ГлавнаяПрозаМалые формыМиниатюры → Бездуховность – не порок

Бездуховность – не порок

15 января 2014 - Ирина Елизарова
article181415.jpg
За околицей старой деревни возвышались развалины краснокирпичного остова собора. Не церкви, не храма, а именно собора. Груды осыпавшегося кирпича подпирали разрушенные временем и людьми стены. Они еще кое-где белели островками внешней отделки, а на внутренней стороне сохраняли следы поблекшей росписи. В пустые глазницы нижних окон заглядывали соцветия синеголовника и лопуха, а в те, что повыше - макушки берез да рябин. Редкий прохожий, забредший вовнутрь, слышал гулкое эхо, которое одиноко билось раненой птицей и падало на кирпичное крошево под ногами.

Николай в последнее время зачастил сюда во время вечерних прогулок с Альмой. Верная подруга прекрасно знала эту дорогу, смирела, приближаясь к старым развалинам, и, оказавшись на месте, укладывалась у ног хозяина, положив морду между передних лап. Николай же присаживался на небольшой валун, притулившийся к западной полуразрушенной стене и, глядя на окрасившееся закатными оттенками небо, разговаривал с собакой, давно выбрав ее в безупречные слушатели.

- Ты знаешь, Альма, Богу ведь не нужна ни позолота куполов, ни резные иконостасы, ни одеяния, ни платки на головах. Это нужно людям. Нет–нет, ты не подумай, что я богоборец какой. Нееееет… Это людям нужно, причем верующим даже, может быть, поболе. Ты понимаешь: слаб человек, очень слаб. И верой слаб сильнее, чем мышц;й. Должно быть что-то такое, что успокоит его, настроит на нужный лад, что отодвинет мирское в сторонку, да возьмет голову его буйную и повернет лицом к Богу. Смотри, мол, там красота, благодать… А как ее показать, дурню этому? Как? Вот и пытается человек, как говорится, нетварное тварным представить. Вот и храмы, и ритуал, и одежды расшитые, чтобы сердце повернулось да душу пробудило. И если этого не будет, если холодна эта красота, если не наполнена духовностью того, кто ее созидает, кто сердцем к ней обращается, если пуст прекрасный кубок, то и жажду чистоты и света страждущим утолить нечем будет. Так и останутся они голодны, мрачны и пусты.

Вот смотрю я, как строят храмы везде и всюду, какие деньжищи вбухивают, и другой раз кажется мне, что это завод стеклотары такой масштабный штампует эту тару. Красивую тару, заметь, но пустую. И наполнить ее можно только тем, что в сердце у пришедших туда. А ведь помнятся еще те времена, когда рушили храмы, купола скидывали, колокола плавили, иконы жгли… И ведь, милая ты моя псинка, это все два конца одной и той же палки. Все одно. Ликом разное, да одно. Зло откровенное лицемерит.

- Эх!.. Николай вздохнул, достал старый, белого металла портсигар, открыл и, выбрав одну папиросу из аккуратного полного ряда, зажал ее меж пальцев.

Альма давно успокоилась у ног в керзачах и теперь лежала смирно, ровненько вытянув передние лапы. Глаза были прикрыты, казалось, верная подруга спит, но чуткие уши и чуть подрагивающие ноздри выдавали ее скрытое внимание.

Николай вздохнул, положил руку на колено и, посидев молча минут пять, слегка помяв папиросу, положил ее назад в портсигар.
- Лежать! – команда заставила собаку остаться на месте, а Николай поднялся, зашел внутрь развалин и окинул взглядом полуразрушенный свод.

Внутри было свежо и сумеречно.
- Эге-геееей! – голос ударился о стены, взлетел вверх и рассыпался отголосками эха.

За стеной села Альма, но лаять не стала, будто чувствовала, что вести себя надо тихо. Николай тоже затих, как бы испугавшись своего громкого голоса. И продолжил уже потише:

- Слышишь ли меня, Саня? Не похоронили мы тебя тогда, не вынесли, оставили на перевале… А потом уже и часть расположение поменяла, и армию вывели. Кисти рук невольно сжались: " Прости. Не схороненный ты остался. Не упокоенный."

Николай достал из-за пазухи оплавленный огрызок сельповской стеариновой свечи, зажег ее, чиркнув спичкой, поставил на кирпичи, положенные друг на друга столбиком, и присел на корточки. Долго смотрел на маленький дрожащий огонек и молчал.

- Прости, Саня, - встал, не затушив свечу, отнес ее к стене и оставил там. Потом долго стоял прикрыв ладонью глаза и медленно, чуть заметно шевеля губами. Тихо раскачивался, слегка перекатываясь с носков на пятки. Минут через десять, встряхнувшись, вышел через пролом в стене.

