НАШЕСТВИЕ (8)

article204502.jpg
 
(продолжение)

Начало см. Агент НКВД


ВОЗВРАЩЕНИЕ АЛЕКСЕЕВА

1.

28 сентября Алексеев возвращался на немецкую сторону. Он простился с капитаном Громовым, проводившим его из Москвы до передовой, а здесь передал командиру взвода разведки лейтенанту. Лейтенант и старший сер-жант, имени которых Сергей Дмитриевич так и не узнал, проводили его до нейтральной полосы. Дальше он полз, как можно плотнее прижимаясь к земле, укрываясь за бугорками и прячась в ямках от периодически постреливающих пулеметов с немецкой стороны. С нашей стороны, если и раздавались пулеметные очереди, Сергей Дмитриевич знал: стрельба идет в воздух. 



Только уже метрах в десяти от немецких окопов, Алексеев подал голос:
– Камрад, нихт шиссен… Их бин дойче зольдат… Нихт шиссен…
Из окопа послышалось:
– Ком, ком хир. Шнель… 

Перевалившись через бруствер, Сергей Дмитриевич рухнул в окоп. По нему, слепя его, скользнул лучик электрического фонаря. Послышалось удивленное:
– Руссиш?
– Найн, найн, – помотал головой Сергей Дмитриевич. – Их бин дойче агент… 



Мелькнул свет – из растворившейся двери блиндажа вышел офицер. Что-то проговорил, но Сергей Дмитриевич его не понял и громко и отчетливо произнес:
– Одер – Волга.

Офицер, Сергей Дмитриевич, различил его погоны, обер-лейтенант, махнул рукой:
– Ком хир. 

В землянке горела электрическая лампочка, на небольшом столе светился зеленым глазом приемник и слышалась негромкая музыка, железная походная кровать, застеленная серым шерстяным одеялом, из-под которого выглядывала белая простыня, белая наволочка была и на подушке. Сергей Дмитриевич вспомнил недавно покинутую им землянку командира роты Самойленко: коптилка, вместо двери – плащ-палатка, вдоль стены – широкий настил из горбыля, служащий ложем для самого командира роты, его заместителя и старшины.

Обер-лейтенант принялся кому-то названивать. Сначала спокойно, потом его лицо сделалось сердитым, голос нервным. Наконец, он сказал Сергею Дмитриевичу:
– Ты есть ходить штаб дивизион. Ефрейтор Фиш провожайт.

Сергея Дмитриевича повели под конвоем ефрейтор Фиш и солдат. Оба они, оторванные от сладкого солдатского сна, были недовольны приказом обер-лейтенанта, а зло вымещали на «руссиш швайн», подталкивая в спину стволами автоматов не то пленного, не то перебежчика. Так они дошли до небольшой деревушки и остановились и избы, к которой тянулись телефонные кабели.

Ефрейтор доложил дежурному офицеру о доставленном ими «русиш швайн», и тот приказал поместить русского в амбар под крепкий запор, мол, завтра утром разберемся. 

2.

Закончился срок, отпущенный для возвращения Алексеева. Павел с беспокойством и нетерпением ждал его возвращения. Все могло случиться при переходе им линии фронта, где, случалось, постреливали и кидали мины, не разбирающие кто свой, кто чужой. 

И хотя Павел ждал телефонного звонка из передовой дивизии, звонок оказался неожиданным. 

– По вашему паролю через линию фронта перешел русский по фамилии… – уполномоченный абвера при дивизии замялся, с трудом пытаясь выговорить: – Трубеш… Трубеч…
– Трубецкой? – спросил его Павел.
– Да, да, – облегчением ответил лейтенант. – Он.
– Где он? Мы отправляем за ним машину.

Лейтенант объяснил, как добраться до штаба дивизии.

Павел незамедлительно отправил в дивизию на своем «опеле» лейтенанта Йорга.

Вернулась машина уже в темноте. Отправив Йорга отдыхать, Павел остался с Алексеевым один на один.

