер ясные, завтра утром финские бомбардировщики пойдут атаковать дороги, по которым автотранспорт снабжает окруженный Ленинград, нашу группу выделили для их прикрытия. За линию фронта мы не пойдем – слишком далеко от места нашего ледового базирования, мы будем сопровождать их над своей территорией, дальше бомбовозы примут фронтовые истребители.
   Поднялись в темноте, пока позавтракали и подготовились, на востоке забрезжила полоска рассвета, нам на юг, солнце должно оставаться слева. Взлетели двумя группами в семь утра, и пошли в зону встречи. Сегодня погода хуже, снега или метели нет, но в воздухе стоит зимняя дымки, ухудшающая видимость.
   Бомбардировщики ушли далеко вперед, так и не попав в зону видимости нашей группы, но третья и четвертая пары сообщили, что установили визуальный контакт с бомберами. Улучшение погоды подняло и советскую авиацию. Где-то впереди, за линией фронта произошел бой четырех Брюстеров и группы  истребителей Красной армии. Получив сигнал по связи, мы, рассекая дымную пелену, потеряв визуальный контакт друг с другом, бросились в сторону идущего боя. Через некоторое время я, идущий на высоте две тысячи метров, заметил приближающийся ко мне снизу на встречном курсе истребитель. Отлично зная старые советские машины, но, плохо ориентируясь в истребителях новых типов, к тому же имея информацию, что на вооружении ВВС поступили британские и американские самолеты, я принял идущий на меня самолет за противника. Резко развернувшись, я зашел ему в хвост с небольшим превышением и открыл огонь. Финны редко бранятся, во всяком случае, во время боя с их стороны не услышишь отборного мата, но прозвучавшее в радио заставило меня бросить гашетку и отвалить. Я стрелял в «свой» Харрикейн! Сняв перчатку и протерев ладонью вспотевший лоб, я пристроился к обстрелянному «Урагану», с тревогой ожидая, что самолет поведет себя «неестественно». Ни масляного шлейфа, ни дыма не было, или я стрельнул рядом, или попадание не ранило пилота и не повредило важных агрегатов. Не будучи сильно верующим, еще комиссары выбили подобную дурь, я перекрестился свободной рукой.         Постепенно начала собираться остальная  группа, пристроившись за ведущим, со снижением, мы взяли курс на свое замерзшее озеро.
 
   Следующий вылет, хоть и имел трагические последствия, для меня оказался очень результативен. Советские войска предприняли наступление в районе Медвежьегорска, финны ответили контратаками. Нужна была оперативная информация с воздуха. В район боев отправился воздушный разведчик, сопровождать который подняли  звено из четырех истребителей. Я был назначен ведомым второй пары. Мы поднялись в два часа дня, разведчик, спешивший выполнить разведку до наступления ранних зимних сумерек, уже давно был на маршруте, и нам следовало его догонять. Были сведения, что красная авиация получила Харрикейны и Томагауки, которые легко могли догнать и  сбить разведчик. Видимость  относительная, но безоблачное небо гарантировало отсутствие метели или снегопада. Первая пара почти догнала разведчика, мы следовали сзади на высоте в полторы тысячи метров. Меня тяготил не страх, а неприятная мысль о том, что если меня собьют над советской территорией, и я попаду в плен, что будет? Участь немногочисленных пленных финнов - незавидно, собственную я даже боялся представить! По этой же причине и по моей просьбе начальство не афишировало присутствие летчика-перебезчика, пусть наполовину суоми, в финской авиации.
   Меня одернул голос ведущего первой пары, сообщавшего, что видит истребители выше нас на встречных курсах. Мой ведомый прибавив «газу» ушел вперед, я последовал за ним на некотором удалении, всматриваясь в верхнюю полусферу. Да, вот и я увидел несколько точек, приближающихся сверху. Советских самолетов было штук шесть, и они шли с большим превышением, не менее километра, пользуясь которым они начали атаку с пикирования на встречных курсах. Наше положение было ущербно, высоту не набрать, и единственным правильным выходом была попытка проскочить под ними, затем, развернувшись боевым, попытаться навязать свой бой. Первая пара бросилась в сторону разведчика, а мы начали оттягивать истребители на себя. Пока я прикрывал спину ведущему, мне в хвост зашли два советских истребителя. Я не мог определить их тип, но это были новые самолеты, более скоростные, чем у нас. Поняв, что почти пропал, я быстро перевел машину на снижение, видя в этом единственное спасение. Оторваться набором или горизонтально невозможно, оставалось пикировать до самой земли. Бой проходил над гладкой поверхностью  замерзшего озера, но я повернул Харрикейн к берегу, где находился достаточно густой лес. Несколько раз я чуть не погиб рискуя зацепиться за верхушки деревьев, но в них было мое единственное спасение,  ведь препятствия и малая высота мешала догоняющему противнику сконцентрироваться на прицеливании. Несколько пуль пробарабанили по обшивки, но горизонтальным скольжением мне все время удавалось выйти из прицела того парня, возможно, моего бывшего сослуживца. Неожиданно преследование прекратилось, это на помощь пришел фельдфебель - мой ведущий. Он крикнул, что красный летчик, седевший у меня на хвосте, не справился с управлением и нырнул в землю, подняв столб снежного дыма. Тогда фельдфебель переключился на ведомого, пытавшегося выйти из боя. Мы решили применить  охотничий прием «гнать на стрелка». Пока ведущий преследовал жертву, я отошел в сторону и, предугадав направление полета противника, бросился ему на перерез. Советский летчик, увидев, что его атакуют двое, развернулся на меня и пошел в лоб. Он открыл огонь первым, и признаться, я испытал несколько неприятных секунд. Мои нервы оказались крепче, метров со ста уклоняясь от неминуемого столкновения, он потянул вверх, я дернул ручку и открыл огонь. Надо мной прошло «брюхо» его машины, прошитое очередью из восьми «Браунингов». Это был моноплан с двигателем водяного охлаждения, похожий на Харрикейн, но с большим поперечным «В» крыла. Быстро развернувшись, я хотел рассмотреть результат, самолет задымил и пошел  вниз. Одержанные победы позволили нам вовремя осмотреться, так как на нас уже шли новые  самолеты с красными  звездами. В драматичном бою, в результате которого мы потеряли три машины, включая разведчика и двух летчиков, один из которых точно погиб, а второй приземлился на советской территории, мне удалось одержать еще одну победу. Нас вернулось двое с результатом в шесть побед, четыре из которых – личные, половина из них – мои, и еще две – групповые, включая моего преследователя. Меня представили к очередной награде, не исключено, что на сегодня я самый результативный финский летчик по соотношению боевых вылетов к числу побед.
 