Альма сидела смирно, но, увидев хозяина, замолотила хвостом по сухой пыли, окутывая себя серым облачком. Солнце почти село, розовые тени удлинились и меняли пегий оттенок на глубокий фиолетовый.

- Пойдем, что ли, - Николай хлопнул сухой ладонью по боковой стороне брючины, и Альма пристроилась слева.

Они шли назад в деревню молча. А за спиной растворялся в вечернем тумане разрушенный собор с мигающим огоньком догорающей свечи в обвалившемся оконном проеме. Пламя, свет и дым свечи возносились в небо живой, сердечной молитвой.

За околицей старой деревни возвышались развалины краснокирпичного остова собора. Не церкви, не храма, а именно собора. Груды осыпавшегося кирпича подпирали разрушенные временем и людьми стены. Они еще кое-где белели островками внешней отделки, а на внутренней стороне сохраняли следы поблекшей росписи. В пустые глазницы нижних окон заглядывали соцветия синеголовника и лопуха, а в те, что повыше - макушки берез да рябин. Редкий прохожий, забредший вовнутрь, слышал гулкое эхо, которое одиноко билось раненой птицей и падало на кирпичное крошево под ногами.

Николай в последнее время зачастил сюда во время вечерних прогулок с Альмой. Верная подруга прекрасно знала эту дорогу, смирела, приближаясь к старым развалинам, и, оказавшись на месте, укладывалась у ног хозяина, положив морду между передних лап. Николай же присаживался на небольшой валун, притулившийся к западной полуразрушенной стене и, глядя на окрасившееся закатными оттенками небо, разговаривал с собакой, давно выбрав ее в безупречные слушатели.

- Ты знаешь, Альма, Богу ведь не нужна ни позолота куполов, ни резные иконостасы, ни одеяния, ни платки на головах. Это нужно людям. Нет–нет, ты не подумай, что я богоборец какой. Нееееет… Это людям нужно, причем верующим даже, может быть, поболе. Ты понимаешь: слаб человек, очень слаб. И верой слаб сильнее, чем мышцóй. Должно быть что-то такое, что успокоит его, настроит на нужный лад, что отодвинет мирское в сторонку, да возьмет голову его буйную и повернет лицом к Богу. Смотри, мол, там красота, благодать… А как ее показать, дурню этому? Как? Вот и пытается человек, как говорится, нетварное тварным представить. Вот и храмы, и ритуал, и одежды расшитые, чтобы сердце повернулось да душу пробудило. И если этого не будет, если холодна эта красота, если не наполнена духовностью того, кто ее созидает, кто сердцем к ней обращается, если пуст прекрасный кубок, то и жажду чистоты и света страждущим утолить нечем будет. Так и останутся они голодны, мрачны и пусты.

Вот смотрю я, как строят храмы везде и всюду, какие деньжищи вбухивают, и другой раз кажется мне, что это завод стеклотары такой масштабный штампует эту тару. Красивую тару, заметь, но пустую. И наполнить ее можно только тем, что в сердце у пришедших туда. А ведь помнятся еще те времена, когда рушили храмы, купола скидывали, колокола плавили, иконы жгли… И ведь, милая ты моя псинка, это все два конца одной и той же палки. Все одно. Ликом разное, да одно. Зло откровенное лицемерит.

- Эх!.. Николай вздохнул, достал старый, белого металла портсигар, открыл и, выбрав одну папиросу из аккуратного полного ряда, зажал ее меж пальцев.

Альма давно успокоилась у ног в керзачах и теперь лежала смирно, ровненько вытянув передние лапы. Глаза были прикрыты, казалось, верная подруга спит, но чуткие уши и чуть подрагивающие ноздри выдавали ее скрытое внимание.

Николай вздохнул, положил руку на колено и, посидев молча минут пять, слегка помяв папиросу, положил ее назад в портсигар.
- Лежать! – команда заставила собаку остаться на месте, а Николай поднялся, зашел внутрь развалин и окинул взглядом полуразрушенный свод.

Внутри было свежо и сумеречно.
- Эге-геееей! – голос ударился о стены, взлетел вверх и рассыпался отголосками эха.

За стеной села Альма, но лаять не стала, будто чувствовала, что вести себя надо тихо. Николай тоже затих, как бы испугавшись своего громкого голоса. И продолжил уже потише:

- Слышишь ли меня, Саня? Не похоронили мы тебя тогда, не вынесли, оставили на перевале… А потом уже и часть расположение поменяла, и армию вывели. Кисти рук невольно сжались: " Прости. Не схороненный ты остался. Не упокоенный."