– Ну, что? – выдохнул он, вглядываясь в усталое лицо подполковника.
– Я заложил мину на переезде «Шумское». Кажется, взлетел состав с боеприпасами. Рвало здорово, осколки и неразорвавшиеся снаряды падали за три километра от места взрыва, – произнес Алексеев, хотя Павел ждал совсем другого. – Можете проверять, герр гауптман.
– Как Москва, Сергей Дмитриевич? – поторопил он подполковника.
– Какая Москва? Да я за два десятка километров от линии фронта не отходил, искал, что поскорее и поэффектнее взорвать да ноги в руки. И вообще, старался из леса пореже высовываться, чтоб не нарваться на кого-либо. Случайно на этот разъезд набрел. Гляжу поезда по нему…
– Сергей Дмитриевич, об этом, потом, завтра и расскажете, и напишете, а потом еще раз расскажете – оборвал его Павел. – Что Москва?

Алексеев улыбнулся.
– Москва стоит на месте, и сдаваться не собирается. Вам привет от майора Куприна и капитана Громова. И еще записочка. Дайте мне бритовку, я достану ее. Связь Москва обещала прислать.

Вспоров в очередной раз шов на гимнастерке, Алексеев протянул Павлу бумажный цилиндрик. Павел спрятал его внутрь полого металлического карандаша. 
Доставив Алексеева на квартиру, Павел поехал к себе в абвергруппу на Геринг-штрассе. 

3.

Павел, запершись в своей комнате, перевел цифры шифрограммы в слова и прочитал:

«Пока осуществляйте связь с нами через перевербованных вами курсантов. Пароль для дивизионных особистов у них будет общий: Рысь – сто. Радист будет отправлен вам позднее по указанному вами адресу. Остальное передаст вам курьер. Отец».

4.

Предложение Центра не меняло пока положения Павла и не давало ему возможности передавать Москве получаемую информацию оперативно. И с вербовкой курсантов дело обстояло не так просто. и было слишком рискованным. Вторую группу курсантов набирал лейтенант Йорг. Он предпочел не ломать голову беседами с курсантами, а обратился к той части военнопленных, что сдались в плен добровольно и к перебежчикам. Найти среди них намеревающихся после перехода линии фронта повиниться перед советской властью занятие безуспешное. И, тем не менее, Павел беседовал с каждым не торопясь, обстоятельно, стараясь выявить в их рассказах несоответствие или даже прямую ложь.

Перед ним проходили люди с поломанными судьбами, сдавшиеся на волю победителя, растерявшиеся, кое-кто заявлял, что он только и ждал удобного момента, чтобы перебежать.

– И что вы ожидали, Стромихин, от нас: баранки, бублики, хлеб да соль? 

                                                                                                       

Сидевший перед ним ссутулившийся бывший капитан, артиллерист Лыжин, получивший школьную фамилию Стромихин, говорил быстро, громко, с легким оттенком радости, что его, наконец-то, заметили и извлекли из лагеря. Бывший капитан, перебежавший на сторону немцев, заявил, что его родители дворяне, его отец был жандармским ротмистром. Сам Лыжин всю сознательную жизнь ненавидел Советы, коммунистов и комиссаров, и готов их вешать, хоть сейчас. 
– Про бублики и хлеб-соль я не думал, герр гауптман, – ответил Лыжин. – Хотя не думал, что меня отправят в лагерь военнопленных. 
– А что вы думали?
– Что дадут возможность с оружием в руках бороться с ненавистным режимом Сталина и его клики.
– А может, вы перебежали к нам по приказу НКВД?
– Нет, герр гауптман, я перешел к вам по собственной воле. 
– Как же вы, сын жандармского офицера, смогли попасть в Красную армию, да еще стать командиром, Стромихин?

