ГлавнаяПрозаМалые формыРассказы → Звезда (Рождественская история)

Звезда (Рождественская история)

6 января 2017 - Татьяна Стрекалова
article370111.jpg

 
   1. Саночки
 
   И затейливо же Господь белый свет устроил... Расстелил насколько глаз хватает равнину без конца, без края... Холмами её вздыбил гребнистыми, логами изрыл болотистыми, с ручьями-протоками, осокой-травой... Там-сям леса разбросал: ельник густой-влажный, сосняк сухой да жаркий, берёзу-ольху всякую, липу медвяную, лещину лупастую... Птиц весёлых пустил летать по лесу, гнёзда вить да щебеты сыпать. Посредь равнины из конца в конец - точно мастер-богомаз умелый – провёл кистью певучей полную гибкую линию – река получилась. Яркая синяя река в ясный день – вся в золоте нив. Ну, василёк во ржи! Сыпанул Господь из щедрого лукошка – и пошли цветы лазоревы по лугам, разнотравье душистое, земляника-черника оврагами, брусника-малина полянами, грибная поросль крепкая во сыром бору.   Родился Стёпка на свет, раскрыл глаза свои глупые – и обомлел! До чего ж хорошо-то! Жить и жить бы... По лугам коровки ходят, помыкивают, по полям пшеница зреет-наливается. Лошадки на закате воду пьют, в речке отражаются. Рябит речка – и лошадки в воде искрой частой, мелкой крошкой рассыпаются.   Это летом. А зимой – другая жизнь. Зимой завалит село снегом по крыши, по венцы. Не высунешься. Высунуться – дорогу тори. Это Стёпка от младенчества понял. Тори себе. Что проторишь – то твоё. Замёрз – хворосту принеси, дров поколи. Молочка – коровку обиходь. Хлебца – пашенку вспаши-засей. Уж так Господь людям учредил. А значит – не спорь. Потому как за жизнь эту - в цветах-ягодах, дождях-радугах – за неё ж потрудиться надо...   Вот подрос Стёпка. И тогда великое дело в жизни его свершилось! Небось, думаете – царства жезл вручили? Неет! Выше бери! Штаны ему справили. От! была радость! – в штанах-то... До штанов – кто он? Мелюзга голопузая! Братнина рубашка зад прикрывает. А то – и не прикрывает... Летом – босиком, зимой – на босу ногу валенки, тулупишко братов, да и шапка – с него... А как в штанах стал – всяк видит: добрый молодец! И валенки – свои, и тулуп по росту, и шапка впору. Потому как в плечах сажень, и сам – до матицы.   За одно лето таким стал. Ещё когда вешний снег начинал таять, на всех снизу вверх глядел, голову всё задирал. А как на Покров посыпался новый, крупа первая – оглянулся на народ – только шапки увидал, и голова сама собой книзу склонилась. Так-то. Кланяться будешь чаще!   Рост – он не на гордость даётся, а во смирение. Это мелочь петушится-хорохорится, о себе заявляет, а ну, как по малому росту не заметят. А со Стёпкиного росту чего о себе заявлять? И так не обойдут. С ростом таким – к людям склонись. Почтительней будь. Стёпка это сразу и понял. К добрым людям, к отцу-матушке – всегда шапку снявши и с поклоном. А уж в церковь Божью – тут - что и говорить...   Вот только хороводы эти, что после Пасхи на Светлой седмице завелись… вот там шапки он не снимал: силы своей не чувствовал. Свивала его тогда чужая, вражья сила – по рукам, по ногам, тревожила-пугала, и не было на неё управы никакой. Венками цветочными кружились те хороводы. По улицам плелись, за околицу выплёскивались, по лугам плыли, холмы обтекали. И цветы в тех венках кровь разжигали, сна лишали.   Оттого Стёпка с цветами теми заносчив был. Глядел гордо, как бы нехотя. Стоял небрежно, приосанившись. Лихо шапку заламывал. Важно ус ржаной покручивал. Пошли усы к тому лету.   Лето всё боролся Стёпка с вражьей силой и к осени вроде бы даже одолел её - с Божьей помощью-то! Помогает Бог! Вот сила та змеёй лукавой внутри у Стёпки раскручивается, а Стёпка, уж приноровившись – раз! – и в узел её завязал. Сила тогда тучей налетает, молниями гвоздит, ливнем хлещет, куда и деваться? А Стёпка - что есть духу, бегом – под крышу! дверь прижмёт - да и подвалит чем. А уж если злая мощь прёт медведем рычащим, топором её Стёпка встречает. Заступом, цепом, косой, вилами. Что к месту придётся. Силы Стёпке не занимать. Горит в руках работа. И пашня пашется. И хлеб сеется. И родные довольны: в стать вошёл парень.   И верно – в самую стать. Даже на хоровод поглядывать стал уверенно. Стоит себе степенно, глядит понимающе, с уважением. Усмешечка – так – лёгонькая, всего ничего... Совсем без усмешки-то – тоже нельзя... Красота ж вешняя!  
     Только вешняя эта красота сыграла со Стёпкой злую шутку. Аккурат к Рождеству. Совсем уж примирился с красотой Стёпка. Перестал бояться да шарахаться. Распрямил спокойно плечи. Да, видать, где-то загордился. Она и подсидела.  
Зима началась в тот год не пойми как: то снег, то дождь; то приморозит, то развезёт. И только на Спиридона лёг надёжный санный путь. И снег повалил – не продохнуть!   Как будто всё, что до того удерживалось и приберегалось, разом на землю вывалилось. За одну ночь сугробы по окна выросли. За неделю – до крыши. Ветер греблёной волной уложил. На воротах кокошники кипенные налипли, под воротами гроздья жемчуга повисли. А снег всё сыпет-подсыпает. Летят пушинки белые – в запуски играют! Как девчонки смешливые, толкаются, слепляются, в хороводы скручиваются – аж похохатывают! Весело им, понимаешь, Божий мир до краёв наполнять!  
Но к Рождеству дороги укатались, стали ровные, плотные и гладкие. Опасались в селе, со снежным заносом не справятся – справились! Стёпка и не удивился. А как же иначе? К празднику-то? Бог-то – помогает же!  
Дороги крепкие стали, стала и река, как литая. В одном месте только река чудила. Испокон веку так. При впадении в неё малого притока. Омут-заверть там крутится. Не хочет под лёд. Бунтует. Люди его знают, обходят, с норовистым водокрутом не связываются. А так – вся река надёжная. И дорога по ней – тоже надёжная.   Вот по этой по дороге-то – прикатили саночки.
Ничего особенного саночки. Как все прочие. Лёгкие, выписные, ладно сбитые. 
 Подоспели саночки в самый канун. В канун из окрестных деревень, с дальних хуторов люди съезжались. Тот к свату, тот к брату, тот к куму. Прибудут засветло - и погостить-повидаться, и благостную службу отстоять-потрудиться.   Последний день пребывали люди в посте, – и в каком посте! Сугубом! Наиголоднейшем. Видно, с голоду со Стёпкой это и случилось.  
Голод здорово изнутри свербел. С утра-то Стёпка его вовсе даже не замечал, да и работы много было. Напоследок разбрасывали её, работу. Второпях да впопыхах: побольше бы успеть до звезды. А как обеденное время подошло – вот тут Стёпку пробрало! Нутро жгутом аж закручивалось! Выло и стонало!   От стонов-воев тех голова у Стёпки кружилась, и звон в ней стоял, так что искры в глазах дрожали, а дрожь в руках искрила. А там и ноги чего-то заплетаться пошли... А поблажек никаких – вымахал парень, не прежняя ж пустельга! Сам никогда бы поблажки не допустил: если уж себе поблажку, то - что с младшеньких спрашивать? А их – вон, сколько за ним следом – мал-мала-меньше – до самых голопузых. Голопузым-то – им хлебца, конечно. Брюквы томлённой, луку печёного, гороху пареного. С них что взять? А какие постарше – с тех уж спрос. Умей терпеть.  
И терпели. Ну, разве что самую малость, как брюхо подведёт – червячка заморят, что б не кусался. Ну, ладно – по младости. Так Стёпка-то – он второй брат за старшим. А старшего – женят после Крещенья. Мужик.   Солнце к закату спускалось, когда Стёпка дровни из лесу пригнал, Гнедка домой привёл. Последний раз потрудился Гнедко – и хватит! Пускай отдыхает, праздник встречает. Трудяга-коняга! На все Святки дровами хозяев обеспечил. Тепло да весело дома будет! Пироги будет мать печь что ни день! Щей мясных наварит!   Оно конечно – тепло людям достанется, Гнедку его не положено. Ему в конюшне сена мягкого да попоны рыхлой хватит. Не балуют зверину-скотину. Так уж заведено.   Да Гнедко - всё одно - доволен. Вон как головой-то крутанул – чует дом! Сейчас возьмёт его Стёпка под уздцы, на двор заведёт, разнуздает, из избы воды ему принесёт, стоялой, не ледяной. Завтра девки лент ему в гриву наплетут, дугу разукрасят, бубенцами увесят: катанье-гулянье пойдёт. Распотешится люд - чай забор не снесут! Чего не погулять, не порадоваться? Не бедные! Умеем работать – умеем гулять!   Цельный день сегодня сёстры избу мыли-убирали. Образа к Рождеству до блеска начищали. Полотенцами шитыми увешивали. Званным-почётным гостем в избу праздник идёт! Ох, ждут его! Заждались!   Весело-размашисто Стёпка ворота распахнул, похлопал Гнедка по крепкому крупу – что ж, мол, заходи, друг! Конь – он и есть друг, хоть и скотина!   Гнедку нечего указывать – сам знает. Завёл его Стёпка во двор, потом вернулся – ворота закрыть – и застыл ошарашено...   Потому как, тут - эти самые саночки и подъехали. Как ни в чём не бывало. К соседним воротам. К Михайловой избе.   Остановились. Откинулся полог. Слез с саней осанистый мужик в долгополой крытой шубе. Важно к воротам двинулся. Заколотил в них кнутовищем. Гаркнул мощным басом: «Принимай гостей, хозяин!»   Вслед за степенным мужиком спустилась с саней куколка закутанная. Нарядная, весёлая, яркая такая куколка. Вся в красном-жёлтом-зелёном. Голова цветастым платком покрыта. А личика не видать. По самые глаза – от морозу - укрыто личико белым мягким пуховым платком. Глаза одни лупятся. Во всю ширь распахнутые, огромные – из ресниц из чёрных, из-под бровей гнутых - синим светом горят. Вот как летом небушко в жаркий полдень. Как лён-ленок, цвет-василёк! Слыхал Стёпка, на свете лазурь-камень водится, и синей того камня нет ничего! А вот, есть - оказывается... 
 Зажёгся тот лазурь-камень между белым платочком пуховым да наголовным цветным, просверкал сквозь завесу снежную - да на Стёпку и уставился. На мгновение одно. И тут же в сторону сиганул и вниз упал. Вот и всё. Спрятался – и нет.  
Стёпка стоит об одну сторону улицы, куколка – о другую. А между ними – снег себе сыплет. Сыплет и сыплет. Чего хочешь тут – то и делай...  
Ну… чего делать…? Уронил Стёпка рукавицу в снег, открыл рот – да и… слово произнёс.   А на что ж человеку слово? Вот оно – к делу пришлось. Трепетное, робкое, короткое слово получилось: «Кто такая? Откуда?». Камень-лазурь вновь сквозь снег чиркнул. Поднялась рукавичка белая, отодвинула белый платок, белое чистое личико открыла. По обе стороны личика – ал-закат пылает; посерёдке, пониже где – маков бутон рдеет. Краше ничего и никогда Стёпка не видел.  
Чуть приоткрыл мак-бутон один лепесток и проронил слово в ответ – и тоже робкое, короткое - а точно колокольчик тренькнул: «С Запольного хутора, к дяде Михайле приехали…».   «Далёко…»,- подумалось Стёпке, и грустно стало. Уедет – и не увидишь больше. Тут и сам дядя Михайло вышел. Такой же, как брат – огромный, важный. С грохотом ворота отворил – и сразу руки обниматься растопырились. Из пегой косматой бороды блеснула широкая улыбка. Забасил радостно: «Ну, наконец, пожаловал, братец родный! Заждались тебя, сколько не был-то! Уважил-утешил, не забыл! Ну, входи, не стой! Жена! Обустрой!- это он, обернувшись, крикнул; и опять к брату, теперь уж – на куколку кивнув, - а это кого ж? дочку привёз? этак выросла?! Мать вылитая!».   Ненароком заметил Стёпка – от последних слов - словно вдруг плечами опал брат Михайлов. На миг один - точно ростом уменьшился – этак сникла голова. А потом – ничего. Приосанился, с довольным видом навстречу шагнул - радушно распахнулись объятья.   Пообнимались басовитые братья и радостно в избу двинулись. Ну, и куколка с ними, понятно... Не за воротами же ей стоять. Опустила голову, краем глаза метнула на Стёпку синюю искру - и совсем отвернулась.   Пошла себе неторопливо. Пока дядька ворота закрывал, всё видна была - в алой крытой шубке разузоренной, платком повязанная – по белому полю цветы: розаны пунцовые, ярко-жёлтые лютики, васильки голубые – а вокруг, враскид – папорот-цвет – зелень-трава... Пока совсем ворота не закрылись – всё стоял Стёпка да глядел вслед.
 