   Вторая награда - серебряная медаль досталась мне достаточно быстро, прежде чем меня перевели в тыл за очередное злоупотребление спиртным. Оставшиеся Харрикейны собрали в одно подразделение и отправили на второстепенный участок, подальше от линии фронта. Жаль, я привык к этому самолету, даже больше чем к Брюстеру. Мои заслуги как истребителя были очевидны, но история зачисления в финскую авиацию, а также: пагубная привычка - мешали направлению на офицерские курсы для дальнейшего продвижения по служебной лестнице. В последнем бою, сбив двоих, я потерял ведущего, который мог попасть в плен,  это упущение перечеркивало все достижения. После жесткой проверки Магнуссон сделал вывод, что, обладая яркими индивидуальными качествами бойца, я, все же, не командный игрок, и мое место не в строю истребителей, непосредственно действующих над полем боя. Мой характер больше подходит для индивидуальных заданий, например для отражения налетов в качестве истребителя противовоздушной обороны и так далее. Да, половина финнов были индивидуалистами, экая невидаль!  Я опять запил с тяжелым похмельным синдромом и однажды  чуть не замерз, пролежав в сугробе возле казармы половину ночи. В пьяном бреду мне чудились вымышленные лица сбитых мной советских летчиков, они являлись, словно черти из огня, проклиная меня как предателя. Мой несчастный порок перечеркивал все предыдущие достижения. Я имел право летать, и это уже было немало, кроме того, ценя мой опыт, меня стали беречь, и, одновременно наказав за пьянку, убрали с фронта, все, что оставалось мне – это должность в составе наземного персонала в тылу, где я стал преподавать теорию.
   Самолетов в строю не хватает, из-за этого командиры уменьшают количество эскадрилий в полках, концентрируют машины одного типа в одном подразделении, собирают технику из всякой рухляди: сбитой, поврежденной или трофейной. Все Брюстеры, их не более тридцати штук, собраны в  24 эскадрильи, шесть Харрикейнов  - в «32-й».
   После следующего выпуска, когда я  «завязал» в очередной раз, нас, на Харрикейнах отправили в Карелию, оставив тридцать второй авиаэскадрильи только три звена на Хоках. Мы сели на ровный берег замерзшего озера, представлявший собой аэродром похожий на тот, на котором  были год назад. «Старики», из базирующейся здесь  «родной 24-й» говорили, что летом песчаное покрытие превращает взлет и посадку в настоящий пылевой ад, но сейчас, под слоем укатанного снега, песок работал, как положено. Я был рад встречи с «Хосе», Иирой и «папой Викки», их отряды были переброшены на озеро, как только первый снег засыпал пыльный прибрежный песок.
   Почти полтора месяца стояла нелетная погода, поэтому наша служба ничем не отличалась от службы в мирное время. Лишь четыре раза, когда ненадолго установилась безоблачная погода, мы делали боевые вылеты.  Первый:  на сопровождение бомбардировщиков. Советские летчики, также засидевшиеся на земле, воспользовались хорошей погодой. Пока бомбардировщики прорывались к цели, между нами произошла продолжительная стычка. Противник появился в небе на самолетах нового типа, показав  основной недостаток наших машин, уступавших ему в скорости. Я был уверен, что не дам себя сбить, и, правда, несколько раз мне удавалось маневром сбросить охотника с хвоста, но как только мы менялись местами, мой бывший коллега по красному флоту легко уходил от Харрикейна в горизонте. Никакие разгонные хитрости, вроде пикирования-горки не давали мне приблизиться на дистанцию точной стрельбы. Безрезультатно расстреляв боезапас, я покинул зону боя и пошел на аэродром.
   На следующий день Красная Армия начала  битву у Ладожского озера с целью прорыва блокады. Опасаясь ударов русских бомбардировщиков по Финляндии, нас отправили на защиту прифронтовых дорог. Но, все советские силы были задействованы юго-восточней под Ладогой, и для ударов по нам просто не оказалось свободных бомбардировщиков. В составе двух звеньев мы поднялись в 12.15, выработав половину топлива и не встретив советских летчиков над Финляндией, вернулись на аэродром, полностью положившись на станции наземного оповещения.
   Погода начала ухудшаться, горизонт затянуло дымкой. В этот раз нас подняли поздним утром на прикрытие железной дороги. Был звонок в штаб, предупреждавший о возможном налете. Мы достаточно долго патрулировали на  двухкилометровой высоте, пока не обнаружили советские штурмовики Ил-2. Я не был знаком с этими машинами, но слышал об их неимоверной живучести.  Штурмовики шли без прикрытия, и нам не составило труда перехватить их над фронтовой зоной. Под огнем вражеских батарей с передовой, мы выбрали цели. Я зашел в хвост одной машине и, маневрируя скоростью и педалями, открыл ураганный огонь, лишь изредка делая передышку для охлаждения «Браунингов». Казалось, что этот бой длился вечность. Минимум треть из более чем двух тысяч четырехсот патронов попали в штурмовик. Я видел как от консолей и хвоста откалывались фрагменты, как пули рикошетили от бронированного кокона, все это время по мне с земли стреляли советские зенитчики, остекление фонаря было поцарапано осколками, педали заклинило, несмотря на холодную погоду, поврежденный двигатель стал греться и забрасывать масло. Ил-2 - был настоящим русским самолетом: крепким как дубовое полено или как матерное слово сибирского мужика. Наконец моя жертва пустила черный шлейф –  мне удалось повредить его маслорадиатор. Я дал последнюю длинную очередь, затем пулеметы замолчали. На единственный штурмовик я расстрелял весь боезапас, и чуть сам не стал жертвой, временно потеряв визуальную ориентировку, что было вдвойне опасно, так как я залетел на советскую территорию. Не видя коллег, и не зная, что произошло с «Илом», уходя от огня зениток, я взял курс в сторону аэродрома, не уверенный, дотянет ли мотор. Думать о том, что произойдет со мной в случае плена, я не хотел. Минут через пятьдесят я различил слева по курсу знакомое замерзшее озеро, служившее нашей базой, и благополучно произвел посадку. Из восьми машин, вылетевших на перехват советских штурмовиков, одна не вернулась, а еще одна села сильно поврежденной. Совместными усилиями Брюстеров и Харрикейнов удалось сбить два Ил-2, один из которых записали на мой счет. Так что я опять был на высоте.
              В четвертый раз четырьмя самолетами поднялись на «свободную охоту» за финские позиции. К середине дня небо прояснело, и достаточно многочисленная облачность не мешала пространственной и визуальной ориентировки. Я летел, ни о чем не думая. Мою прострацию нарушило предупреждение о появившихся советских истребителях. Всматриваясь вперед, я следовал за ведущим, надеясь первым увидеть неприятеля и подготовиться к бою. Мы, стараясь не терять горизонтальной скорости, вяло набирали высоту с небольшим углом атаки. Мне показалось, что рядом мелькнула некая тень. Ощущения можно  было сравнить с чувствами пловца, опасающегося появления акул. От жесткого удара мой самолет бросило в сторону, Харрикейн начал сильно крениться на крыло. Это не могло быть попадание зенитки - мы еще над своей территорией. Левое крыло было порвано на ошметки пушечным залпом. Меня сбил советский истребитель, которого я даже не заметил. Высота километра полтора, какое-то время я пытаюсь бороться за жизнь самолета, но понимаю, что пора спасать свою собственную. Парашют раскрылся и через пару минут я оказался в мягком снежном сугробе в редком низком лесочке рядом с дорогой, возле которой горел мой самолет.
   Меня подобрали финские пехотинцы. На какое-то время боевые вылеты для меня закончились, и я опять превратился в штатного тылового инструктора.
   Весной у меня появилась прекрасная возможность отправиться в Германию для прохождения обучения на немецком истребителе Мессершмитта.  Но, очередной «отрыв в бутылку» поставил крест на карьере финского военного, на возможности получить офицерские лычки и стать кадровым летчиком. Признаюсь, я сделал это специально. Чувство неловкости или ложного стыда, став костью поперек горла, не позволило мне, бывшему советскому офицеру ехать на обучение в воюющую с СССР Германию. Одно дело - маленькая Финляндия, защищающая территорию от агрессии Сталина, другое дело - немцы, дошедшие до Москвы и Сталинграда. Перед войной мы, офицеры Красной армии, считали немцев союзниками, теперь они союзники Финляндии. То есть они все время в моих «друзьях»  Не знаю, но я рад, что не поехал. Для закрепления ситуации я опять напился, и был отстранен от службы, попав на гауптвахту с угрозой быть вышибленным из финской авиации навсегда.
   Меня все-таки оставили рядовым летчиком, и мне через полгода удалось пройти подготовку на Ме-109, поступивших не только в 34 эскадрилью, но и  в количестве нескольких экземпляров в авиашколы. «Мессершмитт» действительно великолепный самолет, если быть осторожным на взлете и посадке, а именно данные элементы мы отрабатывали с особой тщательностью, летать на нем огромное удовольствие. Мощный, послушный «немец» вполне заслуживает титул лучшего истребителя. С советскими машинами, на которых летал я до войны, он не идет ни в какое сравнение, но даже мой финский опыт полетов на «Брюстерах» и «Харрикейнах» подтверждает, что «Мессершмитт» значительно превосходит в скорости и того и другого. Есть поговорка: «красивые самолеты хорошо летают!» Возможно, британский «Спитфайр» имеет более изысканные формы, но «Мессершмитт», со своим тонким  веретенообразным фюзеляжем и слегка рублеными, но обтекаемыми формами был создан, чтобы рассекать воздух. К тому же он имел надежный прекрасный современный двигатель с полуавтоматическим управлением многими функциями, не отвлекающим  внимание пилота, удобно расположенные необходимые приборы и оборудование кабины. Если спросить меня как летчика, на какой машине хочешь летать, я бы однозначно ответил: моя мечта летать на Ме-109, но теперь слишком многое поменялось в мире и моей голове. Бежав от большевистского режима в маленькую независимую Финляндию в поисках некой правды, я не бежал от самого себя, но бежал в никуда, и, не желая того, стал банальным военным убийцей.  Как я был наивен! Разве обрел я мир и покой! Теперь, провоевав три года с советами на стороне Гитлера – такого же агрессора и диктатора, как и Сталин, я понял, что нет никакой высшей правды, она у каждого своя: у Сталина – своя, у Гитлера – своя, у Маннергейма – своя, у англичан, у поляков – у всех своя «правда», а общей единственной высшей правды нет нигде!  В огромном мире идет эта проклятая война! И, не будучи сильно религиозным человеком, я понял, что в мыслях, делах и поступках надо руководствоваться не понятиями некой правды, а критериями нравственности, свободы и справедливости! Все отстаивают свое, но если действия хоть отдельного человека, хоть целого государства нравственны, то есть не приносят вреда другим, свободны – в смысле: не уменьшают свободу других, и справедливы, то есть – честны – в этом и есть правда. А если наоборот:  действия не честны и вредны для других – это и есть зло. Надеюсь, что когда-нибудь на таких вот простых принципах будет строиться вся мировая, или хотя бы европейская цивилизация.
   Я разочаровался в этой войне, зачем Финляндия пошла на поводу  Гитлера против России, возможно, руководствуясь выведенными мной принципами, нравственнее было бы оставаться нейтральной, даже под угрозой оккупации со стороны Германии, но, не идя вперед. С другой стороны: как быть с потерянными территориями в Карелии, все так запутано! Быстрее бы это все закончилось!
   Начав переучивание на «Мессершмитт», руководствуясь любимым выражением друга – «Хосе»: нужно реже менять самолеты, чтобы не терять чувство  знакомой машины и не тратить время на выработку привычек, тогда можно сконцентрироваться  только на воздухе – я попросил оставить меня на «вымирающих» «Ураганах».  С учетом различных потерь и трофеев число Харрикейнов в финских ВВС с начало войны и по сей день почти не изменилось. Наше подразделение насчитывало восемь машин разных модификаций, включая как поставленные в страну еще до войны, так и трофейные и восстановленные «светские», в том числе собранные из нескольких поврежденных машин. Это были все  Харрикейны, имеющиеся у Финляндии, да и в лучшие годы, вряд ли их было больше одиннадцати. В преддверии ожидаемого советского наступления нас перебросили на передовую, на тот самый аэродром Суулаярви, с которого я взлетел в том году, чтобы  вернуться без самолета.
   Как всегда зима не отличалась летной погодой, и мы почти не летали. Мы находились всего в восьмидесяти километрах к северу от Ленинграда и знали, что Красная армия копит силы, и рано или поздно оттеснит нас от города. Она уже вела успешные бои на юге -  более важном для себя направлении, а, отбросив немцев и прорвав окружение, несомненно, начнет действовать в Карелии. И здесь  нашей задачей, учитывая ничтожное количество истребителей, будет противовоздушная оборона финских городов, а не «свободная охота» за линией фронта.
   Когда в одну из зимних ночей большевики огромными силами под тысячу самолетов совершили налет на Хельсинки, разбомбив жилые кварталы и порт, мы поняли – началось! Несмотря на полную луну, и то, что маршрут советской армады проходил в зоне досягаемости самолетов с нашего аэродрома, мы не смогли оказать должного отпора, мы даже не взлетали. Отсутствие опыта ночных полетов и систем ночного наведения  делали нас слепыми и подвергали риску потерять и без того считанные единицы техники.
   Через две недели наши дневные бомбардировщики ответили комариным укусом по передовым позициям большевиков, смешанную группу из восьми Б-239 и Харрикейнов отправили на их сопровождение. Слабый зимний туман должен был помочь нам подойти незамеченными. Нас возглавил лейтенант Пуро на Брюстере, он обладал большим опытом разведывательных полетов, отлично знал местность и умел уходить от зенитного огня, моим ведущим как в добрые старые времена пошел «папа Викки».    
Приближаясь к линии фронта, мы, полностью открыв жалюзи, максимально увеличиваем обороты - это единственный способ хоть как-нибудь уровнять нашу скорость с более быстрыми истребителями противника, «Ишачков» сейчас уж не встретишь. Благо морозный плотный воздух дает дополнительную тягу и спасает двигатель от перегрева. Матчасть на вес золота, финны вынуждены беречь и моторы и планеры, в условиях дефицита запчастей любая потеря техники критична, но летчики еще дороже. В конце концов, немцы поставят свои машины, так что наши жизни ценнее «запоротых» движков.
   Бомбардировщики наносят удар по переднему краю. По нам открывают огонь зенитки. Один из наших разворачивается и, оставляя дымный шлейф, уходит назад. Он  подбит зенитным огнем. В первый момент я испытываю импульс сесть рядом и вывезти сбитого товарища, но оценка ситуации быстро выбрасывает благородную мысль из головы
   Зенитки перестали стрелять, потому что в дело вступили «красные соколы». Используя свое преимущество в высоте  над идущими с набором самолетами противника, мы создаем  численный перевес над каждым из подходящих истребителей, стараясь сбить или отпугнуть их поодиночке, не дав собраться в звено. После нескольких кругов я выбираю  цель, уже преследуемую несколькими Брюстерами. Поскольку я зашел сверху и был в отличной позиции, товарищи отвернули, оставив мне загнанную жертву. Я бросаю машину на противника, открыв огонь. Советский летчик потянул на горку, в этот момент в свете тусклого окутанного слабым туманом  зимнего солнца я отчетливо разглядел  знакомые очертания английского Харрикейна. Этот парень, как и я, летал на устаревшем «Урагане», впрочем, его машина вряд ли была такой же древней, как и моя. Я продолжил огонь со значительной дистанции, восемь «Браунингов» - «сенокосилки Чемберлена» сделали свое дело. Советский летчик, повернув машину  на горке начал пикирование, из которого уже не вышел. Эта победа не была только моей заслугой, но осталась за мной. Выйдя из  пикирования полупетлей, я выполнил переворот над местом падения поверженного противника и, набрав высоту боевым разворотом, осмотрелся. Все было чисто. Мы победили и на этот раз. Домой вернулись семь самолетов доложив о пяти победах, один из наших попал в плен.
   На следующий день установилась безоблачная холодная погода. Мороз крепчал так, что караульным  аэродрома выдали по две шинели. Мы знали, что большевики обязательно прилетят поквитаться.
   Поднявшись в воздух поздним утром, когда техникам удалось запустить и прогреть моторы после холодной ночи, мы отправились на патрулирование фронтовой зоны. Трудно сказать: правы мы были, или наоборот – просчитались, но красные летчики действительно не заставили себя ждать. На этот раз их было много, на машинах новых типов, они шли с превышением не оставляя нам шансов занять лучшую позицию. Бой был коротким, но яростным. Мне удалось зайти в хвост краснозвездной птице и даже открыть огонь, тут же Харрикейн содрогнулся от жесткого попадания в хвостовую часть. Я дернул на переворот, самолет перевернулся и, потеряв скорость, сорвался в перевернутый штопор. Признаюсь, в первую секунду меня охватила паника и апатия одновременно, в голове, как и положено, промелькнули картины из прожитой жизни. Наконец я вернулся в реальность и попытался вернуть контроль над ситуацией.  Непреднамеренный перевернутый штопор – ситуация крайне неприятная  Высота была менее одной тысячи шестьсот метров, пространственная ориентировка нарушилась и поэтому у меня ни как не получалось определить направление вращения. Убрав «газ» я поставил педали и ручку нейтрально, затем потянув ее на себя. Самолет продолжал упрямо вращаться, теряя высоту и не желая подчиняться человеческой воле. Я запаниковал во второй раз: неужели Харрикейн станет моим гробом! Переводя ручку управления и педали в крайние положения, я пытался хоть как-то повлиять на взбесившуюся машину, но «Ураган» видимо решил подтвердить свое название в самом худшем значении. Отрицательная перегрузка грозила потерей зрения. Почти на ощупь я сбросил фонарь и, расстегнув привязные ремни, медленно, как в кино, вывалился головой в морозную бездну. С трудом раскрыв спасительный шелк, я почти потерял сознание, но тут же пришел в себя от какофонического хора пулеметов, грохочущих в ясном небе. Вокруг продолжался бой, и перевес был явно не в нашу пользу.   
   Приземлившись, я быстро избавился от подвесной системы, и в шоковом состоянии побежал в сторону своих. Что было абсолютно напрасно, я и так находился на финской территории. Наконец я упал лицом в снег, в этом месте он был не глубокий, под  ним синел лед замерзшего озера. Почувствовав как расцарапанное лицо примерзает к неровной поверхности, я с трудом встал и апатично побрел, куда несли ноги.
   Больше в воздух я не поднялся. Меня отправили на обследование, не смотря на полноценное физическое здоровье, психологически я был подавлен. Не так, чтобы я боялся летать, просто война мне опротивела до основания. Не опасаясь трибунала, я попросился списать меня со службы, и, чтобы у начальства и докторов не оставалось сомнений, снова начал пить. Англичане больше не поставляют в Финляндию качественный виски, пить приходилось всякую гадость, от чего мое зрение стало быстро ухудшаться.  Я мог бы сделать блестящую карьеру финского летчика, ведь, по сути: за тринадцать полноценных боевых вылетов, в которых было одиннадцать непосредственных столкновений с противником, мне удалось одержать двенадцать побед, не исключено – это лучший результат в авиации, еще бы, ведь за плечами у меня были две летные истребительные школы: советская и финская, но я просто сломался! Уходя от войны, я был вынужден драться против одних соотечественников за других соотечественников, то есть для меня  это была война гражданская, братоубийственная! За два последних года меня сбивали два раза, и я чувствую, что третий раз будет последним, все, или трибунал или демобилизация! Я также решил не разыскивать Илту, что может дать ей отставной пьющий старший сержант без роду без племени. Нет, если останусь живым, Господи, буду вести умеренную уединенную жизнь, и никакой живой душе больше зла не сделаю!
 