Тут бывший капитан смутился, замялся и признался:
– Я думал, что если я скажу правду, то вы меня забракуете. Дело в том, что мой отец был секретарем райкома. Но, тем не менее, я ненавидел Советскую власть, еще учась в школе… 
– А где сейчас ваш отец? Чем занимается?
– Он умер в прошлом году.
– Репрессирован?
– Нет, он умер собственной смертью, от сердца.
– Я предлагаю вам послужить моим внутренним агентом и сообщать все, что говорят и чем занимаются курсанты.
– Готов служить вам, герр гауптман, – ответил Лыжин. В серых глазах его проблеснула неподдельная радость.
– Но прежде перепишите вашу биографию, правду и только правду, и напишите вербовочное обязательство для абвера, – сказал Павел.

Отпустил он Стромихина-Лыжина с тяжелым сердцем. Это, похоже, был предатель по убеждениям, готовый на все.

Бывший старший лейтенант летчик-истребитель Панфилов, получивший псевдоним Кудин, у Павла вызвал двойственное чувство. Он никак не мог и подумать, что летчик, человек героической профессии, может стать предателем. Но Панфилов сдался в плен добровольно, не сопротивляясь врагу. Правда, в справке уполномоченного абвера по дивизии, в расположении которой приземлился сбитый сталинский сокол, было указано, что Панфилов прежде, чем был сбит в бою с «мессерами», сам успел поджечь один самолет люфтваффе. 

Павел зачитал справку уполномоченного абвера Панфилову и спросил:
– О какой же может здесь идти сдаче в плен, если вы были пленены, по сути дела, в бою с оружием в руках? 
– Я защищался, – глухо ответил Панфилов. – Я хотел уйти на ваш аэродром и приземлиться, но ваши асы помешали мне сделать это мирно. Они напали неожиданно на нас, и я не успел обдумать положение.
– Зачем вы хотели перелететь к нам? Вы ненавидите большевиков и нынешнюю власть?
– Это пришло как-то спонтанно. Я понял, что Сталин и его агонирующая власть гонят наших бойцов на бессмысленную бойню. Сам я не хотел так, по-глупому, жертвовать своей жизнью, чтобы вождь и вождишки продержались у власти лишний день.
– Это был первый ваш бой?
– Первый, – чуть помедлив, ответил Панфилов.
– Он соврал, – мелькнула мысль у Павла, и он задал очередной вопрос:
– Но вы опытный летчик, награжденный орденом Красной Звезды. Когда и за что вас наградили орденом?
– В сороковом, за Халхин-гол.
– Что вы предпочтете, спокойно отсидеться в лагере, в «хиви», то есть, в наших добровольных помощниках, например, работая ассенизатором или на другой грязной работе, или пойти с оружием в руках против Красной армии, стать диверсантом?
– Мне больше не хочется находиться в лагере, – ответил Панфилов. – И возить говно тоже не хочется.
– Следовательно, вы не против того, чтобы стать диверсантом?
Панфилов пожал плечами и проговорил:
– На войне все равно где воевать.
– Вы готовы убивать бывших ваших соратников?
– А что, они мне родные, что ли? Они, что, пожалеют меня, если я попаду к ним?
– Убежден, что не пожалеют. Что ж, ваши ответы меня устроили, – сказал Павел и закончил разговор с бывшим летчиком предложением откровенно поговорить с курсантом Стромихиным о том, что попав на ту сторону, он, советский летчик, не станет выполнять задание абвера, а чистосердечно все расскажет нашим.
– Не верю я ему, – признался Павел.
С такой же просьбой обратился он и к Стромихину-Лыжину:
– Не верю я Кудину. Признайся ему, что ты только того и ждешь, чтобы попасть к русским и все рассказать о наших курсах.

Вскоре Стромихин-Лыжин сообщил Павлу, что курсант Кудин склонял его после перехода линии фронта явиться к нашим с повинной. 

– А ты как отреагировал?
– Я ответил, что только и жду того часа, когда попаду к нашим.

Панфилов о разговоре с Лыжиным умолчал. На прямой вопрос Павла же ответил:
– Я, было, заговорил с ним, а он отправил меня к такой-то матери.

Это был удивительно, но Панфилов не догадался, что это была только провокация. А его молчание о «признании» Стромихина-Лыжина обрадовало Павла. Стало быть, летчик хитрит. И это обнадеживало.