   2. Белая лилия
 
   Так и стоял бы. Да пинка заработал. А следом и затрещины. Вышел – гневен, скор на расправу – родный батюшка. Отходил по высшему чину.   И было, за что. Гнедко! – так и остался посередь двора – нераспряженным! Непоен, некормлен, неубран! А лошадь – она хоть и здоровая тварь, крепкая, грубая – а нежная! Ей – уход-внимание требуется!  
Одно и спасло Стёпку от самых крутых мер – Праздник грядущий. Праздник-то – кто ж его кому испортит?! Кто грех на душу возьмёт? Махнул батя в сердцах рукой – да и простил.   
Заторопился Стёпка, закрутился туда-сюда - ушибленное потёреть некогда! Надо и Гнедка напоить, и остатнюю работу справить, да и куколку не упустить! А ну как зазвонит к вечерне колокол, а Стёпка не успеет… не перехватит её по дороге к церкви… не пойдёт в стороне да рядом, заглядывая в белое личико… не отпинает прочих ребяток, кто приступить посмеет?! «Только посмейте!», - Стёпка аж задохнулся. И сразу вспомнился вечный супротивник – Герашка, дядьки Пафнутия сынок.   Задиристый-зубастый, гордячий-горластый – не давал Герашка спуску Стёпке. И Стёпка ему не давал. Так и остались оба – с малых лет до сей поры – друг другом не обломлены, не спущены. А значит – на равных.   Вспомнил Стёпка про Герашку – засопел в гневе. Лицо покраснело, и глаза зло сощурились. Даже про Рождество на минуту забыл – вот как рассердился! Но всё же, спохватившись, образумился: не дело – к празднику злые глаза щурить да сопеть, как кабан.   Это верно – не дело. Но поспешить, всё же, следует. И завертелся Стёпка бойко да справно! Загорелась, закипела в руках работа. Быстро-ловко всё устроил. Раньше всех!   Так что осталось время и умыться, и обрядиться - и гребешок патлы соломенные расчесал - ровно, на обе стороны.   И когда вышла со двора Михайлы нарядная куколка с отцом да с дядиным семейством, Стёпка её давно у ворот ждал-выглядывал. Куколка его тоже заметила. Синий взгляд замер - и тут же в сторону. 
 Полоснул синий взгляд Стёпку наискось – и почувствовал Стёпка, что стал теперь самым счастливым и весёлым парнишкой во всём селе. Засвистало-запело внутри на все лады! Удаль охватила лихая-бесшабашная, так что вздумай кто на борьбу вызвать или задеть сгоряча – разметал бы Стёпка любого противника с лёгкостью, с какою былинку скашивают, крапиву срубают!   Вот какой стал Стёпка молодец! И плечами повёл... И голова независимо вскинулась... Куколка – взглянет – сразу и видит: молодец Стёпка!  
Так и шли до самой церкви. Нет-нет – а всё друг на друга посматривали: и Стёпка молодец, и куколка краля, краше прежнего, и платок нарядней-ярче-новей, и щёки алей, и глаза синей, и толстая коса вослед по снегу стелется. Алая лента вплетена, шитый косник играючи поблескивает. Чёрной тугой змеёй вьётся коса. Ни у одной девки Стёпка такой не видывал – а уж на что разглядывать горазд!  
Кабы Стёпка меньше на куколку таращился – углядел бы Герашку Пафнутьева. Как Герашка тот - лупалы пялит на девку.
Не те наглые смелые, с какими он на стенку биться выходит, а другие… робкие… тоскливые… какими волк затравленный на огонь глядит… глядит – и смерть свою чует. Такому волку терять нечего. Такой волк и оттуда… из смерти… успеет зубами ухватить.   Да… совсем ни к месту пришёлся Герашка… и со счетов его не сбросишь. Другие ребята – и хлопот никаких, а этот... Когда Стёпка заметил его, у самой уж церкви, на крыльцо поднимаясь – ох, прижало да засосало внутри! Никакой соченьников голод в сравненье нейдёт! Десять сочельников подряд перенёс бы, лишь бы Герашка этот о другую сторону дружно ступающего Михайлова семейства не тащился вслед, не глядел на куколку, как побитый!   И вот ведь занятно... Сколько раз уж дрался с ним Стёпка! Сколько раз колотили друг друга, в кровь расшибали, вслякоть размазывали – а всё равно – и с расквашенным носом, и с намятыми боками – побитым Герашка не был! Нет! Не сдавался! Всё заносился-задирался-хорохорился! Выдерживал Стёпкин натиск! А тут – по левую сторону паперти, где куколка красными нарядными сапожками прошлась – обломало его... Побитый! Как есть – побитый стоит... 
 Пригляделся к нему Стёпка. Уразумел, что к чему. И тут же отмёл прочь: не до него... Свои дела бы не упустить: куколка идёт, не ждёт… уж и в главный придел, облаками-ангелами по своду расписанный... Народу вокруг колышется! Не протолкнёшься потом!   Стёпка – протолкнулся. Не таков был, чтоб отстать. В сторонке, позади куколки притулился. Незаметнее – в тени чтоб... Отцу с дядькой глаза не мозолить.   В приделе куколка согрелась. Вдоль пушистой белой оторочки пробежались проворные пальчики - и шубка распахнута, с головы цветной платок на плечи сброшен. Под тёплым-цветным – второй. Тонкого шёлка, белоснежный. И повязан платок на узорный ободок. Впереди – полукругом с мысиком возвышается, яркими бусами расшитый, искусно-причудливо... А руки тонкие… пальцы длинные, ловкие... Сразу видать: рукодельница.
  Поглядела вокруг куколка – поняла, где что; что к чему. На людей заоборачивалась. Понял Стёпка – свечку хочет спросить. Дядька Михайло, вон, уж назад продвигается, несёт в кулаке зажатую вязку толстых, богатых свечей. А Стёпка – ловчей-проворней. У него свечки - давно в руках. И к куколке он ближе. Подъюлил, подкрутился – как бы невзначай, с улыбкой на ладони протянул: бери, мол. Как душа велит. Хошь – одну, хошь – все!   Куколка взглянула озадачено. Поморгала глазами. И, осторожно улыбнувшись, взяла половину. Как велела душа. Как Стёпка и загадал. Потому как ему, Стёпке, душа так подсказывала: раз половина, значит всё у них пополам будет. «Тебя как звать-то?», - спросил едва слышно. Куколка быстро, не взглянув, украдкой - шепнула в ответ: «А Сосёнка…». – «Чего..?»,- оторопел Стёпка, и пятерня сама собой, ненароком, - чёсаные волоса взъерошила. Торчком встали. Куколка глянула – да и прыснула. Но – по-доброму. Это Стёпка понял. В недоумении вихры пригладил. Только всё в голове вертелось: «Это что ж за имя-то такое? Что-то не встречал в святцах ни сосенок, ни ёлочек…».   Так всю службу и простоял растерянно. И когда желающие к исповеди потекли – пошёл со всеми. Хорошее дело – напоследок, пред праздником покаяться-причаститься, в чистоте Рождество встретить. Да и – куколка… Сосёнка-то эта… тоже туда же – а с ней рядом постоять тянет. Как же, интересно, батюшка грехи ей отпускать станет, Сосёнке-то? Что ж это за святая - из сосен-то которая? Ох, любопытно!   Только не такое дело - исповедь, чтоб там узнать чего можно. Как приблизились к аналою, глаз не спускал Стёпка с Сосенки. И уши всё напрягал. И шею вытягивал. А только – ничего-то не слышно. Подошла девица к батюшке тихонько-скромненько, личико долу опустимши, пошелестела слегка невнятно – и накрыли её епитрахилью. Вот и вся недолга.   А у Стёпки – и без куколки заморочки имеются. Не дай бог куколке про них узнать! Отошла бы поскорей, что ли... Господи! Ведь сейчас каяться предстоит! Ох, срам! Как же это проговорить-то всё? Ох! И зачем только…?   Вспомнил Стёпка – и сразу вспотел - красный, точно из бани выскочил... Ох, бани эти! Верно говорят – нечистое место! Тело моет – душу мажет... Ой… всё ближе… одного пропустил… другого… больше уж не выходит… в спину толкают… неужто сейчас… так-то прямо…?   «Ну…, - батюшка внимательно всмотрелся в лицо ему, позвал настойчивей… да по имени, - чего стоишь, Степан? Иди уж…».   Стёпка испуганно голову в плечи втянул, глаза заметались. Согнувшись, к аналою подошёл, к самому кресту склонился. Батюшка взглянул строго. Голос обыденный – и спокойный: «Всяк ни без греха. Кайся – чем грешен?». Стёпка, страшась, с малого начал: и молитвы пропускал, и отца гневил, и озорное помышлял... «Ещё что?», - всякий раз спрашивал священник. Стёпке уж и не вспоминается ничего, а всё о главном молчит - мямлит пустое... А народ стоит-ждёт, переминается. И дошло тут до Стёпки: вот он время тут тянет, батюшку стыдится, а куколка, Сосёнка-то эта, поди, глядит со стороны и думает, мол, ну, нагрешил парень! Дольше всех у аналоя!   Перепугался Стёпка и наспех, заполошно, торопливо всё и высказал: так и так, мол, возле бани ненароком задержался, когда бабы парились. Идти да идти бы, не оглядываясь... Так нет же! Согрешил, глянул. Да ещё схоронился, чтоб не заметили. Как выскочила одна, плюхнулась в снег – тут же и оскоромился. И бес потом всю ночь приступал. Тьфу!   Священник выслушал. Помолчав, спросил: «Это зачем же тебе понадобилось?». - «А - любопытно…», - признался Стёпка. Батюшка покачал головой: «Любопытство праотца сгубило. Чего тебе мимо не шлось? Душа на грех – как муха на дерьмо... Вот и попался! Окорячил тебя бес. Спасаться надо! Кайся да поклоны клади! Каждодневно, до Крещения, по десять земных поклонов. Потом на исповедь придёшь. А сейчас причастись! Бог поможет!».   У Стёпки на сердце отлегло. Сразу хорошо, спокойно стало. «Ох, отработаю!- с пылом решил он,- ни дня не пропущу – лишь бы Господь простил!». Повеселел Стёпка. Крест-Евангелие устами тронул – и в сторону. Глаза опасливо на куколку скосились.   Куколка в стороне возле отца с дядей – лоб крестя, в пояс кланяется. Смотрит на Царские врата, а краем глаза, осторожно да урывками – на Степку. Вот вроде строгая вся, а как будто из одних улыбок состоит! Стёпка и разулыбался... Стоит в храме – и никак улыбку с лица не стереть. Спохватится, приструнит себя, серьёзность напустит – а губы удержаться не могут – так и расползаются в обе стороны... И в голове, сквозь розовый туман – счастье щёлкает!   А чего ему щёлкать-то? Чего ему, Стёпке, улыбаться? Отгудят колокола, отзвонят праздники, отгуляет честнОй народ – запряжёт Михайлов брат лошадок, подсадит дочку в сани – и прощай, Сосенка… как доселе не видал – так и впредь не увидеть. Ведь экая даль – Запольный хутор! И Стёпкин батюшка не отпустит... Да и Сосёнкин – не встретит...   Всё так, всё верно… а только так уж устроен молодой счастливый человек – что печаль ему пО боку. Не думает – и нет её! Святки – ни день, ни два… цельный десяток! Когда ещё кончатся! Налюбуемся, нарадуемся – всё впереди! Завтра самое веселье начнётся!   Думает Стёпка про завтрее – а только покуда сегоднее не кончилось. Идёт время неспешно. Тянется помаленьку. Плывёт служба благостная – и по словам-пениям её вечным каждый в храме судит-понимает: вот-вот… вот уж близко… ещё чуть-чуть… ещё...   И ударит колокол, точно задохнувшись… и пойдёт звонить великие звоны… бесконечно, безоглядно, взахлёб!   Дин-дон! Рождество Господне! Рождество Твое, Христе Боже наш, возсия мирови свет разума... Расступайтесь, силы тёмные! Пришёл светлый день, светлый час, светлый миг! Явился Господь на землю – ради нас, грешных! Ради нас, детей своих неразумных… коим всё чего-то не хватает в жизни… Кому чести людской, кому казны златой, кому Сосенки-девицы...   Так и было всё... Превеликий звон заполнил мир вокруг! Не было сердца, не раскрывшегося навстречу ему! Как цветок раскрывается по весне – вот так! Громадная радость забурлила-заклокотала весенним потоком, прорвала наст ледяной! Что ей зима студёная?! Что морозы Рождественские?! Радость в мире – что птица, носится! Вьётся, кружится, людей будоражит! Нас бо ради родися, Отроча Младо, Превечный Бог!   Горят-полыхают свечи, ярый воск плавится-течёт... Не капли катятся – ручьи бегут! Жар стоит не по-зимнему – летним венцом! - золотыми лучами по всему храму расходится! То ли солнцем, то ли звездой Вифлеемской под самым куполом зажигается! И звонят-гудят-поют колокола – неудержно! неистово! Дин-дон! Вот так...   Всей грудью, от всей души, со всеми всклад, самозабвенно – выкликнул Стёпка заветный глас: «Величаем Тя, Живодавче Христе…». Дрогнула-заколыхалась где-то в вышине - Солнце правды – звезда полуночная, та самая, с которой волсви путешествуют… путеводная, стало быть, звезда! которая – ко Христу ведёт! А снизу, полыхнув рядом со Стёпкой – устремился вслед звезде – синий Сосёнкин взгляд. Взлетел, подхватил слово девичий голос: «Нас ради плотию рождшагося от безневестныя и Пречистыя Девы Марии».   Так они рядом стояли – и пели. Стояли – и пели. И свивались оба голоса упругими плетьми да петлями в кудель кручёную, пасму путанную, пряжу сваленную, которую вовек ни разобрать, ни расплести, ни раздёрнуть, ни разорвать! Вот как пели! Ничего вокруг не видали. Не заметили, как вдруг хмур-суров, не по-праздничному, глянул искоса Сосёнкин грозный батюшка...   А под сводом тем временем – Херувимская песня звенела! И свечи блистали – сотни свечей! Рассекая тьму, распадаясь лучами – яркими звёздами огоньки их сверкали. А в лучах цвели цветы и ангелы летали! И все это видели – и не удивлялись! Конечно – ангелы! Ведь Рождество!   А потом Причастие было... Вот когда Стёпка узнал-таки Сосёнкино имя. Оказалось – обычное оно! И в святцах значится! И как он сам не догадался?! Знал же его! Правда, ни одной девчонки в селе под таким именем не водилось… потому и впал Стёпка в сомнение…, но сам-то – помнил… про пророка Даниила слыхивал…, что пророческие видения зрил, со зверями-львами во рву пребывал и спас умным судом от клеветы и погибели прекрасную Сосанну… тамошним языком если – белую лилию...   Белые лилии по всем по стрельчатым церковным окнам морозною выдумкой раскинули свои лепестки. Наглухо заткал стёкла кристальный порох инея, так что и ночи за ними не видать, а мерцают лилейные росчерки в отражённом свете свеч, вспыхивают и переливаются. А там, вдали за ними, в ночи дремучей, во тьме колючей – стойкой стражей высятся за деревней грозные могучие сосны. А с ними вперемежку – молодые, душистые, смолянистые – сосенки...   И горит-сияет над Божьим миром, игольчато переливает тонкие лучи – та ещё! с давних-древних пор взошедшая - голубая Вифлеемская звезда, которая светит нынче, в ночь Рождественскую, сквозь вьюги-метели, сквозь завесь снежную, каждому сердцу, человеком ли будь, зверем, деревом – на всей земле...
 
