ГлавнаяВся прозаМалые формыМиниатюры → Навеянные строки (продолжение17)

Навеянные строки (продолжение17)

Я все думаю: а зачем я, собственно, топтал эту землю? Ну,  повидал — правду и брехню маленьких и больших людей, благородство и мерзость, таких же как я. Случалось шумел сам, метался на шатком причале жизни, но и пресмыкался порой, чего уж там… И вот теперь, когда ноги заплетаются и речь все реже бывает разумной, когда твердо знаю, что всему и всем приходит безутешный конец, и все на свете — тщета, то я спрашиваю себя — для ЧЕГО?!.. ЗАЧЕМ?!
***
Март. Пылают огнем купола церквушки в тесном переулке. Молодой луч солнца дерзко заглянул в окно, пробежался по строгим ликам святых, затрепетал в кадильном дыму, и  подмигнув озорно лампадному мотыльку, притих в изумлении перед золотом Врат.
***
Проходя как-то по бульвару, подсел на скамью к пожилому мужчине. Разговорились… Немного погодя, он, —  Да, в жизни бывает всякое… Вот я, однажды, вляпался — полюбил одну молоденькую, прелестную… Крутила она мной, как хотела. И кого только я перед ней не разыгрывал: и Хлестакова, и Дон — Кихота, Отелло и даже Ваньку валял,… а закончил —  Вронским.
***
— Знаете, жизнь — весьма и весьма капризная дама, — сказал с какой-то скорбной задумчивостью, Петрович, — Сущая дьяволица! Чуть что, не по ней, она тебе все выскажет, а начнешь перепалку — нахамит, пошлет куда подальше, если по морде не съездит.
***
Сколько классных досок исписали, а мела, мела-то сколько извели, а ведь так и не научилось большинство нас правильно писать и говорить
***
Боже мой, как похожа моя жизнь на вашу. Правда, разве что у вас — другая мебель, улица, и город… Как и вы, я любил многих, разных, простодушно восторгаясь, божился никогда не любить, и вновь обнимал колени, ни о чем не жалея… Где вы, с кем можно вспомнить то, что еще помню я?  Пустеет зал, гаснут свечи, но еще теплится смирная грусть и обманутый судьбой взгляд...
***
Любовь… А, бывает ли удачная любовь? Это — вопрос… Пожалуй, нет, это все равно, что в августе снег. Любовь или трагична, или же постепенно превращается в тягомотину, как осенний, холодный дождь, становится привычной, как завязывание шнурков.
***
Она была некрасивой до отчаяния, жила совершенно одна, без забот, просьб, привязанностей и надежд, словно ее окатили водой из проруби…        
***
Попробуйте представить смеющимся или, хотя бы улыбающимся, Иисуса Христа.  Получилось?  Нет!..  Вот и я не могу.
***
Ни минуты покоя Достоевский не дал своим героям, все в напряжении души и мысли. А все от того, что сам не знал этого покоя, спешил, писал листов по сорок за ночь. Куда деваться — долги...
***
В тайниках души Льва Толстого было особое место для  Хаджи — Мурата. Восхищение им растянулось лет на двадцать, до самой смерти писателя, ему нравился знаменитый абрек. Повесть Толстой писал долго, мучительно, она так и не была издана при его жизни.
***
Сумерки осеннего утра. Тревожно носятся стаи воронья, предчувствуя холод. Небо густо налилось свинцом, почернел осиротевший сад, и собака почуяв, как чем-то нездоровым пахнула осенняя муть, вопросительно смотрит, словно человек, карими глазами.
***
Что не говори, а порой, отчего-то так дико хочется, чтобы тебя обидели, принизили, пнули как собачонку, чтобы потом забиться в угол, в слезах, зализывая душевную рану, почувствовать на себе всю степень обиды, унижения, проникнуться состраданием, жалостью к тем, кто в этом положении всегда…  Что-то нездоровое, да?  Или...