   Автор какое-то время работал в числе наземного персонала, отступая с финской армией  под напором советских войск. Демобилизовавшись в конце войны, он совершенно бросил пить и устроился на работу лесником или смотрителем озера. Очевидцы утверждают, что он лично не занимался охотой, и даже не ловил рыбу, утверждая, что ему противно всякое убийство.
   Незначительное количество «Харрикейнов», собранных Финляндией из разных источников, в отличие от «Брюстеров», не сыграли заметной роли в финской авиации.  Финские летчики дрались очень успешно до конца войны, достижения финнов до сих пор вызывают  недоумение специалистов и споры историков. На «Харрикейнах» было одержано всего несколько подтвержденных побед, не вписывающихся в общее число достижений автора.
 
 
«Рассвет надежд и закат ожиданий»
 
            Этот жмот Мильке не может воспрепятствовать присвоению мне  звания лейтенанта, но зато обещает отправить меня в какую-то дыру в захудалую часть, и это тогда, когда война на западе еще не закончена, а на востоке только начинается новая заварушка.  Видите ли, у меня нет способностей летчика-истребителя и все потому, что в контрольном полете, я показал себя нерешительным. Я действительно переволновался, с детства не люблю  всяческого контроля, хотя в учебных полетах чувствую себя уверенно и прекрасно.
            Получив «крылья» и летное удостоверение еще в тридцать девятом году я был зачислен в Первую группу учебной эскадры «Грейфсвальд» для дальнейшего обучения на истребителях. С тех пор прошло два года, большинство моих однокашников, таких как хулиганистый нигилист Марсель – постоянный посетитель публичных домов и ресторанов и прозванный у нас «красавчиком» или «гугенотом», давно стали героями и командирами, а я, хоть и представленный к званию лейтенанта, до сих пор болтаюсь в учебно-боевой группе 2-й учебной эскадры. Сначала в Граце, затем в Кельне, Ноймюнстере и Йевере. Когда часть перебросили в Кале для драки с англичанами, я не летал за канал, а продолжал отрабатывать навыки пилотирования. И это притом, что мой учебный налет на боевом Ме-109 уже приблизился к ста сорока пяти часам  вместо обычных пятидесяти. И вот, наконец-то я дождался своего часа, сегодня меня производят в офицеры и отправляют на Балканы для участия в новой компании. Если это будет пограничная стычка, у всех чешутся руки, но если начальство задумало серьезную войну на востоке, не окончив ее на западе, мы наступим на те же грабли что и двадцать пять лет назад. Остается надеяться, что Румыны и Венгры будут достойными союзниками.
            Новое место службы уже не казалось дырой, еще бы, я попал в Белград – столицу захваченной Югославии, известный не только «дневной» культурой, но и развитой ночной жизнью, так что я успею восполнить потраченное в вечных дежурствах время на базе.
 
            21 июня прибыл на аэродром «Римский» в девяноста километрах от Белграда в истребительную группу родной учебной эскадры. Командир – гауптман Илефельд.
 
            22 июня началась война с советами. За мной закрепили «Эмиль», на котором нарисована  мышь с зонтиком и назначили в эскадрилью наземной поддержки. Даже здесь меня преследует проклятье командира Мильке – я, оказывается, буду истребителем-бомбардировщиком, раз воздушный боец из меня неуверенный.
            Этот боевой вариант «Эмиля» оснащен передним бронестеклом и стальной задней бронеплитой, надежно прикрывающей зад – что должно успокаивать, ведь между броней и мной - топливный бак. Эти важные отличия практически не заметны, все остальное знакомо: Даймлер-Бенц, два корпусных пулемета и две консольных пушки. Правда мой «Эмиль» оборудован бомбодержателями до пятисот килограммов, что и делает его истребителем-бомбардировщиком - роковым для моего самолюбия. В остальном: он такой же норовистый на разбеге, и также  старается убить летчика опрокидыванием из-за непропорциональной нагрузки на колеса  в момент разгона и неэффективности рулей на малых или очень больших скоростях.  Впрочем, нечего жаловаться на хорошую машину, не на бипланах же летать всю жизнь, я ведь собрался доказать наличие  у меня инстинкта хищника, поэтому не стоит начинать карьеру с нытья.
            Гауптман Герберт Илефельд – успешный ас, имеющий более тридцати побед. При собственном нигилизме и нелюбви к задолизам буду стараться зарекомендовать себя хорошим пилотом. Группенкапитан напоминает голливудского актера, и производит впечатление обаятельного, но дотошного человека. Я еще не знаю своего непосредственного командира, возможно, это будет обер-лейтенант Клаузен – худощавый и молчаливый, он почти мой ровесник, уроженец Берлина. В Берлине я слушал философию и историю, пока не сбежал, записавшись добровольцем в Люфтваффе.
 
            24 июня нас переводят в Кросно, прощай Белград, девочки! Началось!
 
            25 июня перелетаем в Замосць, еще ближе к русской границе, где уже три дня идет битва. Опытные летчики участвуют в боях, я сижу на земле, ожидая своего часа.
 
            29 июня нас перебрасывают южнее - в Унгвар. Наконец начальство решает, что и моей подготовки достаточно, чтобы «насыпать русским свинца».
            Унгвар оказывается промежуточным аэродромом. 1 июля нас собрал командир эскадрильи, только что побывавший на совещании у Илефельда.
            – Я хочу довести до каждого пилота, что  пришло ваше  время вступить в дело. Мы с вами, вместе со всеми сорока «Эмилями»  Первой группы, включены в состав 4-го авиакорпуса, находящегося в Румынии. Нам поставили трудную задачу поддержки сухопутных войск. В качестве истребителей-бомбардировщиков будем наносить удары по аэродромам, коммуникациям и скоплениям войск противника. Если мы  выучили свои «уроки», я думаю, все будет хорошо, и каждый сможет вернуться домой к мамочке.
            В этот же день группа перелетела в Румынию на полевой аэродром – забытое богами место среди сарматских курганов и лиманов. Кругом пыль и цыгане, лето скрашивает любую обстановку, но зимой здесь должно быть тоска смертная. Это почти линия фронта, до русского южного порта Одесса рукой подать.
 