   3. Жених
 
   Кончилась служба всенощная... Ко кресту потянулся народ. Вперёд - мужики степенные, следом парнишки прыткие, после бабы разряженные, а там и девицы... Так что Стёпке куколку пришлось у дверей подождать...   Расходились семейно. Сосёнкина родня и Сосенка при ней. И опять – в стороне, осторожно, крадучись – справа Стёпка тянулся, слева Герашка маячил. Ох, Герашка!   Удаль Герашкину Стёпка на следующий день оценил. На улице с ним столкнувшись, у Михайловых ворот. Как только отец отпустил – сразу Стёпка со двора рванул. Тулуп налету в рукава, шапку на макушку... Выбежал – а Герашка уж тут... Караулит.   А чего караулит? Не ему же Сосенка в церкви улыбалась... А может – ему, - захолонуло у Стёпки внутри... Нет! Стёпка ж видел! Да и не такая она, Сосенка – чтоб Герашке улыбаться! И вообще – здесь наши ворота!   Бились долго. Крепко. С хрустом и хряпом. Остервенело удары наносили, напористо, по-петушиному, друг на друга кидались. По неписаному закону следовало – до первой крови на снегу. Потому как – если обоюдно морду вдрызг разбить – это ни вашим, ни нашим. Кому такой нужен - с мордой, как свежатина? Девок распугать?   Однако по такому случаю, как сегодняшний – Герашка законы презрел. И Стёпка, при радостно ёкнувшем сердце – понял, почему! А потому, что – не светит Герашке это солнышко! Ему и терять нечего! С обиды-досады на Стёпку прёт! И мордой не дорожит! Что с мордой, что без неё – Сосёнке он не надобен!   Потому, получив от Стёпки смачную плюху по носу, кровь Герашка торопливо утёр и яростней прежнего напрыгнул. Стёпка-то – ещё бы - и расслабился: думал, обломал супостата, теперь замирение. Ан, не тут было! Но прыжок Герашкин не прозевал. Вывернулся - отбил наскок. Опять рассекли морозный воздух два стремительных и жарких тела, сбились в едином ударе. Растрепались тулупы, в снег слетели шапки. Глаза в безумной остервенелой мути, и зубы оскалены-стиснуты. Облако пара поднималось над горячими головами, красными от напряжения лицами. По Герашкиному – струилась кровь.   Сквозь эту кровь – весь в удар он вылился! Теперь Стёпка в скулу получил. И опять замирения не вышло! Обоюдная ненависть захватила обоих. Никогда такой огненной не было! До сего дня – чего бы делить им? Славу людскую? Так и без неё каждый себе цену знал. И так – все другие ребятки опасливо на них косились. За Михайловым забором обреталась причина и даже в окошко не выглядывала – на доблесть-стать полюбоваться.   Причина не выглядывала. А Михайла выглянул. После чего брата в бок потолкал. Сосёнкин батюшка посмотрел и - чернее тучи - давай шубу напяливать. Грузно топая, попёр из тесовых ворот – медведь медведем. Следом – брат, Михайла, дому хозяин.   Не успели ребятки бедовые на скрип ворот обернуться – обрушился - без разбору, сразу на обоих – кнут безжалостный. Вкривь и вкось, да на обе стороны - разметал незадачливых соперников, расшвырял драчунов-буянов. Мальчишки присмирели: не посмеешь Сосёнкиному батюшке перечить... Взглянул девушкин родитель на кровавые рожи – аж плюнул с досады! Загремел гневный бас: «Это что ж творите-то, да на святой день?! Да под чужими воротами?! Вооон… хороши… смотреть пакостно! И чего сцепились-то?! Чего не поделили? Тут вам делить нечего! Тут девица просватанная…».   Сказав так, зыркнул на парнишек сердито. Хлопнул рукавицей о рукавицу, снег стряхивая – и кнут за пояс заткнул. А Михайло, своим – напоследок погрозился: «Вот отцам-то выговорю! Пусть знают!». Повернулись братья солидно-неспешно – и только ворота за ними стукнули и закрылись – как раз перед двумя хлюпнувшими носами. Оба мальчишки как стояли – так и осели. Прямо на заляпанный красными точками, затоптанный и донельзя изрытый снег.   Сразу исчезла вражда, отошла ярость – приступила тоска смертная, обоюдная. Скосил Стёпка глаза на Герашку – и пожалел его: на грязном сером лице блестел и наливался алым соком бесформенный нос, и стылой зимней полыньёй неподвижно, точно незрячие – гасли глаза. Это Герашкины-то – которому и не светило от Сосенки... Чего ж тогда о Стёпке говорить…?   Стёпка - белый мир вокруг оглядел… снег замаранный под ногами… снег нетронутый, чистый-пушистый – на заборах да крышах… оглядел деревья, которых веточка каждая, каждый сучок – укрыты-обёрнуты в нежный, белый, искрящийся радужными блёстками пух… - и понял, что глядеть в этом мире - не на что... Всё! Вот те и Святки долгожданные... На что они теперь? Не будет ни катанья, ни гулянья, ни глаз синих, ни платочка цветастого... Надо же…? Просватанная...   Ах, как весело да радостно бегалось Стёпке с горки – на горку, с Сосёнкой за руку! – в мечтах пустых! Как вёртко выводил он салазки, - в мыслях недалёких! - обводя бугры-рытвины, ухабы-колдобины – с крутого берега с Сосёнкой на лёд съезжаючи! Черпать бы пригоршнями смеху-хохоту, звонкой удали, сердечной тяги... Какая ж тяга-то? – когда просватанная?   Стал Стёпка про это думать. Погано про это думать – а никуда не денешься: из головы нейдёт... Сперва думал, как увезёт свирепый батюшка дочку обратно, на Запольный хутор, а она, бедненькая, будет всё оглядываться: Стёпку глазами искать... Тут к глазам Стёпкиным – волнами вода попёрла, только и успел от Герашки отвернуться. А мысли не ждут – жгут! Сами наплывают! Рисуется Стёпке жених неведомый. Приезжает он к Сосёнкиному двору разбойничей тёмной ночью, на чёрных обугленных санях с похоронным звоном. Сам – чёрен, как сажа, костляв, как остов. Глаза злые, вместо зубов – собачьи клыки оскаленные, вместо доброй речи – рык звериный, шип змеиный. Совсем худо Стёпке тут стало. А Сосёнку жалко! – невозможно! Как представил, что сажает этот жених белолицую румяную Сосенку в свои сани покойницкие, свищет пронзительным свистом вороным, хрипящим коням огнедышащим и с милой земли взвивается чёрным крутящимся смерчем в мрачное беззвёздное небо – ой! резануло нутро! боль насквозь прожгла – что ни дохнуть, ни выдохнуть – только просипеть задавлено...   Так, задавленный – Стёпка молча кивнул неподвижному, точно замороженному Герашке – и, не оглядываясь, к себе на двор поплёлся...   Дальше – что ж? Всё падало из рук. За что ни возьмёшься – криво-косо выходило... Гнедка напоить – воду пролил. Хомут приладить – поскользнулся на той воде, об ведро споткнулся. Отец поглядел-поглядел… на ловкость сыновью, да на личико попорченное... Головой покачал, но в честь праздника от управы воздержался.   Меж тем семья к выходу готовилась. Достойному. Честь по чести чтоб. Всем известно: каковы сани – таковы сами. Так вот чтоб – сани были под стать коням, кони – под стать саням. И все вместе – не хуже самих.   То есть, празднично разубранных хозяев: батюшки в крытой синей, добротного сукна, шубе; матушки – в шубе тёмно-малиновой, по полам да бортам узором – греческим плетеньем украшенной, да тем же плетеньем расшит кокошник, да сверху убран платом чудотканным; старшего брата – выше отца вырос, тулуп ему коротковат, пока не крыт, к свадьбе новый справят, но всё равно видно, что молодец! Сестёр, что в невестную пору входят: старшей покрыли шубу ярко-жёлтым весёлым сукном, вот уж нарядница! Красный в жёлтых и рыжих цветах плат сверху! У младшей пока шубка некрытая, невзрачная, зато голубой с белыми цветками платок летним небушком смотрится! Успеет, подрастёт ещё! Прочие младшие одеты тепло, в тулупы со старших, вот и будет с них: голопузые ещё штанов не заработали! Сани мехом устелены, в меху все и сидят! Кому погреться – ныряй в меховую полость!   Стёпка тоже был бы недурён, кабы ни скула вспухшая... Одет справно, тулуп братнего поплоше, но тоже добротен. Сошьют брату шубу – Стёпке его тулуп достанется. Хотя Стёпка брата повыше, и тулуп ему ещё короче придётся. Ещё сегодня утром Стёпка печалился, что тулупом он бледноват, и Сосенке в красной шубке, глядишь, нерадостно будет с ним бегать... В какую шубу, интересно, наряжен её похожий на чёрта жених? Если в чёрную, сажей крашенную – так чем он, Стёпка, хуже? У него тулуп к празднику мелом белён! И мертвецкой мордой жених Стёпку не краше, хоть и велел батюшка Стёпке личико рукавицей прикрывать...   Ну, собралось, наконец, семейство. Уселись в крепкие широкие сани, расшитыми полотенцами по бокам уложенные. В сани впряжена добрая тройка, коренным – Гнедко. По селу проехались с гиканьем и свистом: знай наших! На площадь храмовую выехали на всеобщее поглядение. Себя показать – других посмотреть. Повёл Степка глазами… посмотрел. Дядьки Пафнутия семейство залихватски из проулка вылетело. Тоже все разряжены, дуга в розанах-лентах. Герашки в санях не видать… а! вон, рядом с санками бежит, коней бережёт, шапкой набекрень подбитый глаз прячет, в поднятом вороте нос хоронит. В сани не посадили – видать, наказали... Так ведь и Стёпке батюшка велел почаще из полости выпрыгивать: нечего коней укатывать при такой роже!   В другую сторону покосился Стёпка… вон они! Михайло с роднёй... Оба брата в санях… и хозяйка с ребятами… а рядом с хозяйкой шубка алая, личико белое, цветастый плат... И тоже вокруг всех разглядывает. Ненароком съехались близко – тут и встретился Стёпка с Сосенкой взглядом.   И взгляд тот – оторвать никак нельзя было. Стёпка себе ещё дома обещал – при виде куколки не лупиться на неё. Незачем лупиться! Жених у ней! Так и выводил себе мысленно беленькое Сосёнкино личико рядом чёрным рогатым козлом...   Но – обещать обещался – а не вышло. Тут же и уставился. То есть, виду-то старался не подавать, от грозных отцов таясь, шапкой прикрывшись. Лохматая баранья шапка кудерьём свисающим лицо завешивала, а сквозь кудерьё зорко и жадно высверкивали светлые Стёпкины глаза. И били калёными стрелами – прямо в Сосенкины, лазуритовые. Сосёнка тоже украдкой взглядывала. А когда сани разъехались, пару раз обернулась проворно.   Со всех сторон съезжались сани на площадь при церкви. Место открытое, широкое, на высоком берегу, по-над вольной рекой... Белый снег быстро укатался полозьями: сперва в полоску, а там и в клетку... а, повременя – и вовсе крошевом-месивом. Лихо прокатывались сани, бойко бежали кони – кони гнедые-вороные, каурые, с расчесанными плетёными гривами, с яркими лентами, в бубенцах гремучих-звенячих. Дуги гнутые-резные, сани расписные, лёгкие-подрезные, широкие да развалистые... Люди весёлые, девки румяные, ребята прыткие... Вот уж радость очам, душе утеха! Смотрит Господь с небес высоких на детей своих одобрительно-ласково... В светлый праздник грех кручиниться!   Стёпка и не кручинится. Так… грустит по-тихому. Потому как – грустно-то, грустно – а… весело! Потому как – Сосёнка из Михайловых саней оглядывается! Потому как – хоть не брезжит надежда, не плещет крылами лебедиными – а всё ж… где-нибудь - да есть!   Весело на Святки – и ничего тут не попишешь! Ведь это поначалу сельский люд погордился-то! Проехался спесиво-чопорно, достаток напогляд выставил... Потом-то – позабыл пустое! Молодёжь из саней горохом высыпала, пёстрой рябью к реке скатилась! Разноцветной вьюгой закружились ленты ледяной круговерти на льду. Пошло катанье лихое, гулянье бесшабашное, смехи-хохоты... Откуда ни возьмись – появились вдруг салазки лёгкие и с уханьем-визгом с крутого берега покатились... Вмиг отладилась звонкая дорожка ледяная, и по той дорожке на ножках… а то на карачках… сидя-лёжа, плашмя, кувырком! – неважно! единым клубком – сорвалась со свистом целая лавина храбрых до одури ребят да девчонок. С размаху, ухарски – с обрыва на лёд, а там – стремительно по льду, и - чуть ни до супротивного берега! Во! как разгладили блестящую тонкую стрелку! Как скатились – разбежались, рассыпались ярким крошевом по белому полю! И - полетели бойкие тугие снежки!   На буйную молодость почтенные отцы семейств, при конях-санях, с усмешкой поглядывали и головами покачивали...
 
   4. Лепота
 
   Вон и Сосёнка покинула отцов пригляд. Пожалел батюшка дочку в праздник печалить, отпустил порезвиться. Сосёнка от счастья себя не помнит! Раскинув руки, радостная мчится! Под белыми валенками снега не чует! Улыбка белоснежная семидневным месяцем, щёки двумя солнцами закатными, позади – с хлёстом, по воздуху – чёрным змеем коса летит. За косой – языком пламенным – алый косник вьётся. Вихрем в девичий шумный ворох ворвалась.   Посмотрел на это Стёпка – и вдруг забыл про жениха. Забыл – и вроде и нет его...   И тогда (когда забыл-то!) – ох! и раж внутри встрепенулся! Таким удалым себя почувствовал! – что весь бы хоровод сгрёб, узлом завязал бы – и к Сосёнкиным ногам так и ухнул со всей щедростью!   Вмиг ловким-юрким стал, салазки спрятанные выпростал, кручёной витиеватой петлёй вихрем на них проехался, пред Сосёнкины очи предстал – гоголь гоголем! Очи Сосёнка подняла – и сразу сник гоголь... Сразу глаза Стёпкины просительно, осторожно глянули: «Поедем, а?». Другая девка была бы – и думать не стал: дёрнул за руку, в санки плюхнул и – с горы крутой, что буран степной! Нет! Не охальник Стёпка, и не срамник, парень скромный – но ведь весело же! Девкам – им тоже весело! В игре, в озорстве – худого нет, когда праздник... Нравится девкам – когда их ловко с гор катают! – это уж Стёпка понял! И прокатить Сосёнку – в мечтах исскулился весь! Вот и подал салазки – как барыне-сударыне-царице, склонившись-павши – мол, будь воля твоя! – а там и распахнуто-открыто, плечами разведя – вот! весь твой! Затаив дыханье, ждал – как? согласна ли? Сосёнка замерла слегка, постояла, поглядела на Стёпку внимательно – да и улыбнулась! У Стёпки на душе отлегло. Тут и думать было нечего – а скорей Сосёнку в санки усадить да рвануть с кручи береговой со всей удалью свистящей, так что брызги слёз из глаз, да сердце из груди!   Рухнули вниз, прямо с откоса, точно ветром подхваченные! Всего было полно – визга-хохота, вихря снежного, личика нежного, огня в очах, заполошного дыханья…! Ох, вылаживал Стёпка саночный ход! Ох, выделывал кренделя-выверты! Ну, а как же?! Надо – чтоб у девчонки дух захватывало! Чтоб от восторга нутро наружу рвалось! Надо так – чтоб вроде как на волосок от смерти была – а Стёпка вдруг возьми да и выручи! А если тихо-мирно девчонку катать – так это она и без Стёпки покатается... На что тогда он ей?   В первый раз съехав в кручи – едва отдышалась Сосёнка. Широко распахнутые глаза – в синих брызгах, сама вся в снегу запорошена. Еле-еле стиснутые пальцы разжала – так со страху вцепилась в Стёпкин тулуп. Хочет слово молвить – а ни звука не может... А потом – ничего. Засмеялась – и осмелела. Страшно – а хочется! И сама стала Стёпку подбадривать: «Давай ещё!». Стёпку уговаривать не надо. Он звончей прежнего салазки с горы спустил. Так – что у Сосёнки визг со всхлипом перемешались, и чуть ни вжалась во Стёпкин тулуп. И опять – хохочет-заливается: «Здорово! Ещё!».- «Ещё – так ещё!».   С третьего раза – счёт потеряли. Бегом – вверх, с разлёту вниз! Жар и холод! Рвётся дыхание, голова кругом идёт! Снег от санок – бурунами пенными летит! «Нравится?!» - «Нравится!».- «Нравлюсь?!». – «Нравишься!»...   Тут Стёпка вдруг санки остановил. На смеющуюся счастливую Сосёнку в упор уставился. «Слышь? Сосенка…, - помолчав, проговорил, - а верно это? – что жених у тебя?». Сосёнка глазами хлопнула и смеяться перестала. Задумалась на миг. Потом кивнула: «Да…». Стёпка помрачнел. Прикусил губу. В сторону сощурился. Подождал. Сердце унял. Ком сглотнул. Выдержал тон...   Когда на Сосенку вновь взглянул – холодная сталь в глазах блестела. Спросил не спеша, с достоинством: «А чего со мной катаешься?». Сосёнка поникла чуток. Ресницы поколыхались, плечи зябко поёжились. Хлюпнув носом, ответила тихо, растерянно: «Да я… забыла чего-то…». И быстро, искоса – глянула на Стёпку. Глянула – и вдруг, не удержавшись, – как улыбнётся!   Стёпку точно обухом шибануло... То ль стоять ему – то ли падать... То ль плакать – то ль смеяться...   Решил он покуда с этим делом не торопиться... Потому как – помереть успеется, а пока - поговорить стоит... Что это за жених такой – о котором, с кручи катаясь, не помнят? Так и спросил: «Кто ж он? – жених-то твой?». Сосёнка, задумчиво вдаль прищурившись, пробормотала нехотя: «Из Граженских… вроде, зажиточная семья, и с батюшкой свои… в купцы выходят…». – «Ишь… в купцы…,- неприязненно скривился Стёпка и, окинув взглядом девку, усмехнулся, - купчихой будешь?». Сосёнка всхлипнула. «Нравится – жених-то?», - продолжал допытываться Стёпка. Девка плечами пожала. «Ну, так – чего? – напористее потребовал Стёпка, - ты уж отвечай: либо люб, либо нет... Чего думать-то?». Сосёнка вдруг подняла на парня доверчивые глаза. Проговорила, точно оправдываясь: «Да откуда ж я знаю? Я ж его ни разу не видала…».   Медленным широким движением Стёпка заломил шапку и сдвинул на ухо... Озадачено лоб потёр. Воззрился на девку изумлённо – и расплылся ответной растерянной улыбка: «Вон что…».   Сразу так смешно сделалось… что не выдержал – расхохотался, да и хлестнул со смаком по валенку верёвкой от санок. С оттяжкой, прицельно хлестнул – сладостно! Тряхнув головой – с шапки снег сбил. Полетел снежок с сухим шелестом во все стороны... Огляделся Стёпка, покрутил головой – и сразу в глаза сугробы окрестные тыщей искр – блескучих, многоцветных – ударили... Снег вспыхнул цветной гранёной крошкой, отражаясь от зимнего солнца, посылая ответно нестерпимые лучи, так что очам больно... Ну, и пусть – больно! Зато – красотища кругом какая! Это ж какая в мире благость ненаглядная! Какая ж лепота!
 
