Торможение

16 марта 2017 - Вадим Ионов
Писатель Васька Писакин потрясателем умов человеческих не был. Да и немилосердное это дело  - трясти то, что и так находится в постоянном сотрясении, каждую минуту норовя слететь с катушек. Поэтому выбирал он свою стезю в дебрях сочинительства вдумчиво, можно сказать с оглядкой. Подливать эфирное масло всеобщей несправедливости на шипящие, раскалённые умы-разумы считал делом недостойным, а где-то даже и низким. А отводить излишние градусы с мысленных генераторов при помощи любовно-лирических антифризов не желал, находя это занятие для себя скучным, а значит и бестолковым. И вовсе не из-за того, что не испытал он чувственного душевного трепета, сопровождаемого придыханием и готовностью к целованию, а от того что антифриз тот пёр из всех щелей, отравляя сомнительным качеством окружающую среду.
 
В связи с этим, искания свои писатель Писакин направлял в русло творческого созерцания с прицелом на последующее описание. Само же созерцание он осуществлял посредством несколько иного взгляда на обыденные житейские мелочи. Взгляд этот, по глубокому Васькиному убеждению, должен был быть чётким и быстрым, как моментальный снимок. Для того чтобы у глядящего оставалось время на новизну ощущения, пока это самое ощущение не задавит каток рациональных объяснений. Потому как только в эти доли секунды можно было хоть как-то зацепиться за проблеск первого впечатления, что, как правило, редко бывает ошибочным, если не засорять его домыслами и дорисовками.
 
Так вот он и шастал по улицам  - руки за спину, глаза в кучевую облачность, на губах никому не мешающий мотивчик. Ходил, ходил, а потом зырк в сторону – и нате Вам – ощущение с впечатлением. То проходящую даму «сфотографирует», и увидится ему в ней не какая-нибудь Марь Петровна – уроженка города Мытищи, а чеканящая шаг решимость, готовая к приведению всяко разных разгильдяев к должному порядку. То выхватит из течения событий конопатую девчонку лет пяти с пальцем в носу и победным взглядом – «Вот Вам всем!» А то и солидного мужа в кашемировом кафтане, у которого на лбу морщинами написано - «Дума», и по всему видно, что дума это государственная.
 
Все собранные за день впечатления Васька брал на карандаш и строил из них какого-нибудь ИванИваныча – характерного героя нашего времени, что проживает с каждым из нас на одной лестничной клетке. Для пущей же реалистичности добавлял он к ИванИванычу и культурную составляющую, обращая свой импульсивный взор в сторону великих творений. Положит, к примеру, на стол буклет с живописью Леонардо, откроет наобум, а сам при этом голубей на проводе считает. Досчитает до последнего и кинет свой цепкий взгляд на этот самый наобум. А оттуда на него возьмёт, да и выскочит, положим, голый мужик о четырёх растопыренных руках и ногах, вписанный одновременно в геометрию окружности и квадрата. Выскочит и возбудит то первое впечатление, кричащее непреклонной решимостью: «Не пу-щу! Не пущу я тебя в свою квадратуру – хоть тресни!»
 
Это уже потом выплывет из памяти, что мужика того зовут Витрувианским, и что весь он из пропорций, и вообще есть даже не мужик, а учебное пособие. Вспомнится так же и то, что хотел сказать гений этим шедевром «то-то и то-то»…
Или же всё-таки не «то-то и то-то», а «Не пу-щу»?
Поломав голову над ребусом творца, Васька приходил к выводу, что чёрт его знает этого гения, что он тут на самом деле хотел сказать. А потому, как правило, окультуривал ИванИваныча и своим впечатлением и знанием пропорций.
 