            2 июля, утро. Нас вызывают к командиру.  По пути шепчемся.
            – Как думаешь - толкает меня в бок Отто: - мы атакуем?
            Илефельд лично проводит инструктаж.
            – Господа,  мы действуем под прямым руководством  авиационного командования специального назначения и наша цель – поддержать прорыв частей. Наступление из Румынии развивается неактивно, мы форсировали Прут и вышли к Днестру, где и находимся в настоящее время, причем это было сделано еще до нашего появления здесь. В настоящий момент  на южном  направлении продвижение остановилось. Это не удивительно, по оценкам командования, противник сосредоточил перед фронтом группы армий «Юг» до тысячи боевых самолетов. Как вам известно, основные силы 4-го флота, к коим относимся и мы, поддерживали наступление наземных войск на Лемберг, Тарнополь и другие пограничные крепости к северу от Карпат. Теперь настало время удара по русским армиям севернее нас в направлении на Могилев-Подольский и Жмеринку, с целью обезопасить фланг в Молдавии и помочь румынским союзникам.
            Он подошел к карте, висевшей на стене штаба группы.
            – Согласно данным воздушной разведки, перед фронтом группы армий «Юг» больше не отмечается масштабных перебросок войск русских, замечены лишь небольшие подразделения – как раз удачный шанс первый раз испытать себя в бою.  В 12.15 ваша группа, действуя как штурмовики, атакует войска противника, замеченные на привале на автодороге Кишинев – Бэлци в районе Кишинева. По информации и снимкам разведчика это артиллерийская колонна. Пойдете истребительным звеном из двух пар, подвесив двести килограммов бомб пятидесятого калибра. Обнаружив противника: первая пара берет на себя голову колонны, затем атакует вторая пара, выводя из строя технику русских сзади, в повторной атаке забираете  остальных в центре и сразу возвращаетесь на «вокзал», висеть долго над территорией противника не следует. Чтобы вам не отвлекаться на второстепенные задачи и, учитывая большое количество русской авиации на юге, расчищать путь в тот же сектор пойдут еще два звена Ме-109.
            Илефельд посмотрел в лицо каждому из нас и кивнул головой.
            Пока техники заканчивали последние приготовления к первому боевому вылету звена, мы пошли на ранний обед. Воевать, да и вообще  рисковать головой лучше на сытый желудок.
            – Как думаешь – не унимался оберфельдфебель Отто: - сегодня все вернуться обратно?
            – Думаю – да! – ответил я сухо, стараясь держаться с невозмутимым достоинством, хотя в голове был сумбур и на сердце волнительно.
            В 12.00 объявили пятнадцатиминутную готовность,  и мы заняли места в кабинах. Механик моего «Эмиля» Хейнц доложил: все в порядке. В 12.10 в наушниках раздался бодрый голос ведущего звена Клаузена:
            – «Начальник поезда», всем «пассажирам» запустить «лошадей» и следовать на «перрон» ожидая команды с «Бодо».
            Его громкий голос как разряд тока заставил встряхнуться и начать действовать.
Один за другим мы вырулили на полосу. Как пилот, не имеющий боевого опыта, я стал на старт последним в звене, ведомым второй пары. В 12.15  с командного пункта была дана команда «поехали» и самолеты один за другим стали подниматься в слабый туман.
            Уводимый потоком воздуха и гироскопическим моментом в сторону, словно пытаясь показать вредный нрав и свернуть с полосы, мой  «Эмиль» несколько раз вильнув хвостом начал разбег. Погода портилась.
            – Повнимательней в «занавеске» - предупредил Илефельд с командного пункта.
            У меня был достаточный опыт тренировочных полетов в худших метеоусловиях, сейчас видимость была более полутора километров, а  собирающаяся высокая облачность не мешала полету группы на четырехстах метрах.
            Звено собралось в боевой порядок и взяло курс на Кишинев. Русская колонна была обнаружена примерно в ста – ста сорока километрах от аэродрома, с учетом маневрирования – это минут двадцать – двадцать пять полета. По дороге, пересекая территорию, контролируемую противником, мы попали под слабый огонь с земли, но не стали отвлекаться на второстепенные цели, выискивая огневые точки. Далее, судя по радиообмену, звенья расчистки обнаружили русские истребители и начали бой. Самолетов противника я не видел, наверное, драка проходила в стороне от линии нашего пути, что и требовалось. Обойдя город стороной, звено вышло на дорогу Кишинев – Бэлци. Почти сразу командир заметил колонну артиллерии на марше подходящую к Кишиневу с севера.
            – «Пивные фургоны» справа по курсу, разрешаю «фейерверк» по плану – скомандовал Клаузен и пошел с ведомым на голову колонны.
            – «Сенокос» - прокричал кто-то в наушниках.
            Заход получался против движения техники. Я несколько отстал от своего первого номера и приготовился к атаке на хвост. В пологом пикировании я попытался прицелиться по колонне, но заход получился неудачным, самолет шел со скольжением, и даже не видя результаты сброса бомб, я понял, что сильно промазал, взрыхлив землю в стороне, справа от дороги. Дав полный «газ» и разогнав самолет в нескольких десятках метров от земли, я потянул на эффектную полупетлю. Перевернувшись в верхней точке, произвел вторую атаку, ведя огонь из бортового оружия. И второй заход прошел мимо цели. Выпустив закрылки на один оборот колеса,  я старался снизить скорость пикирования, забыв переустановить стабилизатор. Самолет на снижении сильно трясло и прицельного огня не вышло. Я больше беспокоился, чтобы не рухнуть на головы русским, чем попасть в них. Остальные самолеты были результативней. Несколько машин пылало, люди внизу, бросив лошадей и транспорт, разбегались вправо и влево от дороги.
            Помня рекомендации Илефельда, Клаузен скомандовал: «конец рабочего дня», берем курс на «садовый забор».
            Мы собрались. На обратном пути облачность спустилась, и видимость заметно ухудшилась. Еле различив посадочную площадку, я запросил посадку. В эфире слышались позывные остальных пилотов запрашивающих «Люси-Антон». Вся небольшая группа бомбардировщиков благополучно села. Потери русской колонны требовали уточнения. Группа расчистки вернулась еще раньше, они заявили о двух сбитых русских И–153 и потеряли три своих машины, правда всем летчикам удалось дотянуть до нашей территории и вернуться на базу, но потеря сразу трех самолетов в вынужденных посадках из сорока машин группы – это серьезная неприятность, которую не стоит афишировать на весь мир.
 
            Вечером начался моросящий дождь не характерный для лета. Он идет весь следующий день и вечер. Сами осадки не сильные и поле размокло незначительно, но низкая облачность полностью остановила полеты. Мы бездельничаем, это и тоскливо и радостно одновременно. Прогноз на завтра не ясен.
            На следующий день нас разбудили в пять утра. Дождь продолжается, но за ночь он заметно ослаб. Меня и еще нескольких пилотов звена вызвали в штаб эскадрильи до завтрака. Сегодня инструктаж проводит Клаузен. Наши и румыны прорвали оборону русских на Пруте  и двигаются в направлении на Яссы. Звено хотят отправить искать, а в случаи обнаружения атаковать поезда в сорока километрах севернее Яссы. Русские подвозят туда своим войскам какое-то снаряжение или технику, затем паровозы идут обратно пустые, оставляя вагоны.
            Летят только подготовленные к таким условиям летчики не младше лейтенанта. Смотря на погоду, остается верить, что мой мышонок сможет прикрыться зонтиком.
            Медленно разгоняю «Эмиль» проверяя состояние грунта и отрываюсь в мрачное негостеприимное небо. Два звена расчистки пошли искать русские самолеты  в район между Яссами и Бельцами, там погода лучше. Они будут выше облаков без визуального контакта с нами. За Яссы вышли без происшествий, но когда звено разошлось для поиска, я потерял первого номера. Я ни только не нашел поезда, но даже железной дороги не обнаружил. Покрутившись в заданном квадрате, я повернул назад. На обратном пути меня попытались обстрелять с земли русские войска. Пока я разворачивался для атаки, противник пропал, не найдя целей я сбросил бомбы в пустое поле и пошел на аэродром. Найдя с трудом посадочную площадку, я филигранно посадил «Эмиль» на мокрую траву.
            –  Блестящая посадка – послышался в наушниках голос Илефельда.
            Никто из летчиков группы не обнаружил поезда русских, обратно вернулись все. Группа охотников наткнулась на множество самолетов противника, сбив не менее семи И-15, наши, в результате огня противника или аварий лишились шести самолетов без потерь личного состава. За четыре неполных дня боев группа лишились двадцати процентов машин, скоро нам не на чем будет летать.
 
            Вермахт и румынские пехотные части захватили плацдармы на берегу реки и продолжили наступление. Нас переводят в Яссы. Дают выспаться. Рано утром следующего дня эскадрилья поднимается для атаки передового русского аэродрома в районе  Могилев-Подольский. Такими силами одновременно группа еще не ходила: два звена истребителей бомбардировщиков и два звена истребителей расчистки. План прост. Истребители подходят первыми на средних высотах. Обычно русские, заметив самолеты Люфтваффе, сразу поднимают воздух все имеющиеся самолеты. Истребители должны навязать им скоротечный бой, затем отойти в сторону, имитируя уход. Как только русские начнут садиться на аэродром, на малой высоте подойдут наши звенья истребителей-бомбардировщиков и ударят по аэродрому. Первое звено подавляет зенитные точки,  второе - атакует самолеты. По сравнению с атакой аэродрома мои предыдущие вылеты были легкой тренировкой.
            К аэродрому подошли на высоте четыреста метров несколько раньше запланированного,  в воздухе еще продолжался бой. Я шел замыкающим первого звена и когда вышел на дистанцию визуального определения целей заметил, что часть зенитных средств уже молчит – постарались товарищи. Зато я увидел на краю летного поля несколько рассредоточенных одномоторных самолетов неприятеля, кажется, это были истребители новых типов с длинными как у Мессершмитта носами. Соблазн был велик, я изменил курс и почти с бреющего полета без интервала сбросил двести килограммов бомб на стоянку. Развернувшись в наборе высоты, я понял что попал, как минимум два «ивана» были повреждены, на стоянке лежали разбросанные взрывом детали. Избавившись от груза, мы присоединились к истребителям, правда, русские самолеты в воздухе мне не встретились.
            Из боя выходили поодиночке, ложась на обратный курс. Когда звенья собрались, я понял, что не хватает несколько самолетов. На базу так и не вернулись унтер-офицеры Кватембер и Ридл.  Один точно погиб, а второй посадил поврежденную машину где-то на территории русских и судьба его неизвестна, скорее всего, он взят в плен – это первые потери группы с момента моего прибытия. Илефельд и Клаузен успели сбить по одному И-16, истребители расчистки утверждают еще о трех победах, но и у нас повреждено четыре машины. Русские дерутся неумело, но отчаянно, война на юге складывается не совсем так, как мы ожидали.
 