   5. Псалмы
 
   Рядом сурово снежок скрипнул. Саночный полоз прохрустел. Обернулись Стёпка с Сосёнкой – в двух шагах стоит, насупившись, Герашка, исподлобья бычком упрямым смотрит. В рукавице сжимает да зло покручивает - вервие. От санок. Сосёнку катать...   Сердит Герашка – а Стёпка и сердиться-то на него не может. Потому как – невозможно согнать с лица счастливую улыбку. Растянулась, вишь, во весь рот – и нет с ней никакого сладу. Цветёт себе, что розан алый – и не сжимаются кулаки, не напрягаются плечи, не заводится душа гневом праведным: мол, опять ты на нашей улице?!   Так, с улыбкой, молчком - подтолкнул Стёпка Сосёнку себе в салазки и, враз оттолкнувшись, вспрыгнул следом… уже сквозь свистящий снежный поток Герашке рукавицей махнул.   Герашка не отстаёт. Тут же вслед – обрушил с откоса лихие санки. Слёту, вёртким изгибом – объехал Сосёнку, из снегового вихря крикнул во всю глотку: «Со мной катайся! Гляди – как!». И пошёл выделываться-выкручиваться среди ледовых уступов. Чиркают санки полозьями, проносятся по воздуху, а обратно, в снег, опускаются плавно да мягко, по-кошачьи. Ловок, что говорить!   Ловок-то, ловок – да я тебя не плоше! Щас! – покажу те блеск алмазный! Внизу, на льду речном, далеко Герашка пронёсся, удалью хвалясь. А Стёпка, уже наизлёте, санками круто в сторону вильнул, сугроб боднул, Сосёнку перевернул. Ну, во-первых, чтоб самому с Сосёнкой перевернуться. Во-вторых, торопливо девку подхватив, скорей наверх её потащил – чтоб Герашка встрять не успел. «Гляди! – жарко пообещал девке, - вот уж проедемся! Только не бойся!».   И проехались... Прыгали санки по мёрзлым буграм, что соболь за белкой. Ухались с намёрзших гребней, как рысь на косулю. В мути снеговой петли вывёртывали, точно в цель приземляясь. Не кренясь, стрелой проносясь, махом ледяные вершины пересчитывали. Снеговой вихрь ударял в лицо и вышибал слёзы. А уши пронзал свист ветра да истошный Сосёнкин визг.   Уже внизу, аж у другого берега, надолго задержались: насмерть перепуганная, обмякшая Сосёнка расслабленно всхлипывала у него на плече. Виновато и участливо бормотал Стёпка успокоительные слова, отряхивал с алой шубки снег, утешал-оглаживал, сбросив рукавицы и, волнуясь, всё смотрел, как дрожат и слабо роняют жалобные вздохи приоткрытые маковые губы. Как вглотнул эти губы в свои – и сам не понял.   Уста в уста впились жадно – точно жаждали-алкали да вдруг к струе припали... Пошла горячая струя разноситься от жарких уст в грудь, к сердцу пылающему, к рукам цепким, к ногам бойким… да что – к ногам..? к ногам – ладно бы... Хорошо – тулуп неприступ, да и шуба груба... А главное - снег бел-чист, и река широка, взору раздолье. Ахнула Сосёнка, от Стёпки дёрнувшись. Поднял Стёпка глаза: стоит на далёком, на высоком, на крутом берегу хмур-гневлив Сосёнкин батюшка и кнутом грозится.   Дальше – что ж? Потекли вдвоём, не особо торопливо, грустно переглядываясь, по следу своему санному, по полю катаному – назад, через ширь речную. Медленно, обойдя с покатой стороны, забрались на откос. Предстали пред очи родительские. Глянул отец мрачной неясытью, кнут в руке так и заходил ходуном, сквозь зубы процедилось шипенье досадливое. Однако ж – от расправы над Стёпкой Михайлов брат воздержался: тут же, рядом с Михайлой, стоял Стёпкин родный батюшка и брови супил, и – стало быть – сына бить - ему, а не соседу. «Ох…,- с тоской подумал Стёпка,- а ну! как Сосёнке достанется?! Ишь… так и дрожит кнутовище в сердитых пальцах!». Только – не спорят с отцами. Потому – как зыркнул на дочку Михайлов брат – дочка робкой цыпочкой к нему подсеменила. Глазки опустимши – пред ним стала. Отцовы глаза трескучим морозом по девке щёлкнули. Ох, страшен, видать, в гневе! Только и сумел Стёпка – что проблеять жалобно: «Не тронь, дядько! Всё – я виноват…». Дядька и не взглянул. Хвать дочку за рукав – и к дому потащил. И – понятно – оттуда больше не выпустит...   Проводил Стёпка зазнобу убитым взглядом – и простился. - Прости-прощай, краля ненаглядная,- сказал себе. - Не будет мне больше ни Святок ярких, ни дней весёлых, ни какой-никакой на свете радости... Отцова крепкого кнута как не заметил, на двор поплёлся, понурясь. Туда-сюда во дворе потыкался - отец взашей в избу загнал, в руки Псалтирь вручил, урок дал: «От сих до сих прочтёшь…», а сам из избы вон. Напоследок только пригрозил: «Смотри у меня!».   Почитал Степка…   не так – чтобы совсем нет…   чтец он так себе, но буквы складывает…   кое-как одну Славу одолел...   А как одолел – вдруг осенило его: наказал отец Псалтирь читать! – а в избе-то сидеть – не наказывал! Чего ему в избе читать? Можно и во дворе!   Сказано – сделано! Закутался Стёпка подобрей, раз не бегать ему, а на месте толочься – и с книгой раскрытой во двор вышел. Принялся читать – начал ногами притоптывать. Потопал-потопал – шагами пошагал. Сперва налево. Потом направо. Потом прямо. Потом до ворот. Дошёл до ворот – а там и за ворота... Ну, а как вышел за ворота – чего ещё пяток шагов не сделать? Улицу-то пересечь... До Михайлова двора... Там – два окошка на улицу глядят...   Ходит Стёпка под Михайловыми окнами и Псалтирь вслух читает-старается. Надо складней читать! – а ну! как Сосёнка услышит?! Знал бы, что так придётся – загодя старательней бы учился! Соломки бы подстелил! А то – приходится теперь: веди, аз, добро, есть... А как бы мог! – кабы трудился сноровистей... Послушаешь, как попович читает… особо, шестопсалмие… уж так прискорбно… уж так небесно-туманно… грустной речкой речь льётся… печалью сердце наполняет… сразу - так жаль утраченного Рая! – что слёзы просятся из очей! Вот бы так читать! Да разве по слогам слезу выжмешь…?   Думает – а сам всё твердит: «…да радуется земля, да веселятся острови мнози…», всё топчется, с ноги на ногу переступает… всё поскрипывает подшитыми валенками, похлопывает то одной рукавицей, то другой – по бокам, по плечам, чтоб потеплей было да порадостней… потому как – радость – она не умирает! Отойти может, с очей сокрыться, совсем человека покинуть – а вот умереть – никогда! Только с тобой вместе! Потому – всегда ждёт её человек! Даже – когда вроде бы – и ждать нечего...   Ждал-ждал Стёпка – и дождался. Слабо шевельнулась занавеска, тускло блёстнула лампадка, едва слышно, сквозь мёрзлое оконце донеслось до Стёпки приблизившееся чтение: «Господь воцарися, в лепоту облечеся …».   «Вот как, - мелькнуло в голове, - и ей, значит, урок дали…». Стал Стёпка под самое окно. Воровато оглянувшись (нет ли бдительных), вспрыгнул на завалинку, быстро Псалтырь пролистал, отыскивая нужное место. Почти прижавшись ртом к стеклу леденелому, громко-складно, как попович, прочитал: «Воздвигоша реки, Господи, воздвигоша реки гласы своя…». И в ответ девичий голос к нему подстроился: «Возмут реки сотрения своя, от гласов вод многих…». А Стёпка точней приладился: «Дивны высоты морския, дивен в высоких Господь…». И вдруг оборвался голос. Враз поднял парень взор от строк – сквозь оконную наледь туманится личико Сосёнкино, и глядит-вперяется-светится взгляд, словно дивная волна морская...   Чуть приоткрылась заиндевевшая створка на самом верху окна, вырвалось оттуда на мороз горячее девичье дыхание, вслед на ним горестные слова вылетели, голосом дрогнувшим оброненные: «Не пустит меня батюшка... Не увидимся больше…».   «Так мы ж – видимся! – задорно моргнул Стёпка, подтянувшись к самой створке, и утешил ласково, - не печалься! Может, ещё простит да выпустит…?». Покачала Сосёнка повязанной платочком головой, грустно выдохнула: «Увезёт меня завтра батюшка. Довольно, говорит, погостили. Дядька Михайла отговаривал сперва, а теперь кивает. Хозяйство на работника осталось без пригляду. Да со мной тут ещё заботы…».   Стёпка помрачнел, уронил голову. А потом головой тряхнул – и опять улыбнулся: «Не кручинься! А ну! – раздумает ехать?! А ну! – метель взыграется?! А ну! уговорить сумеешь?! Поди, поможет Господь?! Просись завтра на литургию остаться! Скажи, напоследок…! помолимся… а там и ещё что придумаем! – и, снизив голос, добавил осторожно, - мне ведь – даже на службе поглядеть на тебя – и то радость…».   Сосёнка порывисто схватилась руками за створку. Из маковых губ вырвалось: «Не хочу уезжать я! Стёпка! Как здорово мы с тобой на санках катались! Как весело с тобой было! Неужто никогда больше не повторится?!». У Стёпки от слов таких внутри захолонуло. Захотелось кинуться куда-нибудь… да хоть куда! Вон - под кнут соседский… авось смилуется… коням под копыта… возьмут вдруг да встанут-упрутся, с места не сдвинутся… слыхал про такое Стёпка… на тех местах потом храмы воздвигали… а Стёпке – всего и надо-то – чтоб девчонку не увозили!   Вместо кнутов и копыт – кинулся Степка всей грудью к ледяной створке, пылким дыханьем обжёг, жаркой речью опалил: «Слышь…? Сосенка зелёная! текучая смола золотая! живица душистая, солнце-цвет! Не увезёт тебя батюшка – вот те слово моё! Сделаю… сотворю чего… чтоб осталась! Вот увидишь!».   И ведь сам верил в тот миг, что сотворит… сделает! И сам… и Сосёнка – тоже поверила! Дрогнуло за тусклой наледью печальное лицо, в глазах искры пробежались, уста взволнованно приоткрылись! Выплеснулся вздох: «Сделаешь?!». И не стала спрашивать – как… поскольку, и так ясно: если человек так обещает – то… сделает! А уж – как? – знает...
 
   6. Снег
 
   Как? – Стёпка всю ночь голову ломал. Всё сено на полатях изъелозил, братьев-сестёр истолкал, жбан воды чрез себя процедил... Смутный, настигший, наконец, сон отвёл ответ. Видения всякие явью мнились.   То чудилось, что заклинило Михайле ворота, замок на них насажен этакий-невиданый, затейливый-загадочный, что никак невозможно отомкнуть его; ворота отворив - лошадей вывести!   То мнилось – из села их - нетути дорог! Все, какие до сей поры были – вдруг ни с того, ни с сего, в одну ночь – крюками закрутились и, выбежав с одной стороны села, забегают с другой...   И уж совсем напоследок, когда скупо забрезжило в оконце – приснилось и вовсе что-то несусветное: вроде, чёрный вран над селом кругами летает и грязными словами ругается вовсе не по-птичьи. Пригляделся Стёпка – э! не вран это никакой, а жених Граженский! Ишь! Разлетался, зверюга! От! Я тебе!   Пустил Стёпка в жениха калёную-перёную стрелу – и сбил его наземь. Грянулся ворон недобитый, дёргается, пробует на крыло стать – не тут-то было! Кинулся Стёпка сверху, придавил животом - хвать! за тощую щею – и с торжеством собрался, было, на Михайлов двор представить: вот, мол, полюбуйся, соседушко, с кем породниться мыслишь! Только не вышло яркого шествия… проснулся Стёпка.   Проснулся – чуть с полатей не рухнул! Рассвело! А ну! уедет Сосёнкин батюшка! Господи! Спаси-помилуй!   Как попало – руки в рукава… тулуп на плечи… ноги в валенки юркнули. С полатей ссыпался – кубарем из избы выкатился. На лету пятернёй патлы расчесал и пригоршней снега умылся. Выбросился за ворота... Ожидал сани впряжённые увидать… лошадку нетерпеливую под дугой… сборы, хлопоты, проводы… а то – и Сосёнку… хоть свидеться на прощанье… не сдержал Стёпка слова – а поверила девчонка! Значит – виноват пред ней… совестно в глаза глянуть – да только всё равно хочется...   Постоял Стёпка в воротах, зенки продирая... Всё никак не мог понять, что ж это за притча такая... Чиста-бела улица, сколько глаз хватает... Сыпет-посыпает её частый снежок... Что налево, что направо, что прямо... Ни саней, ни лошадок… ни следов, ни полозьев... Крепко заперты Михайловы ворота, и налип на них поверху снежный гребень. Снегом полнятся сугробы вокруг, хмарь тусклая с небес нависла. Вчерашний яркий морозный день - влажным, серым сменился, блёклой тучей закрылся... И ничего в нём не ясно... Где – гости-то Михайловские?   Может – и правда – чудо свершилось, и по какой-то причине задержался у братца Сосёнкин батюшка? Передумал, там, занемог… а то – и к обедне уговорили…? Стёпка даже не решался такому счастью поверить. Как же разузнать чего? К Михайле на двор сунуться?   Походил Стёпка вдоль Михайлова забора. Щелей никаких. Двурядный горбыль. На забор цапанулся вскарабкаться – пёс забрехал. Погодя – стукнула дверь, под тяжёлой поступью снег проскрипел, калитка отворилась. В снежной раме её обрисовался сердитый Михайла. Рявкнул свирепо: «Чего под забором шныряешь? Вот я тебе!».   Недосуг было Стёпке пугаться – скорей бы про племяшку Сосёнку спросить! Тут ли они с батюшкой – или не тут? Дерзнул, спросил. С низким поклоном и словом учёным... Даже из псалтири чего-то вкрутил... Глянул Михайло исподлобья, выдыхнул клокочущую струю пара и в угрюмом молчании хлопнул калиткой. Ишь! Знаться не хочет...   Обиделся Стёпка. Не то – чтобы совсем обиделся… не до обид здесь… скулит сердце – а всё остальное по боку... Всё пустое, всё долой да мимо! Одно лишь печёт: невтерпеж! вынь да положь! Сосёнку-девчонку весёлую, синеглазую! И любой ценой узнать про неё надобно!   Принялся Стёпка узнавать. Сунулся к одному, другому, третьему. С дальнего прицелу, осторожно, не напрямую. Сосёнку вопросами не поминал – поминал брата-гостя Михайлова. К родному батюшке окольно подъехал. Братца попытал. К матушке приластился. Всех соседей по очереди обежал. И нарвался под конец на Герашку.   Хотел сперва обойти его. Разбирайся с ним! Свои заботы торопят! А потом подумал-подумал… и подошёл.   Его спросил, не таясь. Чего таиться? Не дурак, поди, Герашка: ещё, вон, нос не выправился...   «Слышь…? Герашка! Увезли Сосёнку – али нет?». Герашка нахмурился, досадливо взгляд в сторону метнулся, сердито дёрнулся рот: «А… с тебя - тоже толку чуть…?». Помолчав, угрюмо добавил: «Думал – хоть ты знаешь... Не устерёг, значит? Чего ж ты? Ворота в ворота…». От слов Герашкиных почувствовал Стёпка такой стыд, такую боль – что, кажется, помереть легче... Чтоб не так душу жгло – через силу бормотнул первое, что в голову пришло: «Ты – чего? – знал, что ехать собрались? Откуда?». – «От чуда-юда!»,- вскинулся Герашка, и опять голова сникла. Потухшим голосом устало обронил: «Вечером батя с Михайлой потолковали… а я рядом прошёлся…».   Ребятки растерянно топтались посередь улицы. Неведение терзало. Но – оно же и вселяло зыбкую надежду. Упрям и строг Михайло. Если что решил – так решил, от своего не отступится. Ежели братец в эту породу – кто ж его уломать сможет? А всё ж...   А – всё же – не было на заре лошадки у ворот! И снег ни в миг усыплет след: какое-никакое время надобно! Герашка пошмыгал носом: «Ладно… если задержались – так сегодня уж в путь не двинутся... Так что – прощевай пока… мне недосуг. Батя на мельницу за помолом посылает. Нынче наш черёд». Герашка сухо кивнул Стёпке и, не оглядываясь, пошагал к своим воротам.   Вскоре ворота раскрылись, и Герашка, почмокивая да понукивая, выехал из них, привстав в санях, запряжённых пегою кобылой. Он с достоинством проследовал мимо истуканом стоящего, а потому изрядно заснеженного Стёпки, и, приостановив лошадь, буднично предложил: «Ну, чего? Садись – подвезу до двора. По пути же…». Стёпка вздрогнул, отряхнулся от снега – и не отказался... Чего, в самом деле, долго помнить…? Ну, побились… ну, случается… может, ещё случится… но сейчас-то – замиренье. А значит – пустое прочь! Забыли и отбросили.   Сани были щедро завалены соломой. Из-за снега. На обратном пути – мешки укрыть. А пока – самим проехаться - любо, дорого, мягко, вольготно. Стёпка прокатился в Герашкиных санях до своих ворот, лениво перекидываясь с ним редкими словами - и бормотнув на прощанье невнятную благодарность, спрыгнул в снег. Оба – и Герашка с саней, и спешившийся Стёпка – внимательно вгляделись в непроницаемые Михайловы окна. Поизучали заснеженные ворота и забор. После чего со вздохом отвели взор. Герашка, не спеша, поскользил дальше, а Стёпка печально ткнулся к себе во двор.   Во дворе батя Гнедка запрягал. Собирались ещё выехать на люди. Второй Святошный день. День хоть и неяркий – зато потеплело. Батюшка тихо-мирно посвистывал, в духе пребываючи. Гнедка похлопывал, оглаживал. Морковину сунул по щедрости в мягкие чёрные губы. Стёпку увидал, мигнул весело: «Ааа… прозевал пирог? Вон, иди… может, даст мать, ежели осталось чего…».   Не по себе Стёпке было – а всё ж про пирог он мимо ушей не пропустил. Только вник в отцовы слова – сразу внутри с голоду засосало. Есть хотелось. Даже шагнул, было, к избе... Даже – в мыслях-то – прямо-таки, укусил пирог за румяный бок! А что? И укусил бы – шагни он шустрей и не задержись на пороге... И тогда бы...   Страшно подумать – что было бы тогда!   Вот ведь как человек устроен... Думает – к печке подсесть, ложкой загрести... И не знает, что – вот уже! в сей миг! - далеко в вышине, в мутном пасмурном небе – горит-разгорается, пронзая тучи - наливается дрожащим светом, мерцает серебряными всполыхами, всё ярче мечет игольчатые лучи - холодная и огромная - ослепительная звезда… Что сверкает она над Божьим миром, не прячась, не таясь, у всех на виду… и нет ей у людей никакого объяснения!   Кинется в смятении народ, на землю попадает… завопит истошно, захрипит сдавлено, взвизгнет очумело… а может, спохватится… вспомнит о промысле Божьим… умилится да взмолится...   Да только не поймёт – что это за знамение такое, и какой сокрыт здесь смысл... Лишь почувствует силу – светлую, тягучую, непрекословную… - какая пронзила Стёпку – едва ненароком глаза поднял.   Поднял глаза – и сердце точно вылетело из груди - стало звёздным лучом. И противиться этому было немыслимо. Только и выжал Стёпка из сдавленного горла: стон – не стон, крик – не крик…: «Батю…». Отец глаза на него испугано вытаращил, растерялся… потом вверх глянул – и обмер…: «Святый Боже!», - и осел в снег.   А Стёпка – не осел. И не упал, и не ослаб вовсе… потому что – понял вдруг: идти ему надобно! Скорей, шустрей идти! Идти – поторапливаться! Да что – поторапливаться?! – бегом бежать! Вот как вчера с горы катались – вот так! лететь! чтоб в ушах свистело! Так – зовёт она! переливается жемчужно, сыплет льдистые искры и тонким, надрывным звоном - зовёт...   Всматриваясь, не отрывая глаз от звезды той небесной – прошептал Стёпка только: «Дозволь, батюшко…». И, более не видя, не слыша ничего – впрыгнул в запряжённые сани, хлестнул Гнедка по атласному крупу – и точно крылья выросли у коня!   Сам порысил Гнедко. Стёпка и не правил. Стёпка на звезду смотрел. Краем глаза видел проносящиеся назад снежные волны полей, стремительно наступающий сизый лес – не зубчатый, как летом, а снегом сглаженный. Над ним! – над лесом стояла в безмолвной вышине острая и колкая, слепящая звезда – и тянула куда-то Стёпку радужно вспыхивающими лучами...   Мелькнули Герашкины сани возле мельницы. Стёпка даже кликать-указывать не стал: и так всем всё видно, и так Герашке ясно – звезда в небе!   По движению саней понял Стёпка про Герашку... Понял – и его! - подхватила и несёт по снегам светлая могучая сила – звезда в небе!   Понял, что оба они – двое парнишек молодых – всё на свете отринув – стремглав летят на белый манящий свет, и нельзя тому возражать, нельзя противиться, потому что – звезда в небе!   Крепче кобылы был Гнедко. Скоро поравнялся с Герашкой Стёпка. Далеко за мельницей, на покатом спуске друг за дружкой на речной лёд скатились. По реке понеслись неистовым скоком. Куда? Зачем? Неважно! Крылья! – у лошадей, у людей… всё прочее – пустое...   Ветер гнал в лицо снежные хлопья, застилая мир вокруг... Сквозное, открытое место! Позёмка вздыбилась, взвилась, веретеном пошла. Засвистела, завизжала! Всё круче и круче забирает... Всё хлёстче сечёт... Всё щедрей валит… Небо тёмное, густое, ни просвета в тучах... Ничего не видать в тучах! Ничего и быть не может - в тучах! Может быть там сейчас – только звезда!   Враз захрапел вырвавшийся вперёд Гнедко. Дёрнуло в сторону. Со скрежетом развернулись полозья. Тряхнуло сани на невесть откуда взявшихся ледяных буграх. Ахнул Стёпка, глаза вылупил… Чудное происходит! Взвизгивают полозья по жёсткой гладкой наледи... А с чего ей быть тут – наледи?! А это - бурун взбунтовался. Противится ж морозу-то! Вот он и взыгрался - так, что в гневном норове – возьми да выплеснись из прежнего своего удела! Возьми – да прокатись поверху льда заснеженного, пронесись клокочущей волной по наезженной санями дороге, по устойчивому пути! Старики рассказывали, случается с ним. Может, раз в сто лет – а случается...   Вот – как раз – и случилось. Нынче. Видать, пред зарёй. Когда мороз с тёплыми струями воздушными ни на жизнь, а насмерть боролись. Побеждают, похоже, ветры полуденные, ан – успел мороз подкузьмить! Подсидел, подшутил над ребятками...   Стёпка-то вывернулся, выправил сани. Сквозь оскаленные зубы провизжал позади летевшему Герашке: «Правей бери!». Но – подвела Герашку пугливая глупая кобыла. Скакнула заполошно, вывернулись сани, лопнули гужи – во всего размаху швырнуло Герашку в обледенелую с зеркально гладкими краями чашу полыньи, намытой буруном. Ужом завился Герашка, вцарапываясь в скользкие ледяные окатыши, распластываясь по наклонной глади, подвывая от ужаса... Тщетно растопыривались-упирались руки-ноги в круто обрывающиеся вниз блестящие края льдины. Не удерживала Герашку ловкость бывалая: проваливался он с каждым мигом всё ниже, ниже… и – оборвался... Купанулась в свинцовую стынь льняная голова без шапки… раз… и другой… тянет вниз тулуп намокающий… руки всё за боковины крутые хватаются... Кабы ни Стёпка – хватай, не хватай...   Стёпка – он не сразу сообразил… заметался, было… но выправился, догадался не в полынью следом кидаться, а к саням, где на самом дне под соломой про запас всегда лежала скрученная крепкая верёвка… привязал её одним концом к кушаку, другим – к хомуту Гнедкову, вывернул оглоблю из саней – и с оглоблей наперевес скользнул к купели бурунной.   Не подвела добрая оглобля – чётко легла на высокие бугры намытого льда по обе стороны чаши. Над самой полыньёй хлопнулся Стёпка животом на оглоблю, вцепился в неё одной рукой – а другой потянулся изо всей мочи. И дотянулся: ухватил Герашку за льняные патлы... Герашка не прозевал – изловчившись, впился стылыми пальцами в Стёпкину руку. Стёпка тут же за руку его перехватил – и, что было голосу, Гнедку гаркнул: «Нооо!!!». Послушался славный коняга… потянул Стёпку – всего, как есть: растопырившегося над чашей, упирающегося в оглоблю грудью, в край ледянины ногами. Потянул Стёпку – Стёпка Герашку – а Герашка… Герашка одной-то рукой – правильно! в Стёпкину руку вцепился, из последних сил не отпускает… а вот другой рукой – как ухватился со страху за что-то в глубине - так и держит...   Старается Гнедко, орёт на него Стёпка, тащит Герашку… и чувствует – совсем сомлел парень… уж больно неловок… куль кулём… карабкается на оглоблю животом… а рукой себе не поможет… внизу, в глубине чаши рука… неживая, вроде...   Но – тянет здоровый конь! Выполз Стёпка на ровное место, откуда вниз не съедешь. Сам упёрся – сильней стал дружка подтягивать. И вытянул вслед за собой Герашку – за одну руку. А другой рукой, застывшими пальцами, впился Герашка в толстую чёрную вервь с красным переплётом, с красным же мокрым лоскутом на конце. Стёпка не сразу и понял, что это...   А потом – понял...   Ахнув, рванулся назад, к полынье. Вспомнил: привязан за кушак – Гнедку заорал: «Сдай назад!». Эх! Наградил Господь справной лошадью! Потому как – если б не Гнедко... И второй раз выручил, дружище! Вдругорядь вытащил Стёпку из коварной ледяной чаши... И Стёпку вытащил - и Сосенку.
 
