Прятки

Лабиринтный человек никогда не ищет истины, но всегда лишь Ариадну, — что бы ни говорил нам об этом он сам.

Фридрих Ницше

 

 

Это была игра в прятки.

Ящерица, отбросившая хвост. Пчела, выпустившая жало. Солнце, зашедшее за горизонт. И девочка лет эдак семнадцати с хвостиком. С кудрявым. Девочка, потерявшая сердце.

— Вот уеду от тебя, что ты будешь делать?

— Буду искать.

Кромешная, находящаяся на кромке человеческого сознания, тьма. В темноте более явственно работает воображение и та часть памяти, которая контролирует образы, тем более если эти образы вызывают приятные щекоточки внизу живота и на краю позвоночника. Объёмная чёрно-белая фотографическая картинка с негативным элементом отстранения от пространственности.

— Брось, ты же на балкон покурить выходишь с ссутулившейся неохотой. Тебе лень тапочки от пола поднимать, а я ведь уеду далеко. Очень-очень-очень далеко.

— Ближе тебя у меня никого нет.

Она, состоящая из веснушек, болтливости, по-детски маленькой груди и вечернего угадываемого цоканья каблуков за моей дверью (прислушиваюсь — идёт), — добронравовская нежность. Казалось, веснушки искрили в темноте и рассыпались по подушке. Тушу. Затушёвываю.

— А попугай?

— Я думаю о нём только тогда, когда он язвительно называет меня дураком, а себя — красивым. А о тебе, кроме таких случаев, — ещё и во время секса.

— Дурачок!

В темноте все прерываемые чувства гораздо острей. Ищешь грудь — находишь ладонь, с успехом пытающуюся прижать твою руку к огненной щеке. И жжёт, и одёрнуть — значит, замёрзнуть. Существует два типа тёплых женщин. К первым — хочется протянуть руки, и греть полусогнутые в радугу пальцы. Не люблю камины. Ко вторым — тянет прижаться всем телом, и — либо загореть, либо сгореть и осыпаться пеплом. Разгребая золу чужих человеческих отношений, находишь-таки там огонёк, от которого незамедлительно прикуриваешь и дымишь паровозом.

— А где ты будешь меня искать?

— В себе.

Наверное, ей казалось, что я — из другого мира, из другой тишины, как говорят, сделанный из другого теста, причём мука была далеко не высшего сорта. Бублик. С такой сердцевиной любая внешняя пустота — игрушка-погремушка для нетопающих младенцев.

— Хочешь, я подскажу, где искать?

— Нет.

Когда один человек улыбается в темноте, а другой — надувает из губ пузырь, понимаешь, что человеческий рот — это больше, чем место для поцелуев. И нет смысла присматриваться, с какой осторожностью нужное слово выглядывает из-за губ, — темно. Длинному слову комфортней в задымлённом рту. Так, обычно, начинаются современные сказки: встретились два языка и ничего они друг другу не говорят, а просто лазают по затопленным пещерам умирающих слов. Да и не женятся обладатели этих языков в конце, как в обычных сказках, а только заводятся.

— Ты знаешь, у меня был знакомый, который солил даже сало, причём негигиенично макая его в солонку. Это полная безвкусица, в том смысле, что он совершенно не чувствует вкуса? Или попытка усиления ощущения солёности?

— Не люблю твоих знакомых, даже с такими конопушками, как у тебя. Прошлых и будущих.

Она не была из тех, кто вышагивает внутри тебя, прищурено поглядывая по сторонам. Некоторым позволь заглянуть в тебя, и ты почувствуешь, как они с азартом начинает наводить там порядок. Переставляют предметы твоих прошлых любовей в самые дальние углы неприбранной душонки. Рассовывают фотографии, валяющиеся на видных местах твоей памяти, по альбомам. Пылесосят пыль твоих взаимоотношений с нужными людьми. Поливают цветы твоего одиночества. И, наконец, делают копию ключей, чтобы в любое, удобное для себя, время — заглянуть туда снова. И расстроиться. Ты возвращаешь на свои законные места: плюшевые игрушки, часы с кукушкой, толстокожий кактус, гнутый слоновьим бивнем, и книгу «Над пропастью во ржи» с вечно высыпающимися страницами. Ты никогда не включаешь здесь свет, но в этой кромешной тьме готов найти на ощупь необходимую вещь. Тебе даже паутина создаёт уют. А пауки, свисающие — к гостям, и поднимающиеся — к новостям, или наоборот, — безоговорочные собеседники. И перекладка вещей не заканчивается до тех пор, пока однажды ты не поцелуешь её в ухо и не произнесёшь спокойным голосом:

«Брось на место!»