Когда же ИванИваныч складывался у него в полноценную личность и выглядел решительным думающим гражданином – почитателем пропорций, которому было не чуждо охранение своей квадратуры-кубатуры и, который нет-нет, да и грешил красноречивым жестом с выкриком: «Вот Вам всем!» - Васька отодвигал его на расстояние вытянутой руки и, уже к нему применял свой впечатлительный метод, желая разглядеть мгновенную проявленность ИванИваныча. Вот именно на этом этапе творческих радений у писателя Писакина и возникали определённые трудности.
 
Потому как мгновенный ИванИваныч коренным образом отличался от ИванИваныча наделённого вышеперечисленными качествами. И к искреннему Васькиному удивлению вовсе не выглядел суммой этих самых качеств, а скорее наоборот проявлял черту характера сумме этой совсем не свойственную. К тому же он капризничал и из очерченных Васькой рамок вылезал, а то и выпрыгивал. Желая разобраться, откуда берётся такая напасть, Васька не единожды подвергал героя разного рода безуспешным испытаниям, пока не додумался применить к нему стробоскопическое насилие, отличающееся повышенной скорострельностью и детализацией. А получив сотню мгновенных снимков за десяток секунд, ахнул и даже покрылся липкой испариной.
 
ИванИваныч на всех отпечатках выглядел по-разному. Был он текуч и противоречив и не имел ничего общего с придуманной Васькой полноценной личностью. Самым же странным было то, что был он подчинён вовсе не объединяющим канонам социального союза, а древнему закону дикаря-одиночки. Закон тот дребезжал в его генах и резонировал одним единственным постулатом – «Хочется!»
После анализа всех моментальных снимков у Васьки в этом не осталось и тени сомнения. Потому как на первом снимке ИванИваныч явно желал рюмку перцовки под порцию холодца, на втором признания заслуг, на третьем женской пылкости, на четвёртом приструнения Америки, на пятом… и т.д. Одним словом, «Хочется!» властвовало, требовало и этого вовсе не стеснялось.
 
Ужаснувшись увиденному, Васька спохватился и быстренько слепил мгновенных Иванычей в первоначальное неспешное целое, решив, что так-то оно будет лучше, и что, ну её эту многоликость к чёртовой бабушке. И вновь убедился в проявлении у подопытного и гражданской позиции, и тяги к пропорциональности.
А немного успокоившись после проведённого эксперимента, Васька разбавил кофе коньяком и задумался о влиянии скорости жизни на эволюцию человеческого индивида. Прикинув же и так и этак, он и пришёл к выводу, что тот, кто скорость эту восхваляет и ею же восхищается – есть большой плут и первый недруг всего человечества. Потому как на предельных скоростях и при мгновенных проявлениях человечество вскорости непременно потеряет свой человеческий облик и, по примеру ИванИваныча, обязательно распадётся на элементарную многоликость.
 
Ощутив нюхом писателя грозящую катастрофу, Васька выпил с полчашки коньяку, уже не разбавляя его горечью арабики, и решительно взялся за карандаш. Потому как ИванИваныча нужно было срочно тормозить. Причём тормозить любой ценой и любыми средствами – вплоть до его окунания и барахтанья в любовно-лирическом антифризе. Иначе…
 
О том, что будет иначе, Васька более думать не пожелал. Он пододвинул к себе лист бумаги и стал быстро писать – «ИванИванычу снился непреклонный Страж. Был он одновременно и суров, и милостив. Можно сказать, что и заботлив, так как вразумлял торопливого хозяина сна понимающим взглядом, без унижающих оплеух. Сам ИванИваныч поскуливал от досады, потому как с каждой секундой терял скорость и надежду прорваться в иные геометрии, остановленный четвероруким, четвероногим существом. Строгое же существо растопырилось в проходе таинственной квадратуры и бесстрастно твердило одно и то же: «Не пу-щу!»…
 