   7. Цветы
 
   То, что Сосенка ещё живая – ребятки поняли, когда на оглоблю её подтянули животом поперёк. Пошла выхлёстывать изнутри вода. Вперемежку с водой - хрипом дыхание прорезалось. И с хрипом этим разжался слегка кулак, стиснувший Стёпкино сердце, лишь увидал он - схватившийся за оглоблю, напрягшийся над глубиной - Сосёнкину голову в знакомом цветастом платке, вытянутую за косу из-подо льда. Она колыхалась, как поплавок, и личико, и открытые глаза были похожи на голубовато-прозрачные наледи вокруг огромной воронки водокрутова логова...   Из того логова доставал Сосёнку Стёпка – как куклу тряпичную: неподвижную, потустороннюю… не так, как Герашку прыткого.   Герашка – едва в себя пришёл – сразу живчиком закрутился. Вместе со Стёпкой они Сосёнку из полыньи извлёкли. Бегом поймали кобылу – и в сани Стёпкины её – Гнедку в пристяжные. Стёпка - что было сил - кнутом щёлкнул, свистнул. Понеслись сани. Уже в санях Стёпка с Герашкой из Сосёнки остатнюю воду выжали. Потрудились: и Сосёнку растирая, и Сосёнкину алую шубку выкручивая - воду из неё, из шубки - сколько удалось – прямо на девке! И щедро соломы под неё понапихали. Тут же Герашка, сбросив свой тулуп - ногами потоптал его – и, попоной и соломой обмотавшись, на себя опять надел. Стёпка завалил обоих оставшейся соломой и сам к ним прижался: не намного – а всё будет им теплее.   Сосёнка постепенно очнулась… смутно взглянула на летящие белые берега, на хрипящих бешеных лошадей... Как только глаза опять синими стали и осмысленными – посмотрела жалобно на ребят… то на Стёпку, то на Герашку... Ребятки глаза и отвели. Сосёнка сдавленно хрюкнула – и заревела. Тут у Стёпки отлегло на душе. Раз ревёт – значит, жива.   Сосёнку не успокаивали. Пусть ревёт. Это доброе дело – когда дочка по отцу голосит. Реви громче! И теплее станет, и воды поуменьшится.   Ревела девка до самого села. До Стёпкиной избы. До Михайловых ворот. Загремел Стёпка сходу Михайле в ворота: «Беда, дядько Михайло!», а сани завернул сходу в свои, родные... Где там ждать, пока Михайло откроет?! Скорей в тепло! Скорей согреть! Подхватили ребятки с двух сторон Сосёнку, на крыльцо вбежали, сквозь сени пролетели – в избу ввалились. Матушка ахнула, обернувшись... Тут же батюшка пришёлся – только руки растопырил... «Спаси, батюшка! Помоги, матушка! – с разбегу выпалил Стёпка, - Михайлов брат в полынье потоп!».   Батюшка тут сразу встряхнулся, быстро в дело вник. Поспрашал Стёпку коротко. Уразумел, как, что... В двери выскочил – мужиков поднимать. А матушка – скорей сестриц Стёпкиных со двора кликнула - приказала баню топить... А сама в печку дров подкинула, заставила Герашку с Сосёнкой мокрое сбросить. Для чего Сосёнку за печку отвела. Тут же давай девку салом тереть. А Стёпка Герашку. Потом обоих укутали в овчину, да в холстину, да на печку уложили (одного - головой влево, другого – вправо), да рухлядью завалили, да молока горячего, благо к случаю оказалось, налили. Да квашни матушка тут же на сковороду шмякнула. Быстро блин за блином давай выкидывать. И Сосёнке. И Герашке. И Стёпке.   И – ничего. Обошлось. Ну, не совсем, конечно, всё гладко сошло. Не сразу выправилось. И пластом потом полежал Герашка. И в жару ещё пометалась Сосёнка. Но – жива! Вот что чудо-то! Жива осталась! Бог миловал!   Тогда, едва привезли её ребятки, батюшка Стёпкин и выбежавший на Стёпкин стук Михайла мужиков кликнули, багры взяли, верёвок да шестов подлинней... Дотемна всё полынью бередили... А – только – впустую. Видно, течением утащило Сосёнкиного отца. Может, голову ударил...   Уж потом – как ожила и отплакалась Сосёнка – рассказала она, почему рано батюшка уехал, да поздно приехал. Почему в заверть попал аккурат пред тем, как Герашка туда же ухнулся. Затемно ещё собрался Сосёнкин батюшка. С братом простился – и слушать ничего не стал. А уж как Михайла его уговаривал, мол, не зги не видать, и снегопад ещё... Крепко тогда Михайла на ребят рассердился. Из-за прыткости их молодецкой, братец, с которым столько не видались, не загостился. Со двора торопится, в мозглую ночь лошадь гонит. Что и говорить – рановато тронулся брат. А только - не сразу. Всё, говорит, устроил я, как задумывал: и службу отстоял, и причастился, и родню повидал, а только не успел навестить на сельском нашем кладбище стариков-родителей покойных, да пять лет назад умершую красавицу-жену любимую, Сосёнкину матушку. А без этого, сказал, отсель я не уеду – хоть заодно, хоть по пути, хоть сделав крюк – а наведаюсь. Так и сделал. Завернули батюшка с дочкой на кладбище. Пока среди снега занесённые могилки отыскали, пока помянули, пока помолились, погрустили, поплакали... Батюшка, над холмиком матушки Сосёнкиной, постоял, понурясь – да и выдохни вдруг: «Жди, Алёна!». И чего сказал? Это он часто, временами, говаривал... Как найдёт тоска – так он и обронит порой… этак вот… жди, мол… а то ещё жарчей: скорей бы свидеться! Батюшка – он с тех самых пор – как матушку схоронил – и весел-то толком не был... И тут тоже... Уж рассвело… и ехать пора… уж даже дочка за рукав тянет – а он – всё нейдёт… всё не оторвётся… от могилы не отходит… когда ещё, говорит, другой раз окажемся...   Когда всё ж тронулись – путь не в путь был. И снег повалил чаще… и поторапливаться следовало… и батюшка – вроде как не отошёл… при матушке остался... И вожжи в руках невпопад, и санный ход неровен... А потом что было – Сосёнка и не поняла толком... Как в полынье барахталась – точно память обрубило. Было… было что-то… а – словно смазало сознание. Как во сне. Вишь, как бывает...   Михайлова семья – уж как Стёпкину благодарила! – а Сосёнку к себе забрала. Сразу из бани. А Герашку - свои. Оттуда же. Жалко было Стёпке Сосёнку отпускать. Но – понимал: Михайла девке дядя родной, погибшего отца брат, у них и горе общее, а он-то, Стёпка – никто ей, и негоже ему на чужое замахиваться. Отпустил он Сосёнку, и до самых ворот проводил её с дядей, и у самых ворот постоял ещё. Потоптался, попереминался, не спеша. И ещё подумал, что вот, мол… и потеря великая, и горе нешуточное, и жаль Сосёнку, что теперь без батюшки да без матушки, совсем сиротка... Всё было у Стёпки: и сочувствие, и понимание, и помочь желание. А вот тревоги - не было. Сердце согревала блеснувшая Стёпке в это утро небесная звезда. И от звезды той – Стёпка верил… да нет! просто – знал! что всё на этом свете сложится - и у него, и у всех людей на свете – так, как должно... Глянула звезда на мир – и так тому и быть!   В суете приключившейся – про звезду вроде как забыли... А потом, оказалось – видели её многие. И мужики у церкви. И мальчишки на горке. И бабы у колодца. И дьякон церковный. И священник. Все на ту звезду дивовались. А только не всем она звездою мнилась. Потому как – на том сошлись - что не по грехам им, людинам, знаки небесные. То отблеском солнца её считали. То сияньем полуночным, редкостным в сих местах явлением. А то и – маревом обманным, чудным наваждением. Отец – и тот усомнился, была ль она – звезда? И только Стёпка с Герашкой знали наверняка – что звезда та – зажглась на небе великою Божьей милостью, и что было ей в мире земном назначение и важное, и весомое… а вот что за назначение, что за смысл сокрытый – не людского ума дело. Людскому уму – и того хватит – что красивую и славную девчонку Сосёнку из смерти выхватили, в закрут омуту не пустили.   Брата Михайлова по весне нашли, как река вскрылась. На версту по течению ушёл и в корягах застрял. Душу его христианскую зимою отпели, а тело теперь погребли. И домовину сколотили добротную, и литию отслужили усердную, и упокоили - рядом с родителями да любезною сердцу супругою.   А дальше – жизнь пошла, как шла. И Пасха пришла. И Троица. И луга расцвели. И леса зелёным пухом оделись. И Сосенка – опять улыбаться стала.   Ходил Стёпка лесами-лугами, рвал Сосёнке цветы медвяные. И Герашка – рвал. И по цветам этим – никогда Стёпка с Герашкой не спорили. Для всех солнце светит. И медвяных цветов всем хватит. Не в человеческой воле – солнце-цветы делить. На то есть воля Божья, звезда небесная – которая где-то там, очам невидима – глядит с высоты и ладит пути земные. И направляет – кого куда следует.   Девчонка Сосёнка жить при дяде осталась. С дядей на Запольный хутор съездили, хозяйство обустроили, чтоб убытка не было. Это приданное девкино посчиталось. Михайло – мужик умный, пропасть добру не даст. Хотели жениху сообщить, послать... А только – кто того жениха знает? Сосёнка – и та не знает. И Михайле – недосуг было брата расспросить. Где там, в землях Граженских – жених девицы Сосаны обретается? От жениха того – ни слуху, ни духу. Жениху тому – батюшка слово давал. Девка не давала. Михайло – тем паче. Подождали – да и забыли...   Чем кончилось? Да – поди – неплохо... Жизнь – она нескончаема. Она чудес полна. Мудро Господь жизнь земную учредил – что и смертей, и горестей в ней довольно – а она всё людям в радость. И никто добром расстаться с ней не спешит. И каждый час, каждый миг – плещет нежными и трепетными крылами в этой жизни светлая надежда. И восходит порой над смёрзшейся стылой землёю во мглистом мареве снеговых туч ослепительно яркая, влекущая сердце звезда. Она иль нет – зажглась когда-то в Вифлееме – и принесла спасенье и надежду, Благую Весть – усомнившимся, отчаявшимся людям?   Может, и другая. Не суть важно. Знает Стёпка только одно: раз зажегшись – звезда не гаснет! Нет! Так и блистает в небе! Так и влечёт сердца! Как влекла – когда-то, во времена давние, библейские – сердца простодушных пастухов! Раньше – чем сердца мудрецов! И с тех пор светит она над миром. Только – разве что людям – не видна. Потому что – чего ж так-то глядеть? Глаза проглядишь! Душу попусту измучаешь! Ты гляди – чтобы сердце из груди рвалось! Чтобы – крылья вырастали у резвых коней! Чтобы – не спрашивая, не думая, сразу – устремиться вслед за ней, позабыв всё на свете! А уж что да как – тому Господь устроитель!   Так думал Стёпка. И Герашка – был с ним согласен...
 