            Сегодня в пять часов утра звеном при поддержке звена истребителей атаковали дороги в районе Черновцы, где русские попытались организовать контрудар механизированным корпусом против наших пехотных дивизий. По пути нас атаковали истребители, нам пришлось избавиться от бомб и вступить в бой. Это мой первый реальный воздушный бой, никакого страха нет.  Мы атаковали их снизу и сверху одновременно, сбив два И-16. Я около тридцати секунд висел на хвосте у одной «крысы», и кажется, даже попал  в него из пулемета, но русский продолжал держаться в воздухе, пока не стал очередной жертвой Илефельда. Мне осталось только проводить взглядом горящего противника. Действия авиации врага носят разрозненный характер. Если у «Эмиля» получается подойти к «крысе» с задней полусферы и русский не успевает развернуться в лоб, то И-16 почти всегда обречен, он не может уйти ни пикированием, ни горкой, главное успеть попасть в противника пока он не набрал значительную угловую скорость на вираже.
            На дороге заметили механизированную колонну: легкие танки и грузовики, развернулись и атаковали. Надо же, я так увлекся первой атакой, что совершенно забыл об отсутствии бомбового вооружения. Спикировав на русских вхолостую, я набрал высоту для повторной атаки, развернулся и расстрелял начавшую рассредоточиваться колонну из пушек. Было видно, как две автомашины буквально взорвались от огня 20-мм «Эрликонов». В третьем заходе я еще полил русских свинцом. Совместными действиями колонна была уничтожена. Я начал попадать!
            Неожиданно мы подверглись сильному зенитному обстрелу, одного их наших сбили, мы видели, как летчик пошел на вынужденную, оставляя черный шлейф дыма. Кругом русские, и предпринять что-либо было невозможно. Сесть на неподготовленное поле на тоненьких стоечках «Мессершмитта» означает погубить самолет. Черт, пришлось возвращаться, бросив товарища! Повреждения получили также два самолета звена прикрытия. За время боевых действий группа потеряла восемнадцать самолетов сбитыми или выведенными из строя, и трех летчиков, два из которых попали в плен.
    
            Только сели, на передышку дали двадцать минут, пока готовились самолеты. Теперь идем на русский аэродром, тот самый, что атаковали несколько дней назад. Два звена истребителей бомбардировщиков при поддержке такого же количества самолетов расчистки. На часах семь утра. День выдался насыщенным. Погода опять испортилась, началась летняя гроза, будет ни так душно, иначе к середине дня весь покрываешься потом, и дышать нечем, но видимость опять ухудшена. Лететь в дождь можно только смотря на тридцать пять – сорок пять градусов в сторону как на разбеге или посадке, лобовое стекло все залито.
            Наши вернулись все, командиры звеньев в воздушном бою сбили по одному русскому, я разбомбил одномоторный самолет на стоянке. Расчистка подбила еще одного ивана, но четыре истребителя не вернулись, надеемся, что пилоты живы и доберутся в часть. Мой самолет без повреждений с начала операции. Надо совершить какой-нибудь шаманский обряд, чтобы не сглазить!
 
            В 5.15 утра в первый раз двумя бомбардировочными звеньями подвесив по одной двухсот пятидесяти килограммовой бомбе, летим уничтожить танки, обнаруженные в окрестностях Бельцы. С рассветом русские силами механизированного корпуса атаковали части 11-й армии, пытаясь танками сбросить пехоту в Прут.
            В воздухе утренняя дымка, прошли реку, перестроились в колонну по одному. Когда я начинал пологое пикирование на русский танк, остальные «Эмили» уже выходили из атаки. Над нами звено расчистки вело бой с иванами. Я снизился буквально до нескольких метров уверенный, что уложил бомбу точно в железного монстра. В следующую секунду «Даймлер-Бенц» завизжал как резаная свинья, выйдя на обороты раскрутки. Металлические лопасти винта вылетели из разрушенной втулки, разлетевшись в разные стороны. Благодаря скорости я смог набрать несколько десятков метров высоты, перекрыл подачу топлива и плюхнулся на фюзеляж в нескольких сотнях метров за атакованными танками на склон небольшого холма или большого кургана. Посадка вышла на удивление удачной, но это не спасало. Я так и остался сидеть в кабине, а ко мне уже бежали русские пехотинцы. Разбив фонарь, они выволокли меня из «Эмиля» что-то крича и ругаясь, и начали хаотично избивать. От удара прикладом по голове я потерял сознание.
            Я очнулся в какой-то избе оттого, что меня усиленно поливали из ведра нехолодной и вонючей водой. Голова страшно болела, каждое движение вызывало тягучую дурманящую боль, она пересиливала ломоту  от побоев во всем теле. В избе находилось несколько военных. Один из них пытался говорить со мной на-немецком. Или он плохо говорил с сильным акцентом, или я утратил способность связно понимать, но мне слышались лишь отдельные исковерканные слова. Видимо, ничего не добившись, офицеры в избе дали команду двум красноармейцем и те, схватив меня под руки, бросили в какой-то сарай. Я вновь провалился в темноту. Часов при мне не было, да и воспользоваться ими я все равно бы не догадался, находясь в полуобморочном состоянии. Через какое-то время я стал приходить в себя. Меня опять потащили на допрос. Их переводчик действительно говорил плохо, но им все же удалось добиться от меня номер части и аэродром базирования. Я вновь очутился в сарае на неопределенное время.
            Меня вызвали в третий раз, теперь я мог идти сам,  боль стала утихать, но самочувствие было мерзким, как после крепкого перепоя. Допрашивали все те же военные, среди них появился новый, в форме танкиста. Меня посадили в машину и в сопровождении нескольких человек и переводчика куда-то повезли. Мы ехали недолго. Еще издали в поле я увидел торчащий из земли хвост Мессершмитта, это был самолет моей группы, но не мой. Когда подъехали ближе, я узнал «Эмиль» Отто. Самолет был сбит в воздушном бою или зенитным огнем и врезался в землю носом, оставив небольшую воронку. В кабине находился изуродованный труп моего ведущего, череп был разбит об козырек кабины, изо рта вытекала уже застывшая струйка крови. Оказывается он погиб в тот же роковой для меня вылет. Я опознал своего товарища и подтвердил, что мы служили в одной эскадре. Мы вернулись назад и меня передали танкисту.
            Что будет со мной, попытался я заговорить с переводчиком. Тот зло усмехнулся:
            – Гитлер капут!  Расстреляют у того самого подбитого тобой танка.
            Меня  довели до передовой. Как токовых окопов у русских здесь не было, все говорило о том, что их позиции временные и только бездействие вермахта, как и их собственное, держит шаткий паритет на этих холмистых равнинах Бессарабии. Меня ткнули дулом в спину, дав понять, что надо идти вперед. Со мной, пригибаясь, с оружием на перевес шел тот самый танкист и еще один боец. Впереди на склоне холма показался мой самолет. Он лежал на «животе» в том самом месте, где остановился после вынужденной посадки. Мы прошли его метрах в пятидесяти, красноармеец плюнул в сторону «Эмиля» выстрелив в самолет. Мы продолжили путь по нейтральной территории, далее стояло несколько поврежденных танков, среди которых  находился один, удачно пораженный моей бомбой. Танк не был разворочен и казался почти целым, скорее всего - был поврежден двигатель, ударной волной порвало трак. Что произошло с экипажем, остался жив, или погиб в танке?
            Мы дошли до подбитой машины, в то место, где захлебнулась атака русских, в нескольких сотнях метрах дальше были окопавшиеся румынские или немецкие части. Нас заметили, возможно, привлек выстрел по самолету или просто хорошо сработали наблюдатели. На мне была немецкая форма, достаточно изодранная, но еще узнаваемая. Неожиданно по нам застрочил пулемет, это был хорошо узнаваемый лязг МГ-34. Красноармейцы упали на землю, танкист был ранен, я бросился под днище танка, рассчитывая укрыться и от огня своих и от пули русских. Те замешкался, растерявшись, что делать в первую очередь: найти и застрелить меня, или тащить к своим раненого товарища. Их замешательство не могло длиться вечно, я попытался отползти как можно дальше, под второй танк, но враг, наверняка, и из положения лежа, в конце концов, сделал бы свое дело. В следующую минуту стрельба усилилась, я услышал крики «Ура! – это пошли в атаку немецкие пехотинцы, им навстречу, со стороны позиций противника послышались такие же возгласы – это русские пошли во встречную атаку. Я никогда не задумывался раннее, что и русские и немцы идя в атаку, кричат одинаковое «Ура!». А ведь это еще боевой клич викингов: «с нами Тор!» или нечто подобное.
            Красноармеец, взвалив на плечи раненого танкиста, пригнувшись, бросился в сторону своих, я побежал к наступающим соотечественникам.
            Штыковая атака, рукопашный бой – это вам не ссора толпы мальчишек. Когда в бой идет все: оружие, стреляющее в упор, приклады, ножи, лопаты, каски. Все смешивается в месиве раскроенных черепов и проткнутых тел, в кровавой пене и криках умирающих.  Наши, отбив меня  не стали продолжать бой, русские также отступили. Все закончилось, как и началось - перестрелкой с малой дистанции.
            Я попал в расположение 54-армейского корпуса, откуда в сопровождении прибывшего на машине командира группы Клаузена был направлен в ближайший армейский госпиталь, а затем переправлен в Германию. У меня было сломано несколько ребер, но, главное, я оказался обладателем крепкого черепа, кости которого были целы. И хотя меня мучили периодические головные боли, после двух месяцев лечения я был допущен к полетам и направлен в свою часть.
            Раньше я не воспринимал противника как живых людей! Да, я стрелял в них из пушек и пулеметов, сбрасывал им на головы бомбы, но русские были для меня чем-то, похожим на движущиеся мишени – безликие и далекие,  теперь, у меня появился личный повод ненавидеть врага, желание поквитаться за себя, за Отто и других немцев.
 