— Прости!

Не люблю, когда женщины просят прощения. Мне кажется, они просят пощады. Я отдал все рёбра на её изготовление. Чуть ли не в два десятка раз больше, чем нормировано Библией. Она возникла из пьяной драки. Не знаю, чёрт ли меня дёрнул — вмешаться в конфликт. Но я не жалею ни об одном сломанном ребре.

— Спи давай!

— А сам?! Пора бросать курить.

— Не спится. Это только Марк Твен мог часто бросать, да и то — в минуты, когда был Сэмюелем Клеменсом.

Самый лучший сон приходит под утро. Самая спокойная смерть — утренняя. Самая нужная женщина уходит утром, когда будильник ещё не готов разбудить тебя. Моргни — и всё изменится. Это как иллюзорные картинки. Я никогда не видел себя во сне, несмотря на некую отстранённость восприятия сна. Вроде бы ты смотришь на себя со стороны, но осознаёшь, что кто-то вместо тебя угадывает твои движения и ощущения. А что будет, если он — (кто?) — не угадает?

— Попробуй посчитать до ста.

«Раз, два, три...»

***

Когда взошло солнце, ящерица отпустила себе новую шевелюру, вернее, шевелюшку. Пчела, килограммами приносившая сахарный мёд, умерла. А сердце?! Да Бог его знает, где теперь это сердце.

***

На-ходят.

На-шёл.

Мы всё-таки пересекслизь, но это были далеко не мы, вернее, мы уже были далеко. Друг от друга. Даже не знаю, кто остался там, в темноте, и кто — растворился в солнечном свете.

***

Солнце снова прячется за широкие плечи горизонта.

Т-с-с-с! Я иду искать. Кто не спрятался, я не виноват.

© Copyright: Александр Каа-Александров, 2012

Регистрационный номер №0058856

от 27 июня 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0058856 выдан для произведения:

Лабиринтный человек никогда не ищет истины, но всегда лишь Ариадну, — что бы ни говорил нам об этом он сам.

Фридрих Ницше

 

 

Это была игра в прятки.

Ящерица, отбросившая хвост. Пчела, выпустившая жало. Солнце, зашедшее за горизонт. И девочка лет эдак семнадцати с хвостиком. С кудрявым. Девочка, потерявшая сердце.

— Вот уеду от тебя, что ты будешь делать?

— Буду искать.

Кромешная, находящаяся на кромке человеческого сознания, тьма. В темноте более явственно работает воображение и та часть памяти, которая контролирует образы, тем более если эти образы вызывают приятные щекоточки внизу живота и на краю позвоночника. Объёмная чёрно-белая фотографическая картинка с негативным элементом отстранения от пространственности.

— Брось, ты же на балкон покурить выходишь с ссутулившейся неохотой. Тебе лень тапочки от пола поднимать, а я ведь уеду далеко. Очень-очень-очень далеко.

— Ближе тебя у меня никого нет.

Она, состоящая из веснушек, болтливости, по-детски маленькой груди и вечернего угадываемого цоканья каблуков за моей дверью (прислушиваюсь — идёт), — добронравовская нежность. Казалось, веснушки искрили в темноте и рассыпались по подушке. Тушу. Затушёвываю.

— А попугай?

— Я думаю о нём только тогда, когда он язвительно называет меня дураком, а себя — красивым. А о тебе, кроме таких случаев, — ещё и во время секса.

— Дурачок!

В темноте все прерываемые чувства гораздо острей. Ищешь грудь — находишь ладонь, с успехом пытающуюся прижать твою руку к огненной щеке. И жжёт, и одёрнуть — значит, замёрзнуть. Существует два типа тёплых женщин. К первым — хочется протянуть руки, и греть полусогнутые в радугу пальцы. Не люблю камины. Ко вторым — тянет прижаться всем телом, и — либо загореть, либо сгореть и осыпаться пеплом. Разгребая золу чужих человеческих отношений, находишь-таки там огонёк, от которого незамедлительно прикуриваешь и дымишь паровозом.

— А где ты будешь меня искать?

— В себе.