Хотя вторая группа уже завершила свои занятия и к обучению приступила новая, третья, команда на отправку диверсантов в тыл Красной армии из абверкоманды задерживалась. 

5.

На следующий день после возвращения Алексеева Павел вызвал его к себе.

– Теперь, давайте, докладывайте о том, что вас просили передать мне, – сказал он подполковнику. 
– Майор Куприн приказал пока сделать основной упор на перевербовке курсантов. Через них передавать донесения в Управление Особыми отделами фронта. Пароль для уполномоченных особыми отделами всех уровней Рысь – сто. Я передан в подчинение вам. Прямая вербовка курсантов поручена мне. Вам она запрещена. Куприн сказал, что у вас есть другая задача. Радиста они пришлют месяца через полтора. В случае, если меня поставят на оформление документов, мы с Куприным договорились о ряде опознавательных знаков, которые я буду делать на них для облегчения выявления предателей.
– А что вы вчера говорили о взрыве на переезде «Шумское»? Не исключено, что ваши слова могут быть проверены с воздуха.
– Пусть проверяют, – усмехнулся Алексеев. – Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Пока чекисты организовывали для меня объект для имитации взрыва, на разъезде «Шумское», в сорока километрах от линии фронта, по вине тамошнего диспетчера, состав груженый боеприпасами и техникой, идущий на фронт, столкнулся с санитарной летучкой. Меня свозили туда. Взрыв был колоссальный. Разнесло в щепки оба состава. Много людей погибло. Следы взрыва там останутся надолго. Чекисты пустили слух, что это была диверсия. Потом мы проехали по тому маршруту, по которому я мог добраться до разъезда и вернуться назад к фронту. В восемь дней я вполне укладывался. Особенно, если драпал назад со скоростью курьерского.
– Что ж, пишите отчет, а я буду звонить подполковнику Ганзлю. Пусть руководство абверкоманды убедится в вашем подвиге. Заодно, обсужу вопрос о вашем новом назначении.

6.

Погода окончательно испортилась. С темно-серого неба лил холодный беспрерывный дождь, делая непроходимыми дороги, в которых застревали мощные немецкие грузовые «мерседесы». Тяжелая грязь липла к сапогам солдат, падающих от усталости.

В такой мрачный и темный день в Крайск приехал подполковник Ганзль в грязном до самой крыше «опеле». 

Скинув шинель и фуражку в кабинете Павла, он зло обругал «эту паршивую русскую погоду и скверные дороги». 

– Каково нашим солдатам под таким дождем тащиться по глине, – сказал он. – Наши резервы застревают в пути. А нам предстоит еще один, последний рывок к Москве. 
– Русским тоже сейчас нелегко, герр оберст-лейтенант, – ответил Павел. – Мы с ними в равных условиях и поэтому я уверен в успехе. Более того, они теперь не смогут так быстро удирать из наших танковых клещей. Нашим солдатам останется только добивать их разрозненные группы.
– Танкам нужны снаряды и горючее, их-то как раз и не успевают подвозить на фронт в нужном объеме, – сказал Ганзль. – А стоят танки, не идут вперед и солдаты. Авиация вся на приколе… Правда, наш разведчик успел слетать в квадрат, где находится этот разъезд «Шумское» и снять сверху. Действительно, картинка получилась впечатляющая. Ваш, как его, Трубецкой сработал на «отлично». Я хочу посмотреть на него.

Павел вызвал Сергея Дмитриевича, находившегося дома на правах отпускника.

Перед строем курсантов, и тех, кто уже окончил курсы и дожидался задания, и тех, кто еще занимался, подполковник выступил с краткой подбадривающей речью о том, что Москва находится на грани падения, как то созревшее яблоко, падающее от малейшей тряски ствола. Потом он рассказал курсантам о «подвиге» диверсанта Трубецкого и зачитал приказ о его награждении медалью «За храбрость» второго класса.

(продолжение следует)


© Copyright: Лев Казанцев-Куртен, 2014

Регистрационный номер №0204502

от 27 марта 2014

[Скрыть] Регистрационный номер 0204502 выдан для произведения:
 
(продолжение)

Начало см. Агент НКВД


ВОЗВРАЩЕНИЕ АЛЕКСЕЕВА

1.