            Прибыл в Мизил в штаб 2-й учебной эскадры, и начал восстанавливать навыки. Голова иногда болит, но я стараюсь не жаловаться доктору. С восстановлением проблем нет. 12 октября перелетели на аэроузел Чаплинка. Получил постоянную машину, такой же «Эмиль» как и потерянный мной в Бессарабии. Через день группу перевели в Мариуполь. Илефельд определил во вторую эскадрилью.  Я все больше проникаюсь уважением к своему начальнику. Будучи командиром эскадры, он продолжает летать сам, одерживая победы. Он отличный тактик и прекрасный пилот. Он патриот, преданный идеалам рейха, и при этом скромный человек, не афиширующий свой патриотизм показным поведением на земле. Иногда мне кажется, что он вообще не признает идеи национал-социализма, свою компетентность он доказывает в воздухе и как боевой командир, но не как речистый пропагандист. Илефельд ввел меня в обстановку. 1 октября началось наступление на Москву. Под руководством Кессельринга сосредоточена половина всех сил люфтваффе на русском фронте. Однако по причине ухудшения погоды, действия авиации на севере и в центре ограничены. Нас перебросили из Румынии, отведя более скромную роль действий на южном участке фронта. От Курска до Сталино мы чуть ли не единственная  боеспособная часть немецкой авиации, способная поддержать наземные войска, наступающие на Харьков и Крым. Мариуполь – передовой аэродром равноудаленный и от Харькова и от Крыма.
 
            16 октября я снова в деле,  атакуем русский аэродром. Два бомбардировочных звена без истребителей сопровождения. Атака должна была получиться внезапной, поэтому вылетели, как только рассвело в 7.30 утра. Безоблачно, но чувствуется наступление осени, солнце встает поздно, сыро.
            Под огнем ПВО, выбрав цели проштурмовали аэродром. Я избавился от бомб, сбросив их  на пустую стоянку, в следующем заходе обстреляв одиночное зенитное орудие. Атака не была успешной, но испытывать судьбу я не стал. Звено легло на обратный курс, два «Эмиля» сильно дымили, даже находясь в другом самолете можно было понять, что их двигатели получили повреждения. Один так и не дотянул. Мой ведущий – лейтенант Гейхард, посадив самолет на вынужденную на территории занятой русскими. Мы попытались сделать круг над местом его посадки,  но сильный огонь с земли исключил возможность спасения. Представляю, какой прием ждет его у русских!
 
            19 октября с рассветом двумя бомбардировочными звеньями под прикрытием пары «Эмилей» пошли атаковать танки, прикрывающие отход русских колонн из района Сталино. На часах 8.15. Небо безоблачно, климат южной России достаточно мягок. После взлета, еще в районе аэродрома Мариуполь нас попыталась атаковать два ЛаГГ-3. Видимо это были русские асы. Пара прикрытия бросилась им на перерез, не успев занять выгодную позицию. Им удалось сбить один ЛаГГ, но второй русский последовательно вывел из строя оба истребителя. Увидев, что прикрытие пошло на вынужденную, командир группы скомандовал сбросить бомбы, предназначенные для танков и вступить в бой. Я единственный нарушил приказ и продолжил следование курсом на Сталино. Когда совместными действиями русский был сбит, кажется, его отправил на землю командир второго звена Брандт, мы опять собрались. Дальше шли без всяческого прикрытия. Пройдя город, мы заметили позиции противника, на которых действительно окопалось несколько танков, ведя огонь по нашим наступающим войскам. Бомба была только у меня, и по раздавшимся в радио возгласам похвалы я уложил ее прямехонько в танк, совсем как пикировщик. Это был мой второй танк!
            Мы продолжили висеть над позициями неприятеля, делая заход за заходом под ураганным огнем с земли. Не знаю, удалось ли нам убить кого-нибудь  из пехоты, но бронированным машинам огонь пулеметов и 20-мм пушек был просто неприятным градом с неба. Танки продолжали вести огонь, кроме того, что темно коптил от моего попадания. Наше нахождение над полем боя в течение продолжительного времени имело скорее психологическое значение в поддержку наступающих немецких и итальянских частей. Кроме танков противник имел в этом районе артиллерийский дивизион, именно с него и надо было начинать атаку, если бы мы вовремя вычислили позиции пушек. Зенитный огонь был такой интенсивный, что просто удивительно, что никто из нашей группы не был сбит. Красно-черные облачка разрывов то справа, то слева лопались вокруг самолетов. Один раз мой «Эмиль» сильно тряхнуло, сердце тоскливо екнуло - это «конец», но мне повезло. Признаться, так страшно мне не было даже в плену. Видимо  командир группы испытывал такие же ощущения, поскольку он несколько раз связывался с землей, прося разрешения прекратить атаки из-за сильного зенитного противодействия. Наконец схитрив, сославшись на «жажду», хотя горючего вполне хватало, он получил разрешения следовать на аэродром. Выбирались поодиночке разными курсами, выйдя из-под обстрела, я облегченно вздохнул.
 
            Сегодня 23 октября, с утра  вызывают в штаб, а самолеты  готовятся к новому вылету. Наземные войска, кажется танки 1-йармии, продолжают наступление, разрывая русскую оборону. Чувствуется нехватка авиации, нам поставили задачу – русский аэродром, с которого противник пытается оказывать противодействие штурмовой авиацией. Маршрут знает только командир. Нам дали тридцать минут на подготовку и вот, я уже в кабине. На часах 10.30. День ясный. Собрали группу из нескольких эскадрилий: два истребительных звена «Эмилей» в качестве истребителей-бомбардировщиков, и еще столько же для  контроля воздуха.
            Пока вышли на аэродром, небо стало затягивать низкая облачность, лететь не мешает, но есть возможность скрыться.  Аэродром русских оказался почти без самолетов, но с сильным зенитным вооружением. С первого захода нам удалось бомбами подавить большую часть батарей и разрушить какие-то постройки. Я сбросил бомбы прямо на пушку, и она замолчала. Огнем с земли был сбит командир группы лейтенант Гейхард, его самолет так и упал в районе аэродрома. На выходе из атаки нас попытались поймать подоспевшие истребители русских. Мы рассредоточились по парам и, набрав высоту, достаточно быстро переломили ситуацию в свою пользу. Правда, пять Мессершмиттов  прикрытия, получив повреждения, стали уходить на юг. Из боя вышел один иван, делая не характерный для Вф-109 разворот вправо, я вышел в хвост русскому истребителю похожему на МиГ-3,его уже преследовал мой ведущий, но  Брандт, одержавший сегодня победу над МиГ-3, любезно уступил ивана мне. Русский пытался навязать бой на правом вираже, но он был зажат между нашими машинами и лишен возможности маневрировать. Мне не стоило большого труда попасть в него огнем «Эрликонов». Одна из плоскостей русского сложилась и отломалась, истребитель перевернулся на спину и утюгом пошел вниз.
            Странно, что он не закрутился «волчком» - подумал я, не провожая поверженного врага - с такими повреждениями самолеты не летают. Так я одержал первую победу, с чем неминуемо был поздравлен видевшими бой товарищами. Оказывается русский смог воспользоваться парашютом раскрыв его почти у самой земли. Победа, одержанная в воздухе, по всплеску эмоций несравнима ни с чем, это как взять первый приз, как подстрелить вальдшнепа на лету или подсечь крупную рыбу. Адреналин зашкаливает, чувствуешь себя опытным и удачливым бойцом, мастером!
 
            Наступил ноябрь. Москву так и не взяли, так что на скорый конец войны рассчитывать не приходится. Наступление на Крым идет медленно, мы до сих пор топчемся на Перекопском перешейке, а воздух над Крымом и Черным морем продолжает контролировать авиация русских. Зато Харьков взят почти без потерь. Впереди зима, погода ухудшается, аэродром размок, земля превратилась в грязь, в которой вязнут колеса при взлете. Каждый взлет и посадка рискуют закончиться поломкой шасси или еще хуже – капотированием. Когда идет дождь или грунт размок, мы не летаем. Нет худа без добра, теперь есть время для отдыха после нагрузок октября. Уныло! 
            Сегодня ясно, к обеду грунт затвердел. В 12.15 взлетели для содействия наступающим частям, бомбили мосты. Сбили два И-15, у нас погиб Шнайдер.
            Такая апатия, что и дневник вести не хочется.
 
            Наступила зима, в районе Москвы мы перешли к обороне. Русские отбили Ростов, отбросив 1-ю танковую армию на линию Таганрога.
            Нашу эскадрилью отправляют пополнить потери техники, несколько Тетушек Ю с техниками и пилотами, отправленными на перевооружение, прибыли в Анкерман. Там пробыли два дня. В тылу спокойно, но особой радости нет, разговоры только о том, что нам предстоит зима в России.
            Утром  8 декабря двумя звеньями «Эмилей» сопровождая транспорты, взяли курс на промежуточный аэродром Николаев. Заправили самолеты, загрузив боеприпасы и плотно пообедав,  в легкой дымке в 14.15 поднялись на Мариуполь, чтобы успеть прибыть на аэродром до наступления ранней декабрьской темноты. Лететь четыреста километров. На подлете к Мариуполю были неожиданно атакованы парой иванов, вывалившихся из облаков. Похоже, русские переняли тактику люфтваффе. Несмотря на наше численное преимущество, скоростные остроносые самолеты сразу же подожгли один Юнкерс. Транспорт, с полыхающим на крыле двигателем пошел вниз искать удобную площадку. Если бы пара русских ушла восвояси, их внезапная атака осталась бы безнаказанной. Но ведущий противника сделав круг,  попытался зайти на второй транспорт. Наши звенья беспорядочно бросились на нахала, в какой-то момент  самолет командира первого звена столкнулся с ведомым, так, по глупости мы потеряли сразу две машины. Воспользовавшись неразберихой ведомый русского, заметив, что «Эмили» заняты его командиром, попытался повторить атаку ведущего на «Тетушку Ю». Я бросился за ним. Возможно прицеливаясь и выбирая удобный ракурс для стрельбы, он сбавил скорость, выйдя из виража. Я зашел ему снизу в хвост, догнал и выстрелил из пулеметов. Убедившись, что упреждение правильно повторил залп из пушек. От хвоста ивана отлетел большой кусок, он смешно задрал нос вверх, затем клюнул, перейдя в крутое пикирование.
            – Со второй победой! – поздравил я сам себя.
            Командир нашей группы после рокового столкновения остался жив, как и экипаж Юнкерса, через некоторое время они прибыли в Мариуполь.
            Илефельд представил меня к награде, здесь все: и побег из плена, и уничтожение танков и самолетов, а главное - защита «Тетушки Ю».
 
            Сегодня днем  уничтожили железнодорожную станцию, где у русских велось артснабжение. Я лично подавил бомбами три артиллерийских установки. Нас так надежно прикрыли два звена истребителей, что ни один самолет противника не смог подойти к «Эмилям». Вся шестерка вернулась «домой».  Кстати, очень хочется домой. Начинаем уставать от войны.
 