 
 
 
 



   

© Copyright: Татьяна Стрекалова, 2017

Регистрационный номер №0370111

от 6 января 2017

[Скрыть] Регистрационный номер 0370111 выдан для произведения:
 
   1. Саночки
 
   И затейливо же Господь белый свет устроил... Расстелил насколько глаз хватает равнину без конца, без края... Холмами её вздыбил гребнистыми, логами изрыл болотистыми, с ручьями-протоками, осокой-травой... Там-сям леса разбросал: ельник густой-влажный, сосняк сухой да жаркий, берёзу-ольху всякую, липу медвяную, лещину лупастую... Птиц весёлых пустил летать по лесу, гнёзда вить да щебеты сыпать. Посредь равнины из конца в конец - точно мастер-богомаз умелый – провёл кистью певучей полную гибкую линию – река получилась. Яркая синяя река в ясный день – вся в золоте нив. Ну, василёк во ржи! Сыпанул Господь из щедрого лукошка – и пошли цветы лазоревы по лугам, разнотравье душистое, земляника-черника оврагами, брусника-малина полянами, грибная поросль крепкая во сыром бору.   Родился Стёпка на свет, раскрыл глаза свои глупые – и обомлел! До чего ж хорошо-то! Жить и жить бы... По лугам коровки ходят, помыкивают, по полям пшеница зреет-наливается. Лошадки на закате воду пьют, в речке отражаются. Рябит речка – и лошадки в воде искрой частой, мелкой крошкой рассыпаются.   Это летом. А зимой – другая жизнь. Зимой завалит село снегом по крыши, по венцы. Не высунешься. Высунуться – дорогу тори. Это Стёпка от младенчества понял. Тори себе. Что проторишь – то твоё. Замёрз – хворосту принеси, дров поколи. Молочка – коровку обиходь. Хлебца – пашенку вспаши-засей. Уж так Господь людям учредил. А значит – не спорь. Потому как за жизнь эту - в цветах-ягодах, дождях-радугах – за неё ж потрудиться надо...   Вот подрос Стёпка. И тогда великое дело в жизни его свершилось! Небось, думаете – царства жезл вручили? Неет! Выше бери! Штаны ему справили. От! была радость! – в штанах-то... До штанов – кто он? Мелюзга голопузая! Братнина рубашка зад прикрывает. А то – и не прикрывает... Летом – босиком, зимой – на босу ногу валенки, тулупишко братов, да и шапка – с него... А как в штанах стал – всяк видит: добрый молодец! И валенки – свои, и тулуп по росту, и шапка впору. Потому как в плечах сажень, и сам – до матицы.   За одно лето таким стал. Ещё когда вешний снег начинал таять, на всех снизу вверх глядел, голову всё задирал. А как на Покров посыпался новый, крупа первая – оглянулся на народ – только шапки увидал, и голова сама собой книзу склонилась. Так-то. Кланяться будешь чаще!   Рост – он не на гордость даётся, а во смирение. Это мелочь петушится-хорохорится, о себе заявляет, а ну, как по малому росту не заметят. А со Стёпкиного росту чего о себе заявлять? И так не обойдут. С ростом таким – к людям склонись. Почтительней будь. Стёпка это сразу и понял. К добрым людям, к отцу-матушке – всегда шапку снявши и с поклоном. А уж в церковь Божью – тут - что и говорить...   Вот только хороводы эти, что после Пасхи на Светлой седмице завелись… вот там шапки он не снимал: силы своей не чувствовал. Свивала его тогда чужая, вражья сила – по рукам, по ногам, тревожила-пугала, и не было на неё управы никакой. Венками цветочными кружились те хороводы. По улицам плелись, за околицу выплёскивались, по лугам плыли, холмы обтекали. И цветы в тех венках кровь разжигали, сна лишали.   Оттого Стёпка с цветами теми заносчив был. Глядел гордо, как бы нехотя. Стоял небрежно, приосанившись. Лихо шапку заламывал. Важно ус ржаной покручивал. Пошли усы к тому лету.   Лето всё боролся Стёпка с вражьей силой и к осени вроде бы даже одолел её - с Божьей помощью-то! Помогает Бог! Вот сила та змеёй лукавой внутри у Стёпки раскручивается, а Стёпка, уж приноровившись – раз! – и в узел её завязал. Сила тогда тучей налетает, молниями гвоздит, ливнем хлещет, куда и деваться? А Стёпка - что есть духу, бегом – под крышу! дверь прижмёт - да и подвалит чем. А уж если злая мощь прёт медведем рычащим, топором её Стёпка встречает. Заступом, цепом, косой, вилами. Что к месту придётся. Силы Стёпке не занимать. Горит в руках работа. И пашня пашется. И хлеб сеется. И родные довольны: в стать вошёл парень.   И верно – в самую стать. Даже на хоровод поглядывать стал уверенно. Стоит себе степенно, глядит понимающе, с уважением. Усмешечка – так – лёгонькая, всего ничего... Совсем без усмешки-то – тоже нельзя... Красота ж вешняя!  
     Только вешняя эта красота сыграла со Стёпкой злую шутку. Аккурат к Рождеству. Совсем уж примирился с красотой Стёпка. Перестал бояться да шарахаться. Распрямил спокойно плечи. Да, видать, где-то загордился. Она и подсидела.  
Зима началась в тот год не пойми как: то снег, то дождь; то приморозит, то развезёт. И только на Спиридона лёг надёжный санный путь. И снег повалил – не продохнуть!   Как будто всё, что до того удерживалось и приберегалось, разом на землю вывалилось. За одну ночь сугробы по окна выросли. За неделю – до крыши. Ветер греблёной волной уложил. На воротах кокошники кипенные налипли, под воротами гроздья жемчуга повисли. А снег всё сыпет-подсыпает. Летят пушинки белые – в запуски играют! Как девчонки смешливые, толкаются, слепляются, в хороводы скручиваются – аж похохатывают! Весело им, понимаешь, Божий мир до краёв наполнять!  
Но к Рождеству дороги укатались, стали ровные, плотные и гладкие. Опасались в селе, со снежным заносом не справятся – справились! Стёпка и не удивился. А как же иначе? К празднику-то? Бог-то – помогает же!  
Дороги крепкие стали, стала и река, как литая. В одном месте только река чудила. Испокон веку так. При впадении в неё малого притока. Омут-заверть там крутится. Не хочет под лёд. Бунтует. Люди его знают, обходят, с норовистым водокрутом не связываются. А так – вся река надёжная. И дорога по ней – тоже надёжная.   Вот по этой по дороге-то – прикатили саночки.
Ничего особенного саночки. Как все прочие. Лёгкие, выписные, ладно сбитые. 
 Подоспели саночки в самый канун. В канун из окрестных деревень, с дальних хуторов люди съезжались. Тот к свату, тот к брату, тот к куму. Прибудут засветло - и погостить-повидаться, и благостную службу отстоять-потрудиться.   Последний день пребывали люди в посте, – и в каком посте! Сугубом! Наиголоднейшем. Видно, с голоду со Стёпкой это и случилось.  
Голод здорово изнутри свербел. С утра-то Стёпка его вовсе даже не замечал, да и работы много было. Напоследок разбрасывали её, работу. Второпях да впопыхах: побольше бы успеть до звезды. А как обеденное время подошло – вот тут Стёпку пробрало! Нутро жгутом аж закручивалось! Выло и стонало!   От стонов-воев тех голова у Стёпки кружилась, и звон в ней стоял, так что искры в глазах дрожали, а дрожь в руках искрила. А там и ноги чего-то заплетаться пошли... А поблажек никаких – вымахал парень, не прежняя ж пустельга! Сам никогда бы поблажки не допустил: если уж себе поблажку, то - что с младшеньких спрашивать? А их – вон, сколько за ним следом – мал-мала-меньше – до самых голопузых. Голопузым-то – им хлебца, конечно. Брюквы томлённой, луку печёного, гороху пареного. С них что взять? А какие постарше – с тех уж спрос. Умей терпеть.  
И терпели. Ну, разве что самую малость, как брюхо подведёт – червячка заморят, что б не кусался. Ну, ладно – по младости. Так Стёпка-то – он второй брат за старшим. А старшего – женят после Крещенья. Мужик.   Солнце к закату спускалось, когда Стёпка дровни из лесу пригнал, Гнедка домой привёл. Последний раз потрудился Гнедко – и хватит! Пускай отдыхает, праздник встречает. Трудяга-коняга! На все Святки дровами хозяев обеспечил. Тепло да весело дома будет! Пироги будет мать печь что ни день! Щей мясных наварит!   Оно конечно – тепло людям достанется, Гнедку его не положено. Ему в конюшне сена мягкого да попоны рыхлой хватит. Не балуют зверину-скотину. Так уж заведено.   Да Гнедко - всё одно - доволен. Вон как головой-то крутанул – чует дом! Сейчас возьмёт его Стёпка под уздцы, на двор заведёт, разнуздает, из избы воды ему принесёт, стоялой, не ледяной. Завтра девки лент ему в гриву наплетут, дугу разукрасят, бубенцами увесят: катанье-гулянье пойдёт. Распотешится люд - чай забор не снесут! Чего не погулять, не порадоваться? Не бедные! Умеем работать – умеем гулять!   Цельный день сегодня сёстры избу мыли-убирали. Образа к Рождеству до блеска начищали. Полотенцами шитыми увешивали. Званным-почётным гостем в избу праздник идёт! Ох, ждут его! Заждались!   Весело-размашисто Стёпка ворота распахнул, похлопал Гнедка по крепкому крупу – что ж, мол, заходи, друг! Конь – он и есть друг, хоть и скотина!   Гнедку нечего указывать – сам знает. Завёл его Стёпка во двор, потом вернулся – ворота закрыть – и застыл ошарашено...   Потому как, тут - эти самые саночки и подъехали. Как ни в чём не бывало. К соседним воротам. К Михайловой избе.   Остановились. Откинулся полог. Слез с саней осанистый мужик в долгополой крытой шубе. Важно к воротам двинулся. Заколотил в них кнутовищем. Гаркнул мощным басом: «Принимай гостей, хозяин!»   Вслед за степенным мужиком спустилась с саней куколка закутанная. Нарядная, весёлая, яркая такая куколка. Вся в красном-жёлтом-зелёном. Голова цветастым платком покрыта. А личика не видать. По самые глаза – от морозу - укрыто личико белым мягким пуховым платком. Глаза одни лупятся. Во всю ширь распахнутые, огромные – из ресниц из чёрных, из-под бровей гнутых - синим светом горят. Вот как летом небушко в жаркий полдень. Как лён-ленок, цвет-василёк! Слыхал Стёпка, на свете лазурь-камень водится, и синей того камня нет ничего! А вот, есть - оказывается... 
 Зажёгся тот лазурь-камень между белым платочком пуховым да наголовным цветным, просверкал сквозь завесу снежную - да на Стёпку и уставился. На мгновение одно. И тут же в сторону сиганул и вниз упал. Вот и всё. Спрятался – и нет.  
Стёпка стоит об одну сторону улицы, куколка – о другую. А между ними – снег себе сыплет. Сыплет и сыплет. Чего хочешь тут – то и делай...  
Ну… чего делать…? Уронил Стёпка рукавицу в снег, открыл рот – да и… слово произнёс.   А на что ж человеку слово? Вот оно – к делу пришлось. Трепетное, робкое, короткое слово получилось: «Кто такая? Откуда?». Камень-лазурь вновь сквозь снег чиркнул. Поднялась рукавичка белая, отодвинула белый платок, белое чистое личико открыла. По обе стороны личика – ал-закат пылает; посерёдке, пониже где – маков бутон рдеет. Краше ничего и никогда Стёпка не видел.  
Чуть приоткрыл мак-бутон один лепесток и проронил слово в ответ – и тоже робкое, короткое - а точно колокольчик тренькнул: «С Запольного хутора, к дяде Михайле приехали…».   «Далёко…»,- подумалось Стёпке, и грустно стало. Уедет – и не увидишь больше. Тут и сам дядя Михайло вышел. Такой же, как брат – огромный, важный. С грохотом ворота отворил – и сразу руки обниматься растопырились. Из пегой косматой бороды блеснула широкая улыбка. Забасил радостно: «Ну, наконец, пожаловал, братец родный! Заждались тебя, сколько не был-то! Уважил-утешил, не забыл! Ну, входи, не стой! Жена! Обустрой!- это он, обернувшись, крикнул; и опять к брату, теперь уж – на куколку кивнув, - а это кого ж? дочку привёз? этак выросла?! Мать вылитая!».   Ненароком заметил Стёпка – от последних слов - словно вдруг плечами опал брат Михайлов. На миг один - точно ростом уменьшился – этак сникла голова. А потом – ничего. Приосанился, с довольным видом навстречу шагнул - радушно распахнулись объятья.   Пообнимались басовитые братья и радостно в избу двинулись. Ну, и куколка с ними, понятно... Не за воротами же ей стоять. Опустила голову, краем глаза метнула на Стёпку синюю искру - и совсем отвернулась.   Пошла себе неторопливо. Пока дядька ворота закрывал, всё видна была - в алой крытой шубке разузоренной, платком повязанная – по белому полю цветы: розаны пунцовые, ярко-жёлтые лютики, васильки голубые – а вокруг, враскид – папорот-цвет – зелень-трава... Пока совсем ворота не закрылись – всё стоял Стёпка да глядел вслед.
 