28 сентября Алексеев возвращался на немецкую сторону. Он простился с капитаном Громовым, проводившим его из Москвы до передовой, а здесь передал командиру взвода разведки лейтенанту. Лейтенант и старший сер-жант, имени которых Сергей Дмитриевич так и не узнал, проводили его до нейтральной полосы. Дальше он полз, как можно плотнее прижимаясь к земле, укрываясь за бугорками и прячась в ямках от периодически постреливающих пулеметов с немецкой стороны. С нашей стороны, если и раздавались пулеметные очереди, Сергей Дмитриевич знал: стрельба идет в воздух. 



Только уже метрах в десяти от немецких окопов, Алексеев подал голос:
– Камрад, нихт шиссен… Их бин дойче зольдат… Нихт шиссен…
Из окопа послышалось:
– Ком, ком хир. Шнель… 

Перевалившись через бруствер, Сергей Дмитриевич рухнул в окоп. По нему, слепя его, скользнул лучик электрического фонаря. Послышалось удивленное:
– Руссиш?
– Найн, найн, – помотал головой Сергей Дмитриевич. – Их бин дойче агент… 



Мелькнул свет – из растворившейся двери блиндажа вышел офицер. Что-то проговорил, но Сергей Дмитриевич его не понял и громко и отчетливо произнес:
– Одер – Волга.

Офицер, Сергей Дмитриевич, различил его погоны, обер-лейтенант, махнул рукой:
– Ком хир. 

В землянке горела электрическая лампочка, на небольшом столе светился зеленым глазом приемник и слышалась негромкая музыка, железная походная кровать, застеленная серым шерстяным одеялом, из-под которого выглядывала белая простыня, белая наволочка была и на подушке. Сергей Дмитриевич вспомнил недавно покинутую им землянку командира роты Самойленко: коптилка, вместо двери – плащ-палатка, вдоль стены – широкий настил из горбыля, служащий ложем для самого командира роты, его заместителя и старшины.

Обер-лейтенант принялся кому-то названивать. Сначала спокойно, потом его лицо сделалось сердитым, голос нервным. Наконец, он сказал Сергею Дмитриевичу:
– Ты есть ходить штаб дивизион. Ефрейтор Фиш провожайт.

Сергея Дмитриевича повели под конвоем ефрейтор Фиш и солдат. Оба они, оторванные от сладкого солдатского сна, были недовольны приказом обер-лейтенанта, а зло вымещали на «руссиш швайн», подталкивая в спину стволами автоматов не то пленного, не то перебежчика. Так они дошли до небольшой деревушки и остановились и избы, к которой тянулись телефонные кабели.

Ефрейтор доложил дежурному офицеру о доставленном ими «русиш швайн», и тот приказал поместить русского в амбар под крепкий запор, мол, завтра утром разберемся. 

2.

Закончился срок, отпущенный для возвращения Алексеева. Павел с беспокойством и нетерпением ждал его возвращения. Все могло случиться при переходе им линии фронта, где, случалось, постреливали и кидали мины, не разбирающие кто свой, кто чужой. 

И хотя Павел ждал телефонного звонка из передовой дивизии, звонок оказался неожиданным. 

– По вашему паролю через линию фронта перешел русский по фамилии… – уполномоченный абвера при дивизии замялся, с трудом пытаясь выговорить: – Трубеш… Трубеч…
– Трубецкой? – спросил его Павел.
– Да, да, – облегчением ответил лейтенант. – Он.
– Где он? Мы отправляем за ним машину.

Лейтенант объяснил, как добраться до штаба дивизии.

Павел незамедлительно отправил в дивизию на своем «опеле» лейтенанта Йорга.

Вернулась машина уже в темноте. Отправив Йорга отдыхать, Павел остался с Алексеевым один на один.