Николай достал из-за пазухи оплавленный огрызок сельповской стеариновой свечи, зажег ее, чиркнув спичкой, поставил на кирпичи, положенные друг на друга столбиком, и присел на корточки. Долго смотрел на маленький дрожащий огонек и молчал.

- Прости, Саня, - встал, не затушив свечу, отнес ее к стене и оставил там. Потом долго стоял прикрыв ладонью глаза и медленно, чуть заметно шевеля губами. Тихо раскачивался, слегка перекатываясь с носков на пятки. Минут через десять, встряхнувшись, вышел через пролом в стене.

Альма сидела смирно, но, увидев хозяина, замолотила хвостом по сухой пыли, окутывая себя серым облачком. Солнце почти село, розовые тени удлинились и меняли пегий оттенок на глубокий фиолетовый.

- Пойдем, что ли, - Николай хлопнул сухой ладонью по боковой стороне брючины, и Альма пристроилась слева.

Они шли назад в деревню молча. А за спиной растворялся в вечернем тумане разрушенный собор с мигающим огоньком догорающей свечи в обвалившемся оконном проеме. Пламя, свет и дым свечи возносились в небо живой, сердечной молитвой.

- See more at: http://www.sochinitell.ru/node/5036#sthash.Fq3eab4N.dpuf

За околицей старой деревни возвышались развалины краснокирпичного остова собора. Не церкви, не храма, а именно собора. Груды осыпавшегося кирпича подпирали разрушенные временем и людьми стены. Они еще кое-где белели островками внешней отделки, а на внутренней стороне сохраняли следы поблекшей росписи. В пустые глазницы нижних окон заглядывали соцветия синеголовника и лопуха, а в те, что повыше - макушки берез да рябин. Редкий прохожий, забредший вовнутрь, слышал гулкое эхо, которое одиноко билось раненой птицей и падало на кирпичное крошево под ногами.

Николай в последнее время зачастил сюда во время вечерних прогулок с Альмой. Верная подруга прекрасно знала эту дорогу, смирела, приближаясь к старым развалинам, и, оказавшись на месте, укладывалась у ног хозяина, положив морду между передних лап. Николай же присаживался на небольшой валун, притулившийся к западной полуразрушенной стене и, глядя на окрасившееся закатными оттенками небо, разговаривал с собакой, давно выбрав ее в безупречные слушатели.

- Ты знаешь, Альма, Богу ведь не нужна ни позолота куполов, ни резные иконостасы, ни одеяния, ни платки на головах. Это нужно людям. Нет–нет, ты не подумай, что я богоборец какой. Нееееет… Это людям нужно, причем верующим даже, может быть, поболе. Ты понимаешь: слаб человек, очень слаб. И верой слаб сильнее, чем мышцóй. Должно быть что-то такое, что успокоит его, настроит на нужный лад, что отодвинет мирское в сторонку, да возьмет голову его буйную и повернет лицом к Богу. Смотри, мол, там красота, благодать… А как ее показать, дурню этому? Как? Вот и пытается человек, как говорится, нетварное тварным представить. Вот и храмы, и ритуал, и одежды расшитые, чтобы сердце повернулось да душу пробудило. И если этого не будет, если холодна эта красота, если не наполнена духовностью того, кто ее созидает, кто сердцем к ней обращается, если пуст прекрасный кубок, то и жажду чистоты и света страждущим утолить нечем будет. Так и останутся они голодны, мрачны и пусты.

Вот смотрю я, как строят храмы везде и всюду, какие деньжищи вбухивают, и другой раз кажется мне, что это завод стеклотары такой масштабный штампует эту тару. Красивую тару, заметь, но пустую. И наполнить ее можно только тем, что в сердце у пришедших туда. А ведь помнятся еще те времена, когда рушили храмы, купола скидывали, колокола плавили, иконы жгли… И ведь, милая ты моя псинка, это все два конца одной и той же палки. Все одно. Ликом разное, да одно. Зло откровенное лицемерит.

- Эх!.. Николай вздохнул, достал старый, белого металла портсигар, открыл и, выбрав одну папиросу из аккуратного полного ряда, зажал ее меж пальцев.

Альма давно успокоилась у ног в керзачах и теперь лежала смирно, ровненько вытянув передние лапы. Глаза были прикрыты, казалось, верная подруга спит, но чуткие уши и чуть подрагивающие ноздри выдавали ее скрытое внимание.

Николай вздохнул, положил руку на колено и, посидев молча минут пять, слегка помяв папиросу, положил ее назад в портсигар.
- Лежать! – команда заставила собаку остаться на месте, а Николай поднялся, зашел внутрь развалин и окинул взглядом полуразрушенный свод.