            Вчера из-за плохой погоды не летали. Сегодня в слабом тумане разбомбили поезд. Почти касаясь земли, я сбросил несколько пятидесятикилограммовых бомб на локомотив. На обратном пути сбили истребитель противника, вернулись все.
            Скоро сочельник. Национал-социалисты критикуют религию как защитницу человеческих слабостей, но традиции – традициями, приятно получить гостинец из дома.
 
            Погода ухудшилась совершенно, дожди, туманы и мокрый снег.
            Нашу Группу реорганизуют. Теперь Первая Группа Учебной Эскадры 2  будет называться первой группой 77 истребительной эскадры.
            13 января человек двадцать пилотов вызвал к себе Илефельд. На базе группы будет создана отдельная эскадрилья истребителей-бомбардировщиков для особых операций Люфтваффе. Все совершенно секретно. По документам мы останемся летчиками учебной группы прикомандированной к 77 эскадре, но будем напрямую подчиняться командующему флотом Лёру, а может и Номеру Первому.
            Приятно когда тебя зачисляют в элиту, но все так запутано. Что за секретные операции будут нам поручаться?
            Выйдя от командира, начали обсуждение.
            – «Фургоны» берут много бомб, но работают с больших высот и подходят для накрытия площадных целей – начал Клаузен: пикировщики хороши на точность, но без превосходства в воздухе они летающие смертники. Наши бомбардировочные «Эмили» конечно уступают им в загрузке, но зато могут и «сенокос» устроить и за себя постоять, да и дальность у нас больше чем у «Фридрихов». Именно поэтому нет смысла пересаживать нас на новые «велосипеды».
            Нам дали месячный отпуск с поездкой домой. Пока мы наслаждались отдыхом в Германии, учебную группу пополнили и реорганизовали в истребительную и, перевооружив на «Фридрихи», направили на передовую в Сталино, всех, кроме нас. А наша эскадрилья в конце января собралась на аэродроме Пипера под Бухарестом, откуда, уже на «своих Эмилях» перелетела  в Мизил, где приступила в тренировочным полетам, когда позволяла погода, одновременно участвуя в прикрытии нефтяного района Плоешти. Дома я забыл свой дневник, ничего, начну новую тетрадь.
 
            Наступил апрель. Сегодня утром командир эскадрильи гауптман Громмес дал команду, надев парадную форму собраться на летном поле перед самолетами, едет некая «шишка» проверять нашу готовность. И действительно, через полтора часа на поле села «Железная Анна», из которой спустились несколько штабных офицеров во главе с генерал-лейтенантом Кортеном. Генерал обошел наш строй, каждый из летчиков представился ему лично. Сегодня же были устроены несколько показательных вылетов на точность сбрасывания  болванок, имитирующих бомбы.  Я не участвовал. Основные проверки еще впереди, от нас будут требовать точного по времени  выхода на малоразмерные цели и штурманской подготовки с полетами по незнакомым маршрутам. Для этого к эскадрилье временно прикомандировали шифсфюрера прибывшего из штаба флота.
            Вечером устроили мужской банкет, мужской – потому что мы очень надеялись на приглашение румынок, но застолье носило слишком официальный и несколько секретный характер, поэтому прошло без посторонних. Генерал Кортен объявил о принятом командованием люфтваффе решении сформировать эскадрилью непосредственной поддержки наземных войск для особых боевых операций вооруженную самолетами Бф-109Е-7/Б.   Нам нужно освоить атаки группами на одиночные цели.
            Через день мы действительно приступили к таким полетам над Румынией. В качестве мишеней были выбраны подбитые русские танки, установленные на специальных полигонах для стрельбы и бомбометания.
            После нескольких недель тренировок нас перебросили на южный фланг Восточного фронта вначале в Харьков, а затем на аэродром Октоберфельд, менее чем в ста километрах от осажденной русской крепости Севастополь. Аэродром активно строился, так как должен был стать одной из оперативных баз транспортной авиации для дальнейшего наступления на юге России. В воздухе и на земле было временное затишье и хотелось думать, что войне придет скорый конец. Все было бы замечательно, но с наступившей весной, на изменение погоды меня стали преследовать головные боли.
            Прямо на аэродроме создан оперативный штаб нашей особой эскадрильи. И дураку понятно: будем действовать в Крыму. Манштейн плотно блокировал крепость, но развить успех мешает русский фронт в Керчи. Интересно, что будет нашей первой целью?
            Сегодня вечером нас собирают в штабе, интересно зачем? Ночью мы не летаем, обычно такие мероприятия происходят утром, с постановкой задач на день.
            Наконец нас ввели в курс дела. Похоже,  основные силы 11-й армии, включая авиацию поддержки, будут брошены на Керчь. Мы же продолжим участие  в блокировании базы. С завтрашнего дня будем бомбить город. Сейчас главной задачей является нарушить снабжение Севастополя из портов Кавказа, поэтому нашей первой точечной целью будут транспорты. Русские снабжают окруженный город новым вооружением, мы будем мешать этому. Обычно русские транспорты выходят из Новороссийска вечером, переход в Севастополь занимает всю ночь. У Севастопольских бухт их встречают суда охранения и группы истребителей. Ввиду того, что большая часть нашей авиации задействована над Керчью, мы не можем организовать полное воздушное превосходство над портом, поэтому, используя удлиняющийся день, мы рассчитываем, что транспорты не успеют дойти до севастопольских бухт в темноте и атаковать их надо с рассветом на участке между Ялтой и Чембало. Более точные координаты целей нам сообщат утром наблюдательные посты и авиаразведчик.
 
            Сегодня 29 апреля нас подняли в шесть утра с первыми лучами показавшегося светила, хотя я проснулся еще  раньше. Некое беспокойство разбудило меня, нет, не страх, возбуждение, как перед первым прыжком с парашютом. Каков он будет этот день моей возобновленной войны!
            Завтрак и короткая предполетная подготовка. В море обнаружен одиночный транспорт или крупный эсминец, прошедший южную точку полуострова, в портах Севастополя находятся еще несколько транспортов под разгрузкой, так что целей достаточно.
            В 8.15, взяв максимальную загрузку в виде двухсот пятидесяти килограммовой бомбы, взлетаем двумя группами, беря курс на юг. Я в первом звене и наша задача атаковать транспорты в бухте, за нами следует еще пара «Эмилей» для охоты на эсминец, обнаруженный в море. Остальные самолеты эскадрильи в качестве истребителей должны сковать самолеты русских, навязав им воздушный бой.
            Быстро собираемся над аэродромом и, набирая полторы тысячи метров, следуем по направлению на Чембало, там, у русских нет воздушного прикрытия и подход к Севастополю с юга более безопасен.
            День выдался ясным. С высоты полтора километра видно и бухты крепости на правом траверзе и изогнутую как червяк бухту Чембало впереди. Истребители сопровождения ушли вправо, навязав бой воздушному охранению. Вдалеке над городом можно было разглядеть начавшуюся драку.
            – «Пауке, вижу Пеликаны» - командует старший группы.
            Звено легло на боевой курс, выбирая транспорты у причалов. С земли открыли сильный огонь, не дающий шансов на прицельное бомбометание с малых высот. «Эмили» сбросили бомбы и, не мешкая под зенитным огнем, пошли на северо-восток, о штурмовке причалов пулеметно-пушечным огнем не могло быть и речи, это была верная смерть.
            Я был замыкающим и вместо того, чтобы повторить действия товарищей, совершил роковую ошибку. Дьявол меня попутал! В открытом море, я заметил судно, еще не успевшее зайти в спасительные бухты. Посчитав эту цель более безопасной, и отличной мишенью для боевой тренировки, я, уклоняясь от огня ПВО, развернулся влево и пошел на корабль со снижением. Вначале я задумал сбросить бомбу в отвесном пикировании как «Штука» перевернувшись с полторы тысячи метров, но, потом отказался, ввиду сомнительности такой операции, «Эмиль» - не пикировщик, механизма отвода и воздушного тормоза нет, как поведет себя двухсот пятидесяти килограммовая бомба  при отделении?
            Маневрируя в пологом пикировании, чтобы потеря высоты соответствовала моему приближению к цели, я выбрал способ топ-мачтового бомбометания. Высота метров пятьдесят,  корабль приближался, издалека в лучах солнца он показался мне красным, но теперь все отчетливее приобретал голубоватый оттенок. Я еще не мог разглядеть его надстроек, а затем он накрылся капотом. Ракурс был удачный, самолет заходил с кормы строго по курсу цели. Я недолжен был промазать. Сброс. Сразу тяну на боевой разворот, голова повернута влево до выворота. И все-таки я промазал, бомба упала рядом, может быть всего в нескольких метрах по левому борту, и разорвалась на глубине, обдав транспорт брызгами, а возможно и осколками. Самое время уходить восвояси, но, ободренный отсутствием вражеских истребителей и огня с корабля, я набрал высоту и пошел на повторную атаку, ведя огонь по настройкам из бортового оружия. Теперь я уж точно попадал, это было видно по следам снарядов и пуль, конечно, потопить большое судно таким образом  невозможно. Неожиданно с корабля открыли ответный огонь, он был не ураганный, но точный. «Даймлер-Бенц» потерял мощность, обороты упали до нуля, скорость стремительно падала, о наборе высоты не было и речи. Я успел выровнять, «Эмиль»  спарашютировал на спокойную воду. В голове было и проклятье самого себя за опрометчивое нарушение задания, и отчаяние и страх. Все, теперь уж точно конец! Второй раз меня сбивают над территорией противника!
            Благодаря штилю вода не очень быстро поступала в кабину, и самолет еще держался на плаву. Я попытался открыть фонарь, но его заклинило, в отчаяние я пытался выбить его ногами, места для размаха не было, а откидная часть не открывалась. Это был верный конец, скорее смерть подводника, чем летчика. На мне была кислородная маска и какое-то время я бог дышать бортовым кислородом, хорошо, что с наших штурмовиков не убрали кислородные баллоны.  Вода все сильнее заполняла кабину, «Эмиль» медленно погружался в пучину, холодная морская вода дошла мне до пояса, нос самолета опускался быстрее чем хвост, самолет наполовину ушел под воду, берег был справа на расстоянии около километра. Лучше быть убитым  сразу зенитным огнем, чем захлебнуться. Меня осенило: пистолет! Я начал расстегивать кобуру, готовясь быстро покончить с жизнью. Самолет плавно, но быстро пошел вниз. Вода, просочившаяся в кабину, накрыла меня с головой, инстинктивно я схватился двумя руками за маску,  выронив пистолет. Шанс был упущен. Больше я ничего не помнил.
 