– Ну, что? – выдохнул он, вглядываясь в усталое лицо подполковника.
– Я заложил мину на переезде «Шумское». Кажется, взлетел состав с боеприпасами. Рвало здорово, осколки и неразорвавшиеся снаряды падали за три километра от места взрыва, – произнес Алексеев, хотя Павел ждал совсем другого. – Можете проверять, герр гауптман.
– Как Москва, Сергей Дмитриевич? – поторопил он подполковника.
– Какая Москва? Да я за два десятка километров от линии фронта не отходил, искал, что поскорее и поэффектнее взорвать да ноги в руки. И вообще, старался из леса пореже высовываться, чтоб не нарваться на кого-либо. Случайно на этот разъезд набрел. Гляжу поезда по нему…
– Сергей Дмитриевич, об этом, потом, завтра и расскажете, и напишете, а потом еще раз расскажете – оборвал его Павел. – Что Москва?

Алексеев улыбнулся.
– Москва стоит на месте, и сдаваться не собирается. Вам привет от майора Куприна и капитана Громова. И еще записочка. Дайте мне бритовку, я достану ее. Связь Москва обещала прислать.

Вспоров в очередной раз шов на гимнастерке, Алексеев протянул Павлу бумажный цилиндрик. Павел спрятал его внутрь полого металлического карандаша. 
Доставив Алексеева на квартиру, Павел поехал к себе в абвергруппу на Геринг-штрассе. 

3.

Павел, запершись в своей комнате, перевел цифры шифрограммы в слова и прочитал:

«Пока осуществляйте связь с нами через перевербованных вами курсантов. Пароль для дивизионных особистов у них будет общий: Рысь – сто. Радист будет отправлен вам позднее по указанному вами адресу. Остальное передаст вам курьер. Отец».

4.

Предложение Центра не меняло пока положения Павла и не давало ему возможности передавать Москве получаемую информацию оперативно. И с вербовкой курсантов дело обстояло не так просто. и было слишком рискованным. Вторую группу курсантов набирал лейтенант Йорг. Он предпочел не ломать голову беседами с курсантами, а обратился к той части военнопленных, что сдались в плен добровольно и к перебежчикам. Найти среди них намеревающихся после перехода линии фронта повиниться перед советской властью занятие безуспешное. И, тем не менее, Павел беседовал с каждым не торопясь, обстоятельно, стараясь выявить в их рассказах несоответствие или даже прямую ложь.

Перед ним проходили люди с поломанными судьбами, сдавшиеся на волю победителя, растерявшиеся, кое-кто заявлял, что он только и ждал удобного момента, чтобы перебежать.

– И что вы ожидали, Стромихин, от нас: баранки, бублики, хлеб да соль? 

                                                                                                       

Сидевший перед ним ссутулившийся бывший капитан, артиллерист Лыжин, получивший школьную фамилию Стромихин, говорил быстро, громко, с легким оттенком радости, что его, наконец-то, заметили и извлекли из лагеря. Бывший капитан, перебежавший на сторону немцев, заявил, что его родители дворяне, его отец был жандармским ротмистром. Сам Лыжин всю сознательную жизнь ненавидел Советы, коммунистов и комиссаров, и готов их вешать, хоть сейчас. 
– Про бублики и хлеб-соль я не думал, герр гауптман, – ответил Лыжин. – Хотя не думал, что меня отправят в лагерь военнопленных. 
– А что вы думали?
– Что дадут возможность с оружием в руках бороться с ненавистным режимом Сталина и его клики.
– А может, вы перебежали к нам по приказу НКВД?
– Нет, герр гауптман, я перешел к вам по собственной воле. 
– Как же вы, сын жандармского офицера, смогли попасть в Красную армию, да еще стать командиром, Стромихин?

Тут бывший капитан смутился, замялся и признался:
– Я думал, что если я скажу правду, то вы меня забракуете. Дело в том, что мой отец был секретарем райкома. Но, тем не менее, я ненавидел Советскую власть, еще учась в школе… 
– А где сейчас ваш отец? Чем занимается?
– Он умер в прошлом году.
– Репрессирован?
– Нет, он умер собственной смертью, от сердца.
– Я предлагаю вам послужить моим внутренним агентом и сообщать все, что говорят и чем занимаются курсанты.
– Готов служить вам, герр гауптман, – ответил Лыжин. В серых глазах его проблеснула неподдельная радость.
– Но прежде перепишите вашу биографию, правду и только правду, и напишите вербовочное обязательство для абвера, – сказал Павел.