   2. Белая лилия
 
   Так и стоял бы. Да пинка заработал. А следом и затрещины. Вышел – гневен, скор на расправу – родный батюшка. Отходил по высшему чину.   И было, за что. Гнедко! – так и остался посередь двора – нераспряженным! Непоен, некормлен, неубран! А лошадь – она хоть и здоровая тварь, крепкая, грубая – а нежная! Ей – уход-внимание требуется!  
Одно и спасло Стёпку от самых крутых мер – Праздник грядущий. Праздник-то – кто ж его кому испортит?! Кто грех на душу возьмёт? Махнул батя в сердцах рукой – да и простил.   
Заторопился Стёпка, закрутился туда-сюда - ушибленное потёреть некогда! Надо и Гнедка напоить, и остатнюю работу справить, да и куколку не упустить! А ну как зазвонит к вечерне колокол, а Стёпка не успеет… не перехватит её по дороге к церкви… не пойдёт в стороне да рядом, заглядывая в белое личико… не отпинает прочих ребяток, кто приступить посмеет?! «Только посмейте!», - Стёпка аж задохнулся. И сразу вспомнился вечный супротивник – Герашка, дядьки Пафнутия сынок.   Задиристый-зубастый, гордячий-горластый – не давал Герашка спуску Стёпке. И Стёпка ему не давал. Так и остались оба – с малых лет до сей поры – друг другом не обломлены, не спущены. А значит – на равных.   Вспомнил Стёпка про Герашку – засопел в гневе. Лицо покраснело, и глаза зло сощурились. Даже про Рождество на минуту забыл – вот как рассердился! Но всё же, спохватившись, образумился: не дело – к празднику злые глаза щурить да сопеть, как кабан.   Это верно – не дело. Но поспешить, всё же, следует. И завертелся Стёпка бойко да справно! Загорелась, закипела в руках работа. Быстро-ловко всё устроил. Раньше всех!   Так что осталось время и умыться, и обрядиться - и гребешок патлы соломенные расчесал - ровно, на обе стороны.   И когда вышла со двора Михайлы нарядная куколка с отцом да с дядиным семейством, Стёпка её давно у ворот ждал-выглядывал. Куколка его тоже заметила. Синий взгляд замер - и тут же в сторону. 
 Полоснул синий взгляд Стёпку наискось – и почувствовал Стёпка, что стал теперь самым счастливым и весёлым парнишкой во всём селе. Засвистало-запело внутри на все лады! Удаль охватила лихая-бесшабашная, так что вздумай кто на борьбу вызвать или задеть сгоряча – разметал бы Стёпка любого противника с лёгкостью, с какою былинку скашивают, крапиву срубают!   Вот какой стал Стёпка молодец! И плечами повёл... И голова независимо вскинулась... Куколка – взглянет – сразу и видит: молодец Стёпка!  
Так и шли до самой церкви. Нет-нет – а всё друг на друга посматривали: и Стёпка молодец, и куколка краля, краше прежнего, и платок нарядней-ярче-новей, и щёки алей, и глаза синей, и толстая коса вослед по снегу стелется. Алая лента вплетена, шитый косник играючи поблескивает. Чёрной тугой змеёй вьётся коса. Ни у одной девки Стёпка такой не видывал – а уж на что разглядывать горазд!  
Кабы Стёпка меньше на куколку таращился – углядел бы Герашку Пафнутьева. Как Герашка тот - лупалы пялит на девку.
Не те наглые смелые, с какими он на стенку биться выходит, а другие… робкие… тоскливые… какими волк затравленный на огонь глядит… глядит – и смерть свою чует. Такому волку терять нечего. Такой волк и оттуда… из смерти… успеет зубами ухватить.   Да… совсем ни к месту пришёлся Герашка… и со счетов его не сбросишь. Другие ребята – и хлопот никаких, а этот... Когда Стёпка заметил его, у самой уж церкви, на крыльцо поднимаясь – ох, прижало да засосало внутри! Никакой соченьников голод в сравненье нейдёт! Десять сочельников подряд перенёс бы, лишь бы Герашка этот о другую сторону дружно ступающего Михайлова семейства не тащился вслед, не глядел на куколку, как побитый!   И вот ведь занятно... Сколько раз уж дрался с ним Стёпка! Сколько раз колотили друг друга, в кровь расшибали, вслякоть размазывали – а всё равно – и с расквашенным носом, и с намятыми боками – побитым Герашка не был! Нет! Не сдавался! Всё заносился-задирался-хорохорился! Выдерживал Стёпкин натиск! А тут – по левую сторону паперти, где куколка красными нарядными сапожками прошлась – обломало его... Побитый! Как есть – побитый стоит... 
 Пригляделся к нему Стёпка. Уразумел, что к чему. И тут же отмёл прочь: не до него... Свои дела бы не упустить: куколка идёт, не ждёт… уж и в главный придел, облаками-ангелами по своду расписанный... Народу вокруг колышется! Не протолкнёшься потом!   Стёпка – протолкнулся. Не таков был, чтоб отстать. В сторонке, позади куколки притулился. Незаметнее – в тени чтоб... Отцу с дядькой глаза не мозолить.   В приделе куколка согрелась. Вдоль пушистой белой оторочки пробежались проворные пальчики - и шубка распахнута, с головы цветной платок на плечи сброшен. Под тёплым-цветным – второй. Тонкого шёлка, белоснежный. И повязан платок на узорный ободок. Впереди – полукругом с мысиком возвышается, яркими бусами расшитый, искусно-причудливо... А руки тонкие… пальцы длинные, ловкие... Сразу видать: рукодельница.
  Поглядела вокруг куколка – поняла, где что; что к чему. На людей заоборачивалась. Понял Стёпка – свечку хочет спросить. Дядька Михайло, вон, уж назад продвигается, несёт в кулаке зажатую вязку толстых, богатых свечей. А Стёпка – ловчей-проворней. У него свечки - давно в руках. И к куколке он ближе. Подъюлил, подкрутился – как бы невзначай, с улыбкой на ладони протянул: бери, мол. Как душа велит. Хошь – одну, хошь – все!   Куколка взглянула озадачено. Поморгала глазами. И, осторожно улыбнувшись, взяла половину. Как велела душа. Как Стёпка и загадал. Потому как ему, Стёпке, душа так подсказывала: раз половина, значит всё у них пополам будет. «Тебя как звать-то?», - спросил едва слышно. Куколка быстро, не взглянув, украдкой - шепнула в ответ: «А Сосёнка…». – «Чего..?»,- оторопел Стёпка, и пятерня сама собой, ненароком, - чёсаные волоса взъерошила. Торчком встали. Куколка глянула – да и прыснула. Но – по-доброму. Это Стёпка понял. В недоумении вихры пригладил. Только всё в голове вертелось: «Это что ж за имя-то такое? Что-то не встречал в святцах ни сосенок, ни ёлочек…».   Так всю службу и простоял растерянно. И когда желающие к исповеди потекли – пошёл со всеми. Хорошее дело – напоследок, пред праздником покаяться-причаститься, в чистоте Рождество встретить. Да и – куколка… Сосёнка-то эта… тоже туда же – а с ней рядом постоять тянет. Как же, интересно, батюшка грехи ей отпускать станет, Сосёнке-то? Что ж это за святая - из сосен-то которая? Ох, любопытно!   Только не такое дело - исповедь, чтоб там узнать чего можно. Как приблизились к аналою, глаз не спускал Стёпка с Сосенки. И уши всё напрягал. И шею вытягивал. А только – ничего-то не слышно. Подошла девица к батюшке тихонько-скромненько, личико долу опустимши, пошелестела слегка невнятно – и накрыли её епитрахилью. Вот и вся недолга.   А у Стёпки – и без куколки заморочки имеются. Не дай бог куколке про них узнать! Отошла бы поскорей, что ли... Господи! Ведь сейчас каяться предстоит! Ох, срам! Как же это проговорить-то всё? Ох! И зачем только…?   Вспомнил Стёпка – и сразу вспотел - красный, точно из бани выскочил... Ох, бани эти! Верно говорят – нечистое место! Тело моет – душу мажет... Ой… всё ближе… одного пропустил… другого… больше уж не выходит… в спину толкают… неужто сейчас… так-то прямо…?   «Ну…, - батюшка внимательно всмотрелся в лицо ему, позвал настойчивей… да по имени, - чего стоишь, Степан? Иди уж…».   Стёпка испуганно голову в плечи втянул, глаза заметались. Согнувшись, к аналою подошёл, к самому кресту склонился. Батюшка взглянул строго. Голос обыденный – и спокойный: «Всяк ни без греха. Кайся – чем грешен?». Стёпка, страшась, с малого начал: и молитвы пропускал, и отца гневил, и озорное помышлял... «Ещё что?», - всякий раз спрашивал священник. Стёпке уж и не вспоминается ничего, а всё о главном молчит - мямлит пустое... А народ стоит-ждёт, переминается. И дошло тут до Стёпки: вот он время тут тянет, батюшку стыдится, а куколка, Сосёнка-то эта, поди, глядит со стороны и думает, мол, ну, нагрешил парень! Дольше всех у аналоя!   Перепугался Стёпка и наспех, заполошно, торопливо всё и высказал: так и так, мол, возле бани ненароком задержался, когда бабы парились. Идти да идти бы, не оглядываясь... Так нет же! Согрешил, глянул. Да ещё схоронился, чтоб не заметили. Как выскочила одна, плюхнулась в снег – тут же и оскоромился. И бес потом всю ночь приступал. Тьфу!   Священник выслушал. Помолчав, спросил: «Это зачем же тебе понадобилось?». - «А - любопытно…», - признался Стёпка. Батюшка покачал головой: «Любопытство праотца сгубило. Чего тебе мимо не шлось? Душа на грех – как муха на дерьмо... Вот и попался! Окорячил тебя бес. Спасаться надо! Кайся да поклоны клади! Каждодневно, до Крещения, по десять земных поклонов. Потом на исповедь придёшь. А сейчас причастись! Бог поможет!».   У Стёпки на сердце отлегло. Сразу хорошо, спокойно стало. «Ох, отработаю!- с пылом решил он,- ни дня не пропущу – лишь бы Господь простил!». Повеселел Стёпка. Крест-Евангелие устами тронул – и в сторону. Глаза опасливо на куколку скосились.   Куколка в стороне возле отца с дядей – лоб крестя, в пояс кланяется. Смотрит на Царские врата, а краем глаза, осторожно да урывками – на Степку. Вот вроде строгая вся, а как будто из одних улыбок состоит! Стёпка и разулыбался... Стоит в храме – и никак улыбку с лица не стереть. Спохватится, приструнит себя, серьёзность напустит – а губы удержаться не могут – так и расползаются в обе стороны... И в голове, сквозь розовый туман – счастье щёлкает!   А чего ему щёлкать-то? Чего ему, Стёпке, улыбаться? Отгудят колокола, отзвонят праздники, отгуляет честнОй народ – запряжёт Михайлов брат лошадок, подсадит дочку в сани – и прощай, Сосенка… как доселе не видал – так и впредь не увидеть. Ведь экая даль – Запольный хутор! И Стёпкин батюшка не отпустит... Да и Сосёнкин – не встретит...   Всё так, всё верно… а только так уж устроен молодой счастливый человек – что печаль ему пО боку. Не думает – и нет её! Святки – ни день, ни два… цельный десяток! Когда ещё кончатся! Налюбуемся, нарадуемся – всё впереди! Завтра самое веселье начнётся!   Думает Стёпка про завтрее – а только покуда сегоднее не кончилось. Идёт время неспешно. Тянется помаленьку. Плывёт служба благостная – и по словам-пениям её вечным каждый в храме судит-понимает: вот-вот… вот уж близко… ещё чуть-чуть… ещё...   И ударит колокол, точно задохнувшись… и пойдёт звонить великие звоны… бесконечно, безоглядно, взахлёб!   Дин-дон! Рождество Господне! Рождество Твое, Христе Боже наш, возсия мирови свет разума... Расступайтесь, силы тёмные! Пришёл светлый день, светлый час, светлый миг! Явился Господь на землю – ради нас, грешных! Ради нас, детей своих неразумных… коим всё чего-то не хватает в жизни… Кому чести людской, кому казны златой, кому Сосенки-девицы...   Так и было всё... Превеликий звон заполнил мир вокруг! Не было сердца, не раскрывшегося навстречу ему! Как цветок раскрывается по весне – вот так! Громадная радость забурлила-заклокотала весенним потоком, прорвала наст ледяной! Что ей зима студёная?! Что морозы Рождественские?! Радость в мире – что птица, носится! Вьётся, кружится, людей будоражит! Нас бо ради родися, Отроча Младо, Превечный Бог!   Горят-полыхают свечи, ярый воск плавится-течёт... Не капли катятся – ручьи бегут! Жар стоит не по-зимнему – летним венцом! - золотыми лучами по всему храму расходится! То ли солнцем, то ли звездой Вифлеемской под самым куполом зажигается! И звонят-гудят-поют колокола – неудержно! неистово! Дин-дон! Вот так...   Всей грудью, от всей души, со всеми всклад, самозабвенно – выкликнул Стёпка заветный глас: «Величаем Тя, Живодавче Христе…». Дрогнула-заколыхалась где-то в вышине - Солнце правды – звезда полуночная, та самая, с которой волсви путешествуют… путеводная, стало быть, звезда! которая – ко Христу ведёт! А снизу, полыхнув рядом со Стёпкой – устремился вслед звезде – синий Сосёнкин взгляд. Взлетел, подхватил слово девичий голос: «Нас ради плотию рождшагося от безневестныя и Пречистыя Девы Марии».   Так они рядом стояли – и пели. Стояли – и пели. И свивались оба голоса упругими плетьми да петлями в кудель кручёную, пасму путанную, пряжу сваленную, которую вовек ни разобрать, ни расплести, ни раздёрнуть, ни разорвать! Вот как пели! Ничего вокруг не видали. Не заметили, как вдруг хмур-суров, не по-праздничному, глянул искоса Сосёнкин грозный батюшка...   А под сводом тем временем – Херувимская песня звенела! И свечи блистали – сотни свечей! Рассекая тьму, распадаясь лучами – яркими звёздами огоньки их сверкали. А в лучах цвели цветы и ангелы летали! И все это видели – и не удивлялись! Конечно – ангелы! Ведь Рождество!   А потом Причастие было... Вот когда Стёпка узнал-таки Сосёнкино имя. Оказалось – обычное оно! И в святцах значится! И как он сам не догадался?! Знал же его! Правда, ни одной девчонки в селе под таким именем не водилось… потому и впал Стёпка в сомнение…, но сам-то – помнил… про пророка Даниила слыхивал…, что пророческие видения зрил, со зверями-львами во рву пребывал и спас умным судом от клеветы и погибели прекрасную Сосанну… тамошним языком если – белую лилию...   Белые лилии по всем по стрельчатым церковным окнам морозною выдумкой раскинули свои лепестки. Наглухо заткал стёкла кристальный порох инея, так что и ночи за ними не видать, а мерцают лилейные росчерки в отражённом свете свеч, вспыхивают и переливаются. А там, вдали за ними, в ночи дремучей, во тьме колючей – стойкой стражей высятся за деревней грозные могучие сосны. А с ними вперемежку – молодые, душистые, смолянистые – сосенки...   И горит-сияет над Божьим миром, игольчато переливает тонкие лучи – та ещё! с давних-древних пор взошедшая - голубая Вифлеемская звезда, которая светит нынче, в ночь Рождественскую, сквозь вьюги-метели, сквозь завесь снежную, каждому сердцу, человеком ли будь, зверем, деревом – на всей земле...
 