© Copyright: Вадим Ионов, 2017

Регистрационный номер №0379838

от 16 марта 2017

[Скрыть] Регистрационный номер 0379838 выдан для произведения: Писатель Васька Писакин потрясателем умов человеческих не был. Да и немилосердное это дело  - трясти то, что и так находится в постоянном сотрясении, каждую минуту норовя слететь с катушек. Поэтому выбирал он свою стезю в дебрях сочинительства вдумчиво, можно сказать с оглядкой. Подливать эфирное масло всеобщей несправедливости на шипящие, раскалённые умы-разумы считал делом недостойным, а где-то даже и низким. А отводить излишние градусы с мысленных генераторов при помощи любовно-лирических антифризов не желал, находя это занятие для себя скучным, а значит и бестолковым. И вовсе не из-за того, что не испытал он чувственного душевного трепета, сопровождаемого придыханием и готовностью к целованию, а от того что антифриз тот пёр из всех щелей, отравляя сомнительным качеством окружающую среду.
 
В связи с этим, искания свои писатель Писакин направлял в русло творческого созерцания с прицелом на последующее описание. Само же созерцание он осуществлял посредством несколько иного взгляда на обыденные житейские мелочи. Взгляд этот, по глубокому Васькиному убеждению, должен был быть чётким и быстрым, как моментальный снимок. Для того чтобы у глядящего оставалось время на новизну ощущения, пока это самое ощущение не задавит каток рациональных объяснений. Потому как только в эти доли секунды можно было хоть как-то зацепиться за проблеск первого впечатления, что, как правило, редко бывает ошибочным, если не засорять его домыслами и дорисовками.
 
Так вот он и шастал по улицам  - руки за спину, глаза в кучевую облачность, на губах никому не мешающий мотивчик. Ходил, ходил, а потом зырк в сторону – и нате Вам – ощущение с впечатлением. То проходящую даму «сфотографирует», и увидится ему в ней не какая-нибудь Марь Петровна – уроженка города Мытищи, а чеканящая шаг решимость, готовая к приведению всяко разных разгильдяев к должному порядку. То выхватит из течения событий конопатую девчонку лет пяти с пальцем в носу и победным взглядом – «Вот Вам всем!» А то и солидного мужа в кашемировом кафтане, у которого на лбу морщинами написано - «Дума», и по всему видно, что дума это государственная.
 
Все собранные за день впечатления Васька брал на карандаш и строил из них какого-нибудь ИванИваныча – характерного героя нашего времени, что проживает с каждым из нас на одной лестничной клетке. Для пущей же реалистичности добавлял он к ИванИванычу и культурную составляющую, обращая свой импульсивный взор в сторону великих творений. Положит, к примеру, на стол буклет с живописью Леонардо, откроет наобум, а сам при этом голубей на проводе считает. Досчитает до последнего и кинет свой цепкий взгляд на этот самый наобум. А оттуда на него возьмёт, да и выскочит, положим, голый мужик о четырёх растопыренных руках и ногах, вписанный одновременно в геометрию окружности и квадрата. Выскочит и возбудит то первое впечатление, кричащее непреклонной решимостью: «Не пу-щу! Не пущу я тебя в свою квадратуру – хоть тресни!»
 
Это уже потом выплывет из памяти, что мужика того зовут Витрувианским, и что весь он из пропорций, и вообще есть даже не мужик, а учебное пособие. Вспомнится так же и то, что хотел сказать гений этим шедевром «то-то и то-то»…
Или же всё-таки не «то-то и то-то», а «Не пу-щу»?
Поломав голову над ребусом творца, Васька приходил к выводу, что чёрт его знает этого гения, что он тут на самом деле хотел сказать. А потому, как правило, окультуривал ИванИваныча и своим впечатлением и знанием пропорций.
 
Когда же ИванИваныч складывался у него в полноценную личность и выглядел решительным думающим гражданином – почитателем пропорций, которому было не чуждо охранение своей квадратуры-кубатуры и, который нет-нет, да и грешил красноречивым жестом с выкриком: «Вот Вам всем!» - Васька отодвигал его на расстояние вытянутой руки и, уже к нему применял свой впечатлительный метод, желая разглядеть мгновенную проявленность ИванИваныча. Вот именно на этом этапе творческих радений у писателя Писакина и возникали определённые трудности.
 