Отпустил он Стромихина-Лыжина с тяжелым сердцем. Это, похоже, был предатель по убеждениям, готовый на все.

Бывший старший лейтенант летчик-истребитель Панфилов, получивший псевдоним Кудин, у Павла вызвал двойственное чувство. Он никак не мог и подумать, что летчик, человек героической профессии, может стать предателем. Но Панфилов сдался в плен добровольно, не сопротивляясь врагу. Правда, в справке уполномоченного абвера по дивизии, в расположении которой приземлился сбитый сталинский сокол, было указано, что Панфилов прежде, чем был сбит в бою с «мессерами», сам успел поджечь один самолет люфтваффе. 

Павел зачитал справку уполномоченного абвера Панфилову и спросил:
– О какой же может здесь идти сдаче в плен, если вы были пленены, по сути дела, в бою с оружием в руках? 
– Я защищался, – глухо ответил Панфилов. – Я хотел уйти на ваш аэродром и приземлиться, но ваши асы помешали мне сделать это мирно. Они напали неожиданно на нас, и я не успел обдумать положение.
– Зачем вы хотели перелететь к нам? Вы ненавидите большевиков и нынешнюю власть?
– Это пришло как-то спонтанно. Я понял, что Сталин и его агонирующая власть гонят наших бойцов на бессмысленную бойню. Сам я не хотел так, по-глупому, жертвовать своей жизнью, чтобы вождь и вождишки продержались у власти лишний день.
– Это был первый ваш бой?
– Первый, – чуть помедлив, ответил Панфилов.
– Он соврал, – мелькнула мысль у Павла, и он задал очередной вопрос:
– Но вы опытный летчик, награжденный орденом Красной Звезды. Когда и за что вас наградили орденом?
– В сороковом, за Халхин-гол.
– Что вы предпочтете, спокойно отсидеться в лагере, в «хиви», то есть, в наших добровольных помощниках, например, работая ассенизатором или на другой грязной работе, или пойти с оружием в руках против Красной армии, стать диверсантом?
– Мне больше не хочется находиться в лагере, – ответил Панфилов. – И возить говно тоже не хочется.
– Следовательно, вы не против того, чтобы стать диверсантом?
Панфилов пожал плечами и проговорил:
– На войне все равно где воевать.
– Вы готовы убивать бывших ваших соратников?
– А что, они мне родные, что ли? Они, что, пожалеют меня, если я попаду к ним?
– Убежден, что не пожалеют. Что ж, ваши ответы меня устроили, – сказал Павел и закончил разговор с бывшим летчиком предложением откровенно поговорить с курсантом Стромихиным о том, что попав на ту сторону, он, советский летчик, не станет выполнять задание абвера, а чистосердечно все расскажет нашим.
– Не верю я ему, – признался Павел.
С такой же просьбой обратился он и к Стромихину-Лыжину:
– Не верю я Кудину. Признайся ему, что ты только того и ждешь, чтобы попасть к русским и все рассказать о наших курсах.

Вскоре Стромихин-Лыжин сообщил Павлу, что курсант Кудин склонял его после перехода линии фронта явиться к нашим с повинной. 

– А ты как отреагировал?
– Я ответил, что только и жду того часа, когда попаду к нашим.

Панфилов о разговоре с Лыжиным умолчал. На прямой вопрос Павла же ответил:
– Я, было, заговорил с ним, а он отправил меня к такой-то матери.

Это был удивительно, но Панфилов не догадался, что это была только провокация. А его молчание о «признании» Стромихина-Лыжина обрадовало Павла. Стало быть, летчик хитрит. И это обнадеживало.

Хотя вторая группа уже завершила свои занятия и к обучению приступила новая, третья, команда на отправку диверсантов в тыл Красной армии из абверкоманды задерживалась. 