Внутри было свежо и сумеречно.
- Эге-геееей! – голос ударился о стены, взлетел вверх и рассыпался отголосками эха.

За стеной села Альма, но лаять не стала, будто чувствовала, что вести себя надо тихо. Николай тоже затих, как бы испугавшись своего громкого голоса. И продолжил уже потише:

- Слышишь ли меня, Саня? Не похоронили мы тебя тогда, не вынесли, оставили на перевале… А потом уже и часть расположение поменяла, и армию вывели. Кисти рук невольно сжались: " Прости. Не схороненный ты остался. Не упокоенный."

Николай достал из-за пазухи оплавленный огрызок сельповской стеариновой свечи, зажег ее, чиркнув спичкой, поставил на кирпичи, положенные друг на друга столбиком, и присел на корточки. Долго смотрел на маленький дрожащий огонек и молчал.

- Прости, Саня, - встал, не затушив свечу, отнес ее к стене и оставил там. Потом долго стоял прикрыв ладонью глаза и медленно, чуть заметно шевеля губами. Тихо раскачивался, слегка перекатываясь с носков на пятки. Минут через десять, встряхнувшись, вышел через пролом в стене.

Альма сидела смирно, но, увидев хозяина, замолотила хвостом по сухой пыли, окутывая себя серым облачком. Солнце почти село, розовые тени удлинились и меняли пегий оттенок на глубокий фиолетовый.

- Пойдем, что ли, - Николай хлопнул сухой ладонью по боковой стороне брючины, и Альма пристроилась слева.

Они шли назад в деревню молча. А за спиной растворялся в вечернем тумане разрушенный собор с мигающим огоньком догорающей свечи в обвалившемся оконном проеме. Пламя, свет и дым свечи возносились в небо живой, сердечной молитвой.

- See more at: http://www.sochinitell.ru/node/5036#sthash.Fq3eab4N.dpuf

© Copyright: Ирина Елизарова, 2014

Регистрационный номер №0181415

от 15 января 2014

[Скрыть] Регистрационный номер 0181415 выдан для произведения:

             За околицей старого села возвышались развалины краснокирпичного остова собора. Не церкви, не храма, а именно собора.  Груды осыпавшегося кирпича подпирали разрушенные временем и людьми стены. Они еще кое-где белели островками внешней отделки, а на внутренней стороне сохраняли следы поблекшей росписи. В пустые глазницы нижних окон заглядывали соцветия синеголовника и лопуха,  а в те, что повыше  - макушки березы да рябины.  Гулкое эхо редкого прохожего, забредшего вовнутрь, одиноко билось раненой птицей и падало на кирпичное крошево под ногами.

 

   Николай иногда приходил к этому месту во время своих вечерних прогулок с Альмой. Верная подруга прекрасно знала эту дорогу, смирела, приближаясь к старым развалинам, и, оказавшись на месте, укладывалась у ног хозяина, положив морду между передних лап. Николай же присаживался на небольшой валун, притулившийся к западной полуразрушенной стене и, глядя на окрасившееся закатными оттенками небо, разговаривал с собакой, давно выбрав ее в безупречные слушатели.

 

- Ты знаешь, Альма, Богу ведь не нужна ни позолота куполов, ни резные иконостасы, ни одеяния, ни платки на головах. Это нужно людям. Нет–нет, ты не подумай, что я богоборец какой. Нееееет… Это людям нужно, причем верующим даже, может быть, поболе. Ты понимаешь: слаб человек, очень слаб. И верой слаб сильнее, чем мышцóй. Должно быть что-то такое, что успокоит его, настроит на нужный лад, что отодвинет мирское в сторонку, да возьмет голову его буйную и повернет лицом к Богу. Смотри, мол, там красота, благодать… А как ее показать, дурню этому? Как? Вот и пытается человек нетварное тварным представить. Вот и храмы, и ритуал, и одежды расшитые, чтобы сердце повернулось, да душу пробудило. И если этого не будет, если холодна эта красота, если не наполнена духовностью того, кто ее созидает, кто сердцем к ней обращается, если пуст прекрасный кубок, то и жажду чистоты и света пришедшим утолить нечем будет. Так и останутся они голодны, мрачны и пусты.  

 

Вот смотрю я, как строят храмы везде и всюду, какие деньжищи вбухивают, и другой раз кажется мне, что это завод стеклотары такой масштабный штампует эту тару. Красивую тару, заметь, но пустую. И наполнить ее можно только тем, что в сердце у тех, кто придет туда. А ведь помнятся еще те времена, когда рушили храмы, купола скидывали, колокола плавили, иконы жгли… И ведь, милая ты моя псинка, это все два конца одной и той же палки. Все одно. Ликом разное, да одно. Зло откровенное лицемерит.