Потому как мгновенный ИванИваныч коренным образом отличался от ИванИваныча наделённого вышеперечисленными качествами. И к искреннему Васькиному удивлению вовсе не выглядел суммой этих самых качеств, а скорее наоборот проявлял черту характера сумме этой совсем не свойственную. К тому же он капризничал и из очерченных Васькой рамок вылезал, а то и выпрыгивал. Желая разобраться, откуда берётся такая напасть, Васька не единожды подвергал героя разного рода безуспешным испытаниям, пока не додумался применить к нему стробоскопическое насилие, отличающееся повышенной скорострельностью и детализацией. А получив сотню мгновенных снимков за десяток секунд, ахнул и даже покрылся липкой испариной.
 
ИванИваныч на всех отпечатках выглядел по-разному. Был он текуч и противоречив и не имел ничего общего с придуманной Васькой полноценной личностью. Самым же странным было то, что был он подчинён вовсе не объединяющим канонам социального союза, а древнему закону дикаря-одиночки. Закон тот дребезжал в его генах и резонировал одним единственным постулатом – «Хочется!»
После анализа всех моментальных снимков у Васьки в этом не осталось и тени сомнения. Потому как на первом снимке ИванИваныч явно желал рюмку перцовки под порцию холодца, на втором признания заслуг, на третьем женской пылкости, на четвёртом приструнения Америки, на пятом… и т.д. Одним словом, «Хочется!» властвовало, требовало и этого вовсе не стеснялось.
 
Ужаснувшись увиденному, Васька спохватился и быстренько слепил мгновенных Иванычей в первоначальное неспешное целое, решив, что так-то оно будет лучше, и что, ну её эту многоликость к чёртовой бабушке. И вновь убедился в проявлении у подопытного и гражданской позиции, и тяги к пропорциональности.
А немного успокоившись после проведённого эксперимента, Васька разбавил кофе коньяком и задумался о влиянии скорости жизни на эволюцию человеческого индивида. Прикинув же и так и этак, он и пришёл к выводу, что тот, кто скорость эту восхваляет и ею же восхищается – есть большой плут и первый недруг всего человечества. Потому как на предельных скоростях и при мгновенных проявлениях человечество вскорости непременно потеряет свой человеческий облик и, по примеру ИванИваныча, обязательно распадётся на элементарную многоликость.
 
Ощутив нюхом писателя грозящую катастрофу, Васька выпил с полчашки коньяку, уже не разбавляя его горечью арабики, и решительно взялся за карандаш. Потому как ИванИваныча нужно было срочно тормозить. Причём тормозить любой ценой и любыми средствами – вплоть до его окунания и барахтанья в любовно-лирическом антифризе. Иначе…
 
О том, что будет иначе, Васька более думать не пожелал. Он пододвинул к себе лист бумаги и стал быстро писать – «ИванИванычу снился непреклонный Страж. Был он одновременно и суров, и милостив. Можно сказать, что и заботлив, так как вразумлял торопливого хозяина сна понимающим взглядом, без унижающих оплеух. Сам ИванИваныч поскуливал от досады, потому как с каждой секундой терял скорость и надежду прорваться в иные геометрии, остановленный четвероруким, четвероногим существом. Строгое же существо растопырилось в проходе таинственной квадратуры и бесстрастно твердило одно и то же: «Не пу-щу!»…
 
Рейтинг: 0 61 просмотр
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Популярная проза за месяц
147
126
123
102
101
99
99
95
94
93
91
90
89
НАРЦИСС... 30 мая 2017 (Анна Гирик)
85
81
81
80
80
79
78
77
77
77
77
76
76
75
72
71
65