5.

На следующий день после возвращения Алексеева Павел вызвал его к себе.

– Теперь, давайте, докладывайте о том, что вас просили передать мне, – сказал он подполковнику. 
– Майор Куприн приказал пока сделать основной упор на перевербовке курсантов. Через них передавать донесения в Управление Особыми отделами фронта. Пароль для уполномоченных особыми отделами всех уровней Рысь – сто. Я передан в подчинение вам. Прямая вербовка курсантов поручена мне. Вам она запрещена. Куприн сказал, что у вас есть другая задача. Радиста они пришлют месяца через полтора. В случае, если меня поставят на оформление документов, мы с Куприным договорились о ряде опознавательных знаков, которые я буду делать на них для облегчения выявления предателей.
– А что вы вчера говорили о взрыве на переезде «Шумское»? Не исключено, что ваши слова могут быть проверены с воздуха.
– Пусть проверяют, – усмехнулся Алексеев. – Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Пока чекисты организовывали для меня объект для имитации взрыва, на разъезде «Шумское», в сорока километрах от линии фронта, по вине тамошнего диспетчера, состав груженый боеприпасами и техникой, идущий на фронт, столкнулся с санитарной летучкой. Меня свозили туда. Взрыв был колоссальный. Разнесло в щепки оба состава. Много людей погибло. Следы взрыва там останутся надолго. Чекисты пустили слух, что это была диверсия. Потом мы проехали по тому маршруту, по которому я мог добраться до разъезда и вернуться назад к фронту. В восемь дней я вполне укладывался. Особенно, если драпал назад со скоростью курьерского.
– Что ж, пишите отчет, а я буду звонить подполковнику Ганзлю. Пусть руководство абверкоманды убедится в вашем подвиге. Заодно, обсужу вопрос о вашем новом назначении.

6.

Погода окончательно испортилась. С темно-серого неба лил холодный беспрерывный дождь, делая непроходимыми дороги, в которых застревали мощные немецкие грузовые «мерседесы». Тяжелая грязь липла к сапогам солдат, падающих от усталости.

В такой мрачный и темный день в Крайск приехал подполковник Ганзль в грязном до самой крыше «опеле». 

Скинув шинель и фуражку в кабинете Павла, он зло обругал «эту паршивую русскую погоду и скверные дороги». 

– Каково нашим солдатам под таким дождем тащиться по глине, – сказал он. – Наши резервы застревают в пути. А нам предстоит еще один, последний рывок к Москве. 
– Русским тоже сейчас нелегко, герр оберст-лейтенант, – ответил Павел. – Мы с ними в равных условиях и поэтому я уверен в успехе. Более того, они теперь не смогут так быстро удирать из наших танковых клещей. Нашим солдатам останется только добивать их разрозненные группы.
– Танкам нужны снаряды и горючее, их-то как раз и не успевают подвозить на фронт в нужном объеме, – сказал Ганзль. – А стоят танки, не идут вперед и солдаты. Авиация вся на приколе… Правда, наш разведчик успел слетать в квадрат, где находится этот разъезд «Шумское» и снять сверху. Действительно, картинка получилась впечатляющая. Ваш, как его, Трубецкой сработал на «отлично». Я хочу посмотреть на него.

Павел вызвал Сергея Дмитриевича, находившегося дома на правах отпускника.

Перед строем курсантов, и тех, кто уже окончил курсы и дожидался задания, и тех, кто еще занимался, подполковник выступил с краткой подбадривающей речью о том, что Москва находится на грани падения, как то созревшее яблоко, падающее от малейшей тряски ствола. Потом он рассказал курсантам о «подвиге» диверсанта Трубецкого и зачитал приказ о его награждении медалью «За храбрость» второго класса.

(продолжение следует)


Рейтинг: +3 368 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Популярная проза за месяц
152
129
126
104
101
100
99
99
94
91
90
89
НАРЦИСС... 30 мая 2017 (Анна Гирик)
85
83
81
81
81
80
80
79
78
78
78
77
77
75
74
74
68
63