 

- Эх!... Николай вздохнул, достал старый, белого металла портсигар, открыл и, выбрав одну папиросу из аккуратного полного ряда, зажал ее меж пальцев.

 

Альма давно успокоилась и теперь лежала смирно у ног в керзачах, ровненько вытянув передние лапы. Глаза были прикрыты, казалось, верная подруга спит, но чуткие уши и чуть подрагивающие ноздри выдавали ее скрытое внимание.

 

Слегка помяв папиросу, Николай вздохнул, положил руку на колено и, посидев молча минут пять, положил ее назад в портсигар.

- Лежать! – команда заставила собаку остаться на месте, а Николай поднялся, зашел внутрь развалин и окинул взглядом местами разрушенный свод.

 

Внутри было свежо и сумеречно.

- Эге-геееей! – голос звонко ударился о стены, взлетел вверх и рассыпался отголосками эха.

 

Альма села, но  лаять не стала, будто чувствовала, что вести себя надо тихо. Николай тоже затих, как бы испугавшись своего громкого голоса. И продолжил уже потише:

- Слышишь ли меня, Саня? Не похоронили мы тебя тогда, не вынесли, оставили на перевале… А потом уже и расположение часть поменяла.  Прости. Не схороненный ты остался. Не упокоенный.

 

Николай достал из-за пазухи оплавленный огрызок сельповской стеариновой свечи, зажег ее, чиркнув спичкой, поставил на кирпичи, положенные друг на друга столбиком, и присел на корточки. Долго смотрел на маленький дрожащий огонек и молчал.

 

- Прости, Саня, - встал, затушив свечу, отнес ее к стене и оставил там.

Потом долго стоял прикрыв ладонью глаза и медленно, чуть заметно шевеля губами. Тихо раскачивался, слегка перекатываясь с носка на пятку.

Встряхнувшись и, не затушив свечу, вышел через пролом в стене.

 

Альма уже сидела и, увидев хозяина. замолотила хвостом по сухой пыли, окутывая семя серым облачком.  Солнце уже почти село, розовые тени удлинились и меняли пегий оттенок на глубокий фиолетовый.

 

- Пойдем, что ли, - Николай хлопнул сухой лодонью по боковой стороне брючины, и Альма пристроилась слева.

 

Они шли назад в деревню молча. А за спиной растворялся в вечернем тумане разрушенный собор с мигающим огоньком догорающей свечи в обвалившемся оконном проеме.

Рейтинг: +4 191 просмотр
Комментарии (4)
Серов Владимир # 15 января 2014 в 07:04 0
Верно как Вы всё сказали о храмах и вере.
Пронзительный рассказ! 38

Обратите внимание - здесь ошибочка - "... замолотила хвостом по сухой пыли, окутывая семя серым облачком." - видимо должно быть так - "... замолотила хвостом по сухой пыли, окутывая себя серым облачком."
Ирина Елизарова # 15 января 2014 в 08:55 0
Владимир, спасибо. Верно заметили опечатку. Сейчас исправлю. О храмах, это , конечно, мой субьективный взгляд, личное мнение. Спасибо, что разделили.
Тамара Поминова # 14 февраля 2014 в 08:06 0
С храмами не знаю как , а вот о священнослужителях, разодетых в сверкающие позолотой и серебром тяжелые храмовые одежды,хочу поделиться мнением:это кричащее выставленное напоказ богатство не говорит ли о духовной бедности, о желании подняться над толпой прихожан !?
Рассказ тронул до слез,всегда есть кому поставить свечу! buket3
Ирина Елизарова # 14 февраля 2014 в 13:52 0
Тамара, по мне, так портят человека не сами вещи, а его отношение к ним. Кто-то и над копейкой скукожится, как Кащей и станет над ней скрягой. И с богатством стать жадным можно и в нищете тоже жадным стать легко.
Все в сердце, не в вещах!)))) smile
Проза, которую Вы не читали

 

Популярная проза за месяц
162
139
131
129
111
106
Ловец жемчуга 28 августа 2017 (Тая Кузмина)
104
102
97
Только Ты! 17 сентября 2017 (Анна Гирик)
91
89
86
78
78
78
77
76
76
75
74
73
73
ПРИНЦ 29 августа 2017 (Елена Бурханова)
71
71
Песочный замок 6 сентября 2017 (Аида Бекеш)
70
69
68
67
67
65