Наверное, ей казалось, что я — из другого мира, из другой тишины, как говорят, сделанный из другого теста, причём мука была далеко не высшего сорта. Бублик. С такой сердцевиной любая внешняя пустота — игрушка-погремушка для нетопающих младенцев.

— Хочешь, я подскажу, где искать?

— Нет.

Когда один человек улыбается в темноте, а другой — надувает из губ пузырь, понимаешь, что человеческий рот — это больше, чем место для поцелуев. И нет смысла присматриваться, с какой осторожностью нужное слово выглядывает из-за губ, — темно. Длинному слову комфортней в задымлённом рту. Так, обычно, начинаются современные сказки: встретились два языка и ничего они друг другу не говорят, а просто лазают по затопленным пещерам умирающих слов. Да и не женятся обладатели этих языков в конце, как в обычных сказках, а только заводятся.

— Ты знаешь, у меня был знакомый, который солил даже сало, причём негигиенично макая его в солонку. Это полная безвкусица, в том смысле, что он совершенно не чувствует вкуса? Или попытка усиления ощущения солёности?

— Не люблю твоих знакомых, даже с такими конопушками, как у тебя. Прошлых и будущих.

Она не была из тех, кто вышагивает внутри тебя, прищурено поглядывая по сторонам. Некоторым позволь заглянуть в тебя, и ты почувствуешь, как они с азартом начинает наводить там порядок. Переставляют предметы твоих прошлых любовей в самые дальние углы неприбранной душонки. Рассовывают фотографии, валяющиеся на видных местах твоей памяти, по альбомам. Пылесосят пыль твоих взаимоотношений с нужными людьми. Поливают цветы твоего одиночества. И, наконец, делают копию ключей, чтобы в любое, удобное для себя, время — заглянуть туда снова. И расстроиться. Ты возвращаешь на свои законные места: плюшевые игрушки, часы с кукушкой, толстокожий кактус, гнутый слоновьим бивнем, и книгу «Над пропастью во ржи» с вечно высыпающимися страницами. Ты никогда не включаешь здесь свет, но в этой кромешной тьме готов найти на ощупь необходимую вещь. Тебе даже паутина создаёт уют. А пауки, свисающие — к гостям, и поднимающиеся — к новостям, или наоборот, — безоговорочные собеседники. И перекладка вещей не заканчивается до тех пор, пока однажды ты не поцелуешь её в ухо и не произнесёшь спокойным голосом:

«Брось на место!»

— Прости!

Не люблю, когда женщины просят прощения. Мне кажется, они просят пощады. Я отдал все рёбра на её изготовление. Чуть ли не в два десятка раз больше, чем нормировано Библией. Она возникла из пьяной драки. Не знаю, чёрт ли меня дёрнул — вмешаться в конфликт. Но я не жалею ни об одном сломанном ребре.

— Спи давай!

— А сам?! Пора бросать курить.

— Не спится. Это только Марк Твен мог часто бросать, да и то — в минуты, когда был Сэмюелем Клеменсом.

Самый лучший сон приходит под утро. Самая спокойная смерть — утренняя. Самая нужная женщина уходит утром, когда будильник ещё не готов разбудить тебя. Моргни — и всё изменится. Это как иллюзорные картинки. Я никогда не видел себя во сне, несмотря на некую отстранённость восприятия сна. Вроде бы ты смотришь на себя со стороны, но осознаёшь, что кто-то вместо тебя угадывает твои движения и ощущения. А что будет, если он — (кто?) — не угадает?

— Попробуй посчитать до ста.

«Раз, два, три...»

***

Когда взошло солнце, ящерица отпустила себе новую шевелюру, вернее, шевелюшку. Пчела, килограммами приносившая сахарный мёд, умерла. А сердце?! Да Бог его знает, где теперь это сердце.

***

На-ходят.

На-шёл.

Мы всё-таки пересекслизь, но это были далеко не мы, вернее, мы уже были далеко. Друг от друга. Даже не знаю, кто остался там, в темноте, и кто — растворился в солнечном свете.

***

Солнце снова прячется за широкие плечи горизонта.

Т-с-с-с! Я иду искать. Кто не спрятался, я не виноват.

Рейтинг: 0 250 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Популярная проза за месяц
115
109
105
92
84
83
81
78
78
76
75
74
73
68
68
66
66
65
Кукла колдуна 9 июля 2017 (Demen Keaper)
57
57
55
53
51
51
51
50
49
45
43
37