            Я пришел в себя на борту русского корабля, того самого, атакованного мной. Что произошло со мной между потерей и возвратом сознания оставалось полной загадкой. Я должен был умереть, но я был жив, впрочем, мои несчастья только начинались.
            Когда я открыл глаза, вырвав остатками соленой воды, то увидел стоящих вокруг матросов и женщину фельдшера. И хотя мое положение не было веселым, видимо от истерики я нервно рассмеялся, дело в том, что апрельский, почти уж майский день выдался достаточно по-весеннему теплым, а окружившие меня моряки были одеты в толстые зимние тулупы и полушубки, на головах были каски или завязанные русские черные шапки-ушанки, словно был январь.
            И то, что я пришел в сознание, а тем более моя внезапная реакция вывела русских из себя. Отстранив фельдшера, сопровождая действия какими-то словами, меня начали жестоко и расчетливо бить и, наверное, забили бы насмерть, если бы не помощь их командира, давшего приказ остановить экзекуцию.  Меня отволокли на корму бросив на плетеное кресло, совершенно не вписывающееся в обстановку военного корабля. Я был в сознании и мог убедиться, что это был не транспорт, а именно военный корабль с набором вооружения. Это был тот самый, атакованный мной эсминец голубоватого цвета. Он избежал прямого попадания бомбы, но на корме еще виднелись следы  попаданий моих «Эрликонов» и «Рейнметаллов». То, что пока меня не расстреляли, было чудом. Сейчас у меня появилось время обдумать, как себя вести пытаясь спасти жизнь
            Мы подошли к берегу, там меня уже ждал конвой, доставивший в севастопольскую тюрьму. Удивительно, но меня больше не били. Только допрашивали два человека, один из которых говорил по-немецки. Я решил, что единственным шансом сохранить жизнь является предание значимости и загадочности собственной персоне.  Поэтому сразу сообщил, что являюсь офицером секретного подразделения люфтваффе, предназначенного для тайных операций, одной из которых и была атака на корабли, везущие некий секретный груз, и что я знаю о готовившихся новых налетах. Частично я блефовал, но, попытавшись узнать максимум информации от говорившего на немецком языке офицера, понял, что почти попал в точку. Корабли атакованный мной являлся крупным эсминцем «Ташкент» доставивший в город боеприпасы. В результате моей одиночной атаки несколько членов экипажа были ранены, так что мне еще крупно повезло быть не растерзанным матросами. Также слегка прояснилось чудесное спасение из тонущего «Эмиля». Курс корабля практически совпадал с местом моей вынужденной посадки, самолет еще не успел погрузиться на глубину, поэтому был подцеплен механиками из водолазной команды «Ташкента» и поднят. Кислород спас меня, когда фонарь разбили, я был еще жив, хоть и в бессознательном состоянии и русские решили привести меня в чувство, наверное, для того, чтобы допросить и расстрелять в сознании.
            Неужели меня посчитали важной птицей! После нескольких часов допроса, во время которых русские пытались выяснить у меня как можно больше информации о подразделении и его целях, а я не только не скрывал, но даже пытался преувеличить значимость, включая собственную, меня отвели в камеру. Я снова в плену!
            Тюрьма являлась зданием в несколько этажей с выходившими прямо на улицу окнами, закрытыми решетками. Моя, достаточно приличная,  отштукатуренная белым одиночная камера находилась этаже на третьем. Первое время меня еще несколько раз вызывали на допросы и даже сносно кормили. Ничего нового я рассказать не мог и просто выдумывал какие-то подробности деятельности своего подразделения. Обязательно делая акцент на том, что в секретную эскадрилью я только что прибыл из учебной части и неудачная атака корабля – это мой первый боевой вылет.
            Потом меня перестали вызывать, сократив питание до хлеба,  вонючей сельди и картофеля. Находясь в плену больше месяца, я потерял счет дням, вначале я хотел делать насечки на стене, но поскольку не делал этого с первого дня, то все равно не знал точное число. С некоторого  времени я заметил, что слышна не только артиллерийская канонада или работа моих коллег, но и огонь стрелкового оружия. Бои шли где-то рядом. Однажды приносивший паек красноармеец жестами сообщил, что мне скоро крышка. Через день меня вызвали в туже камеру, где допрашивали ранее. Офицер зачитал какую-то бумагу, а переводчик коротко объяснил, что как фашистский захватчик я приговорен к расстрелу. В камеру зашел караульный, и, толкнув меня в спину, повел в дверь.
            Страха не было, была только усталость, возможно, я  не успел осознать происходящее, а может, был готов к подобной развязке, лишь ноги стали ватными, и в голове сильнее пульсировала кровь. Ожидая, что приговор приведут в исполнение незамедлительно, я приготовился к скорой смерти, но на удивление меня вернули в камеру.
            Прошло еще несколько дней, может – неделя. Пехотный бой за окном слышался все явственней. За мной никто не приходил, а затем в тюрьме послышался шум, дверь моей камеры отварилась, на пороге стоял румынский офицер с пистолетом в руке, за ним  находилось пара солдат. Меня освободили солдаты румынской горной дивизии. Сегодня третье июля – теперь это мой второй день рождения.
            Через несколько дней исхудавший, но живой я попал в часть, где два месяца числился пропавшим без вести.
            Я отделался от госпиталя, поскольку, на удивление, был цел, и к тому же узнал, что нас переводят в Европу. После нового плена мое отношение к русским несколько изменилось, они не порвали меня на части, не повесили и не расстреляли, не дали умереть с голоду.
            Ходят слухи: нас переводят в Сицилию на аэродром Комизо, будем действовать против Мальты:  летать на свободную охоту, сопровождать бомбардировщики и атаковать конвои. Служба в провинциальной  Италия, на территории нашего союзника, что может быть лучше! Вино, тепло, море, женщины! Никаких  перебазирований, нет опасности быть внезапно атакованными наземными войсками, одним словом – курорт!
            Самолета у меня нет, поэтому еду с наземным персоналом по восстановленной железной дороге. Первая крупная остановка за пределами Крыма – Одесса, еще одна русская морская крепость, взятая вермахтом в прошлом году. Затем: знакомый Бухарест, София, Салоники. Сегодня проехали рядом с Афинами, впереди греческий порт на западном побережье, откуда транспортом в Сицилию.
            На остановке меня и еще нескольких летчиков вызвали к командиру. Неожиданно для всех нас, пилотов численностью в звено оставшихся без машин, транспортным самолетом из Греции перебрасывают в Хузум рядом с датской границей. В Хузуме находится база, продолжающая эксплуатировать штурмовики Бф-109Е-7, примем самолеты и, возможно, присоединимся к остальной группе действовать против Мальты.
 
            Сегодня прилетели в Хузум, отдых на родной земле явно не входит в планы нашего начальства, выделившего сутки на адаптацию, завтра принимаем машины.
            Закрепили борт, облетал, вечером собрали в штабе. Такие «Эмили» с дополнительным бронированием двигателя и радиаторов сейчас востребованы в России. Плакал наш курорт в расслабляющем Комизо или суровом Хузуме, завтра начнем перелет на юго-восток. Из нас сформировали всего одно звено из двух пар для проведения особых  воздушных операций. Повсеместно устаревшие «Эмили» передаются учебным частям, а нам предстоит действовать на них с передового аэродрома в южной России в составе 4-го флота. Обслуживание и снабжение машин будут производить румыны, это меня и беспокоит, они еще продолжают летать на «Эмилях»,
            Перелет через Германию и Польшу занял сутки, далее знакомые места: Николаев, Мелитополь. Прибыли на аэродром Ростов. Наша наземная команда прилетела несколько дней назад, уместившись в один транспортный Ю-52. В остальном будем полагаться на союзников.
 
            10.30 утра самолеты 7 группы румын только что вернулись после сопровождения бомбардировщиков. Их хвалят за организованные действия.
            Тревога! Службы наблюдения сообщили о группе русских бомбардировщиков, приближающихся к нашему аэродрому. Истребители румын пустые, и мы единственное дежурное звено способное перехватить самолеты. Готовимся к взлету. Все происходит очень быстро. Русские действуют без прикрытия, бомбардировщики – это одномоторные Ил-2, выскочившие из дымки пыльного летнего дня на высоте метров пятьсот. Я видел эти самолеты сбитыми на земле, но ни разу не встречал в воздухе. Начинаем атаку, русские хаотично сбрасывают зажигательные бомбы, которые падают вне аэродрома, вызывая пожары с минимальным для нас ущербом, в такую жару от любой малейшей искры загорается все вокруг. Штурмовики пытаются улизнуть на бреющем, начинаем преследование. Первого я сбил еще в зоне аэродрома, несколькими продолжительными пушечно-пулеметными залпами отстрелив его деревянный хвост. Набираю высоту, ища следующую цель. Где остальные «Эмили» не вижу, зато наблюдаю в юго-восточном направлении удаляющуюся точку, начинаю преследование,  которое длится около десяти минут. Теперь русский  отчетливо различим. Атакую и промахиваюсь, бомбардировщик маневрирует, пытаясь уклониться от атак с задней полусферы. В кабине опытный русский летчик. Заход за заходом я трачу драгоценный боезапас снарядов, оставив пулеметы на случай появления истребителей противника. Следует прекратить преследование и возвращаться, но как можно отпустить цель, находящуюся в нескольких десятках метров. Пушки молчат, начинаю поливать Ил-2 свинцом пулеметов и вижу как 7,9-миллиметровые пули отскакивают от бронированной капсулы бомбардировщика. Перевожу огонь на плоскости,  обшивка которых вздыбливается от свинца. Штурмовик продолжает лететь, целюсь в маслорадиатор и попадаю, за Илом начинает стелиться легкий масляный след, но бронированная машина летит. Вот почему наши истребители дали Ил-2 прозвище «Бетонбомбер». Наконец замолкают и пулеметы,  все, здравый смысл подсказывает, что надо немедленно возвращаться пока не появились вражеские самолеты, но я не могу отпустить такую цель. У русских, когда все аргументы исчерпаны, остается последний прием – таран, но это оружие не для люфтваффе. Их устаревшие самолеты не жалко использовать для такого убийства, но рисковать совершенными немецкими машинами в соотношении один к одному,  гробить свой самолет в обмен на самолет неприятеля – верх расточительности и неблагоразумия, лучше вернуться домой, заправить боезапас и сбить десяток противников. Десяток, это я громко сказал. Мой «Эмиль» далеко не современное оружие Рейха, можно рискнуть. Если русский не догадается, что у меня кончились боеприпасы, попробую принудить его сделать вынужденную посадку, повредив самолет.
            Я подлетаю почти вплотную, уровняв скорости. Никогда еще так близко в воздухе я не видел противника. Можно рассмотреть все особенности конструкции Ила. На такой дистанции и с таким интервалом мы и в паре не летаем. Русский больше не маневрирует, он просто старается уйти на свою территорию, а средств помешать ему - нет. А что, если пр