© Copyright: Николай Загумёнов, 2014

Регистрационный номер №0223891

от 29 июня 2014

[Скрыть] Регистрационный номер 0223891 выдан для произведения: Я все думаю: а зачем я, собственно, топтал эту землю? Ну,  повидал — правду и брехню маленьких и больших людей, благородство и мерзость, таких же как я. Случалось шумел сам, метался на шатком причале жизни, но и пресмыкался порой, чего уж там… И вот теперь, когда ноги заплетаются и речь все реже бывает разумной, когда твердо знаю, что всему и всем приходит безутешный конец, и все на свете — тщета, то я спрашиваю себя — для ЧЕГО?!.. ЗАЧЕМ?!
***
Март. Пылают огнем купола церквушки в тесном переулке. Молодой луч солнца дерзко заглянул в окно, пробежался по строгим ликам святых, затрепетал в кадильном дыму, и  подмигнув озорно лампадному мотыльку, притих в изумлении перед золотом Врат.
***
Проходя как-то по бульвару, подсел на скамью к пожилому мужчине. Разговорились… Немного погодя, он, —  Да, в жизни бывает всякое… Вот я, однажды, вляпался — полюбил одну молоденькую, прелестную… Крутила она мной, как хотела. И кого только я перед ней не разыгрывал: и Хлестакова, и Дон — Кихота, Отелло и даже Ваньку валял,… а закончил —  Вронским.
***
— Знаете, жизнь — весьма и весьма капризная дама, — сказал с какой-то скорбной задумчивостью, Петрович, — Сущая дьяволица! Чуть что, не по ней, она тебе все выскажет, а начнешь перепалку — нахамит, пошлет куда подальше, если по морде не съездит.
***
Сколько классных досок исписали, а мела, мела-то сколько извели, а ведь так и не научилось большинство нас правильно писать и говорить
***
Боже мой, как похожа моя жизнь на вашу. Правда, разве что у вас — другая мебель, улица, и город… Как и вы, я любил многих, разных, простодушно восторгаясь, божился никогда не любить, и вновь обнимал колени, ни о чем не жалея… Где вы, с кем можно вспомнить то, что еще помню я?  Пустеет зал, гаснут свечи, но еще теплится смирная грусть и обманутый судьбой взгляд...
***
Любовь… А, бывает ли удачная любовь? Это — вопрос… Пожалуй, нет, это все равно, что в августе снег. Любовь или трагична, или же постепенно превращается в тягомотину, как осенний, холодный дождь, становится привычной, как завязывание шнурков.
***
Она была некрасивой до отчаяния, жила совершенно одна, без забот, просьб, привязанностей и надежд, словно ее окатили водой из проруби…        
***
Попробуйте представить смеющимся или, хотя бы улыбающимся, Иисуса Христа.  Получилось?  Нет!..  Вот и я не могу.
***
Ни минуты покоя Достоевский не дал своим героям, все в напряжении души и мысли. А все от того, что сам не знал этого покоя, спешил, писал листов по сорок за ночь. Куда деваться — долги...
***
В тайниках души Льва Толстого было особое место для  Хаджи — Мурата. Восхищение им растянулось лет на двадцать, до самой смерти писателя, ему нравился знаменитый абрек. Повесть Толстой писал долго, мучительно, она так и не была издана при его жизни.
***
Сумерки осеннего утра. Тревожно носятся стаи воронья, предчувствуя холод. Небо густо налилось свинцом, почернел осиротевший сад, и собака почуяв, как чем-то нездоровым пахнула осенняя муть, вопросительно смотрит, словно человек, карими глазами.
***
Что не говори, а порой, отчего-то так дико хочется, чтобы тебя обидели, принизили, пнули как собачонку, чтобы потом забиться в угол, в слезах, зализывая душевную рану, почувствовать на себе всю степень обиды, унижения, проникнуться состраданием, жалостью к тем, кто в этом положении всегда…  Что-то нездоровое, да?  Или...
Рейтинг: 0 148 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Популярная проза за месяц
117
116
113
107
100
96
92
91
90
88
84
82
79
78
78
73
72
72
70
69
66
64
64
63
61
58
58
57
56
54