   3. Жених
 
   Кончилась служба всенощная... Ко кресту потянулся народ. Вперёд - мужики степенные, следом парнишки прыткие, после бабы разряженные, а там и девицы... Так что Стёпке куколку пришлось у дверей подождать...   Расходились семейно. Сосёнкина родня и Сосенка при ней. И опять – в стороне, осторожно, крадучись – справа Стёпка тянулся, слева Герашка маячил. Ох, Герашка!   Удаль Герашкину Стёпка на следующий день оценил. На улице с ним столкнувшись, у Михайловых ворот. Как только отец отпустил – сразу Стёпка со двора рванул. Тулуп налету в рукава, шапку на макушку... Выбежал – а Герашка уж тут... Караулит.   А чего караулит? Не ему же Сосенка в церкви улыбалась... А может – ему, - захолонуло у Стёпки внутри... Нет! Стёпка ж видел! Да и не такая она, Сосенка – чтоб Герашке улыбаться! И вообще – здесь наши ворота!   Бились долго. Крепко. С хрустом и хряпом. Остервенело удары наносили, напористо, по-петушиному, друг на друга кидались. По неписаному закону следовало – до первой крови на снегу. Потому как – если обоюдно морду вдрызг разбить – это ни вашим, ни нашим. Кому такой нужен - с мордой, как свежатина? Девок распугать?   Однако по такому случаю, как сегодняшний – Герашка законы презрел. И Стёпка, при радостно ёкнувшем сердце – понял, почему! А потому, что – не светит Герашке это солнышко! Ему и терять нечего! С обиды-досады на Стёпку прёт! И мордой не дорожит! Что с мордой, что без неё – Сосёнке он не надобен!   Потому, получив от Стёпки смачную плюху по носу, кровь Герашка торопливо утёр и яростней прежнего напрыгнул. Стёпка-то – ещё бы - и расслабился: думал, обломал супостата, теперь замирение. Ан, не тут было! Но прыжок Герашкин не прозевал. Вывернулся - отбил наскок. Опять рассекли морозный воздух два стремительных и жарких тела, сбились в едином ударе. Растрепались тулупы, в снег слетели шапки. Глаза в безумной остервенелой мути, и зубы оскалены-стиснуты. Облако пара поднималось над горячими головами, красными от напряжения лицами. По Герашкиному – струилась кровь.   Сквозь эту кровь – весь в удар он вылился! Теперь Стёпка в скулу получил. И опять замирения не вышло! Обоюдная ненависть захватила обоих. Никогда такой огненной не было! До сего дня – чего бы делить им? Славу людскую? Так и без неё каждый себе цену знал. И так – все другие ребятки опасливо на них косились. За Михайловым забором обреталась причина и даже в окошко не выглядывала – на доблесть-стать полюбоваться.   Причина не выглядывала. А Михайла выглянул. После чего брата в бок потолкал. Сосёнкин батюшка посмотрел и - чернее тучи - давай шубу напяливать. Грузно топая, попёр из тесовых ворот – медведь медведем. Следом – брат, Михайла, дому хозяин.   Не успели ребятки бедовые на скрип ворот обернуться – обрушился - без разбору, сразу на обоих – кнут безжалостный. Вкривь и вкось, да на обе стороны - разметал незадачливых соперников, расшвырял драчунов-буянов. Мальчишки присмирели: не посмеешь Сосёнкиному батюшке перечить... Взглянул девушкин родитель на кровавые рожи – аж плюнул с досады! Загремел гневный бас: «Это что ж творите-то, да на святой день?! Да под чужими воротами?! Вооон… хороши… смотреть пакостно! И чего сцепились-то?! Чего не поделили? Тут вам делить нечего! Тут девица просватанная…».   Сказав так, зыркнул на парнишек сердито. Хлопнул рукавицей о рукавицу, снег стряхивая – и кнут за пояс заткнул. А Михайло, своим – напоследок погрозился: «Вот отцам-то выговорю! Пусть знают!». Повернулись братья солидно-неспешно – и только ворота за ними стукнули и закрылись – как раз перед двумя хлюпнувшими носами. Оба мальчишки как стояли – так и осели. Прямо на заляпанный красными точками, затоптанный и донельзя изрытый снег.   Сразу исчезла вражда, отошла ярость – приступила тоска смертная, обоюдная. Скосил Стёпка глаза на Герашку – и пожалел его: на грязном сером лице блестел и наливался алым соком бесформенный нос, и стылой зимней полыньёй неподвижно, точно незрячие – гасли глаза. Это Герашкины-то – которому и не светило от Сосенки... Чего ж тогда о Стёпке говорить…?   Стёпка - белый мир вокруг оглядел… снег замаранный под ногами… снег нетронутый, чистый-пушистый – на заборах да крышах… оглядел деревья, которых веточка каждая, каждый сучок – укрыты-обёрнуты в нежный, белый, искрящийся радужными блёстками пух… - и понял, что глядеть в этом мире - не на что... Всё! Вот те и Святки долгожданные... На что они теперь? Не будет ни катанья, ни гулянья, ни глаз синих, ни платочка цветастого... Надо же…? Просватанная...   Ах, как весело да радостно бегалось Стёпке с горки – на горку, с Сосёнкой за руку! – в мечтах пустых! Как вёртко выводил он салазки, - в мыслях недалёких! - обводя бугры-рытвины, ухабы-колдобины – с крутого берега с Сосёнкой на лёд съезжаючи! Черпать бы пригоршнями смеху-хохоту, звонкой удали, сердечной тяги... Какая ж тяга-то? – когда просватанная?   Стал Стёпка про это думать. Погано про это думать – а никуда не денешься: из головы нейдёт... Сперва думал, как увезёт свирепый батюшка дочку обратно, на Запольный хутор, а она, бедненькая, будет всё оглядываться: Стёпку глазами искать... Тут к глазам Стёпкиным – волнами вода попёрла, только и успел от Герашки отвернуться. А мысли не ждут – жгут! Сами наплывают! Рисуется Стёпке жених неведомый. Приезжает он к Сосёнкиному двору разбойничей тёмной ночью, на чёрных обугленных санях с похоронным звоном. Сам – чёрен, как сажа, костляв, как остов. Глаза злые, вместо зубов – собачьи клыки оскаленные, вместо доброй речи – рык звериный, шип змеиный. Совсем худо Стёпке тут стало. А Сосёнку жалко! – невозможно! Как представил, что сажает этот жених белолицую румяную Сосенку в свои сани покойницкие, свищет пронзительным свистом вороным, хрипящим коням огнедышащим и с милой земли взвивается чёрным крутящимся смерчем в мрачное беззвёздное небо – ой! резануло нутро! боль насквозь прожгла – что ни дохнуть, ни выдохнуть – только просипеть задавлено...   Так, задавленный – Стёпка молча кивнул неподвижному, точно замороженному Герашке – и, не оглядываясь, к себе на двор поплёлся...   Дальше – что ж? Всё падало из рук. За что ни возьмёшься – криво-косо выходило... Гнедка напоить – воду пролил. Хомут приладить – поскользнулся на той воде, об ведро споткнулся. Отец поглядел-поглядел… на ловкость сыновью, да на личико попорченное... Головой покачал, но в честь праздника от управы воздержался.   Меж тем семья к выходу готовилась. Достойному. Честь по чести чтоб. Всем известно: каковы сани – таковы сами. Так вот чтоб – сани были под стать коням, кони – под стать саням. И все вместе – не хуже самих.   То есть, празднично разубранных хозяев: батюшки в крытой синей, добротного сукна, шубе; матушки – в шубе тёмно-малиновой, по полам да бортам узором – греческим плетеньем украшенной, да тем же плетеньем расшит кокошник, да сверху убран платом чудотканным; старшего брата – выше отца вырос, тулуп ему коротковат, пока не крыт, к свадьбе новый справят, но всё равно видно, что молодец! Сестёр, что в невестную пору входят: старшей покрыли шубу ярко-жёлтым весёлым сукном, вот уж нарядница! Красный в жёлтых и рыжих цветах плат сверху! У младшей пока шубка некрытая, невзрачная, зато голубой с белыми цветками платок летним небушком смотрится! Успеет, подрастёт ещё! Прочие младшие одеты тепло, в тулупы со старших, вот и будет с них: голопузые ещё штанов не заработали! Сани мехом устелены, в меху все и сидят! Кому погреться – ныряй в меховую полость!   Стёпка тоже был бы недурён, кабы ни скула вспухшая... Одет справно, тулуп братнего поплоше, но тоже добротен. Сошьют брату шубу – Стёпке его тулуп достанется. Хотя Стёпка брата повыше, и тулуп ему ещё короче придётся. Ещё сегодня утром Стёпка печалился, что тулупом он бледноват, и Сосенке в красной шубке, глядишь, нерадостно будет с ним бегать... В какую шубу, интересно, наряжен её похожий на чёрта жених? Если в чёрную, сажей крашенную – так чем он, Стёпка, хуже? У него тулуп к празднику мелом белён! И мертвецкой мордой жених Стёпку не краше, хоть и велел батюшка Стёпке личико рукавицей прикрывать...   Ну, собралось, наконец, семейство. Уселись в крепкие широкие сани, расшитыми полотенцами по бокам уложенные. В сани впряжена добрая тройка, коренным – Гнедко. По селу проехались с гиканьем и свистом: знай наших! На площадь храмовую выехали на всеобщее поглядение. Себя показать – других посмотреть. Повёл Степка глазами… посмотрел. Дядьки Пафнутия семейство залихватски из проулка вылетело. Тоже все разряжены, дуга в розанах-лентах. Герашки в санях не видать… а! вон, рядом с санками бежит, коней бережёт, шапкой набекрень подбитый глаз прячет, в поднятом вороте нос хоронит. В сани не посадили – видать, наказали... Так ведь и Стёпке батюшка велел почаще из полости выпрыгивать: нечего коней укатывать при такой роже!   В другую сторону покосился Стёпка… вон они! Михайло с роднёй... Оба брата в санях… и хозяйка с ребятами… а рядом с хозяйкой шубка алая, личико белое, цветастый плат... И тоже вокруг всех разглядывает. Ненароком съехались близко – тут и встретился Стёпка с Сосенкой взглядом.   И взгляд тот – оторвать никак нельзя было. Стёпка себе ещё дома обещал – при виде куколки не лупиться на неё. Незачем лупиться! Жених у ней! Так и выводил себе мысленно беленькое Сосёнкино личико рядом чёрным рогатым козлом...   Но – обещать обещался – а не вышло. Тут же и уставился. То есть, виду-то старался не подавать, от грозных отцов таясь, шапкой прикрывшись. Лохматая баранья шапка кудерьём свисающим лицо завешивала, а сквозь кудерьё зорко и жадно высверкивали светлые Стёпкины глаза. И били калёными стрелами – прямо в Сосенкины, лазуритовые. Сосёнка тоже украдкой взглядывала. А когда сани разъехались, пару раз обернулась проворно.   Со всех сторон съезжались сани на площадь при церкви. Место открытое, широкое, на высоком берегу, по-над вольной рекой... Белый снег быстро укатался полозьями: сперва в полоску, а там и в клетку... а, повременя – и вовсе крошевом-месивом. Лихо прокатывались сани, бойко бежали кони – кони гнедые-вороные, каурые, с расчесанными плетёными гривами, с яркими лентами, в бубенцах гремучих-звенячих. Дуги гнутые-резные, сани расписные, лёгкие-подрезные, широкие да развалистые... Люди весёлые, девки румяные, ребята прыткие... Вот уж радость очам, душе утеха! Смотрит Господь с небес высоких на детей своих одобрительно-ласково... В светлый праздник грех кручиниться!   Стёпка и не кручинится. Так… грустит по-тихому. Потому как – грустно-то, грустно – а… весело! Потому как – Сосёнка из Михайловых саней оглядывается! Потому как – хоть не брезжит надежда, не плещет крылами лебедиными – а всё ж… где-нибудь - да есть!   Весело на Святки – и ничего тут не попишешь! Ведь это поначалу сельский люд погордился-то! Проехался спесиво-чопорно, достаток напогляд выставил... Потом-то – позабыл пустое! Молодёжь из саней горохом высыпала, пёстрой рябью к реке скатилась! Разноцветной вьюгой закружились ленты ледяной круговерти на льду. Пошло катанье лихое, гулянье бесшабашное, смехи-хохоты... Откуда ни возьмись – появились вдруг салазки лёгкие и с уханьем-визгом с крутого берега покатились... Вмиг отладилась звонкая дорожка ледяная, и по той дорожке на ножках… а то на карачках… сидя-лёжа, плашмя, кувырком! – неважно! единым клубком – сорвалась со свистом целая лавина храбрых до одури ребят да девчонок. С размаху, ухарски – с обрыва на лёд, а там – стремительно по льду, и - чуть ни до супротивного берега! Во! как разгладили блестящую тонкую стрелку! Как скатились – разбежались, рассыпались ярким крошевом по белому полю! И - полетели бойкие тугие снежки!   На буйную молодость почтенные отцы семейств, при конях-санях, с усмешкой поглядывали и головами покачивали...
 
   4. Лепота
 
   Вон и Сосёнка покинула отцов пригляд. Пожалел батюшка дочку в праздник печалить, отпустил порезвиться. Сосёнка от счастья себя не помнит! Раскинув руки, радостная мчится! Под белыми валенками снега не чует! Улыбка белоснежная семидневным месяцем, щёки двумя солнцами закатными, позади – с хлёстом, по воздуху – чёрным змеем коса летит. За косой – языком пламенным – алый косник вьётся. Вихрем в девичий шумный ворох ворвалась.   Посмотрел на это Стёпка – и вдруг забыл про жениха. Забыл – и вроде и нет его...   И тогда (когда забыл-то!) – ох! и раж внутри встрепенулся! Таким удалым себя почувствовал! – что весь бы хоровод сгрёб, узлом завязал бы – и к Сосёнкиным ногам так и ухнул со всей щедростью!   Вмиг ловким-юрким стал, салазки спрятанные выпростал, кручёной витиеватой петлёй вихрем на них проехался, пред Сосёнкины очи предстал – гоголь гоголем! Очи Сосёнка подняла – и сразу сник гоголь... Сразу глаза Стёпкины просительно, осторожно глянули: «Поедем, а?». Другая девка была бы – и думать не стал: дёрнул за руку, в санки плюхнул и – с горы крутой, что буран степной! Нет! Не охальник Стёпка, и не срамник, парень скромный – но ведь весело же! Девкам – им тоже весело! В игре, в озорстве – худого нет, когда праздник... Нравится девкам – когда их ловко с гор катают! – это уж Стёпка понял! И прокатить Сосёнку – в мечтах исскулился весь! Вот и подал салазки – как барыне-сударыне-царице, склонившись-павши – мол, будь воля твоя! – а там и распахнуто-открыто, плечами разведя – вот! весь твой! Затаив дыханье, ждал – как? согласна ли? Сосёнка замерла слегка, постояла, поглядела на Стёпку внимательно – да и улыбнулась! У Стёпки на душе отлегло. Тут и думать было нечего – а скорей Сосёнку в санки усадить да рвануть с кручи береговой со всей удалью свистящей, так что брызги слёз из глаз, да сердце из груди!   Рухнули вниз, прямо с откоса, точно ветром подхваченные! Всего было полно – визга-хохота, вихря снежного, личика нежного, огня в очах, заполошного дыханья…! Ох, вылаживал Стёпка саночный ход! Ох, выделывал кренделя-выверты! Ну, а как же?! Надо – чтоб у девчонки дух захватывало! Чтоб от восторга нутро наружу рвалось! Надо так – чтоб вроде как на волосок от смерти была – а Стёпка вдруг возьми да и выручи! А если тихо-мирно девчонку катать – так это она и без Стёпки покатается... На что тогда он ей?   В первый раз съехав в кручи – едва отдышалась Сосёнка. Широко распахнутые глаза – в синих брызгах, сама вся в снегу запорошена. Еле-еле стиснутые пальцы разжала – так со страху вцепилась в Стёпкин тулуп. Хочет слово молвить – а ни звука не может... А потом – ничего. Засмеялась – и осмелела. Страшно – а хочется! И сама стала Стёпку подбадривать: «Давай ещё!». Стёпку уговаривать не надо. Он звончей прежнего салазки с горы спустил. Так – что у Сосёнки визг со всхлипом перемешались, и чуть ни вжалась во Стёпкин тулуп. И опять – хохочет-заливается: «Здорово! Ещё!».- «Ещё – так ещё!».   С третьего раза – счёт потеряли. Бегом – вверх, с разлёту вниз! Жар и холод! Рвётся дыхание, голова кругом идёт! Снег от санок – бурунами пенными летит! «Нравится?!» - «Нравится!».- «Нравлюсь?!». – «Нравишься!»...   Тут Стёпка вдруг санки остановил. На смеющуюся счастливую Сосёнку в упор уставился. «Слышь? Сосенка…, - помолчав, проговорил, - а верно это? – что жених у тебя?». Сосёнка глазами хлопнула и смеяться перестала. Задумалась на миг. Потом кивнула: «Да…». Стёпка помрачнел. Прикусил губу. В сторону сощурился. Подождал. Сердце унял. Ком сглотнул. Выдержал тон...   Когда на Сосенку вновь взглянул – холодная сталь в глазах блестела. Спросил не спеша, с достоинством: «А чего со мной катаешься?». Сосёнка поникла чуток. Ресницы поколыхались, плечи зябко поёжились. Хлюпнув носом, ответила тихо, растерянно: «Да я… забыла чего-то…». И быстро, искоса – глянула на Стёпку. Глянула – и вдруг, не удержавшись, – как улыбнётся!   Стёпку точно обухом шибануло... То ль стоять ему – то ли падать... То ль плакать – то ль смеяться...   Решил он покуда с этим делом не торопиться... Потому как – помереть успеется, а пока - поговорить стоит... Что это за жених такой – о котором, с кручи катаясь, не помнят? Так и спросил: «Кто ж он? – жених-то твой?». Сосёнка, задумчиво вдаль прищурившись, пробормотала нехотя: «Из Граженских… вроде, зажиточная семья, и с батюшкой свои… в купцы выходят…». – «Ишь… в купцы…,- неприязненно скривился Стёпка и, окинув взглядом девку, усмехнулся, - купчихой будешь?». Сосёнка всхлипнула. «Нравится – жених-то?», - продолжал допытываться Стёпка. Девка плечами пожала. «Ну, так – чего? – напористее потребовал Стёпка, - ты уж отвечай: либо люб, либо нет... Чего думать-то?». Сосёнка вдруг подняла на парня доверчивые глаза. Проговорила, точно оправдываясь: «Да откуда ж я знаю? Я ж его ни разу не видала…».   Медленным широким движением Стёпка заломил шапку и сдвинул на ухо... Озадачено лоб потёр. Воззрился на девку изумлённо – и расплылся ответной растерянной улыбка: «Вон что…».   Сразу так смешно сделалось… что не выдержал – расхохотался, да и хлестнул со смаком по валенку верёвкой от санок. С оттяжкой, прицельно хлестнул – сладостно! Тряхнув головой – с шапки снег сбил. Полетел снежок с сухим шелестом во все стороны... Огляделся Стёпка, покрутил головой – и сразу в глаза сугробы окрестные тыщей искр – блескучих, многоцветных – ударили... Снег вспыхнул цветной гранёной крошкой, отражаясь от зимнего солнца, посылая ответно нестерпимые лучи, так что очам больно... Ну, и пусть – больно! Зато – красотища кругом какая! Это ж какая в мире благость ненаглядная! Какая ж лепота!
 
   5. Псалмы
 
   Рядом сурово снежок скрипнул. Саночный полоз прохрустел. Обернулись Стёпка с Сосёнкой – в двух шагах стоит, насупившись, Герашка, исподлобья бычком упрямым смотрит. В рукавице сжимает да зло покручивает - вервие. От санок. Сосёнку катать...   Сердит Герашка – а Стёпка и сердиться-то на него не может. Потому как – невозможно согнать с лица счастливую улыбку. Растянулась, вишь, во весь рот – и нет с ней никакого сладу. Цветёт себе, что розан алый – и не сжимаются кулаки, не напрягаются плечи, не заводится душа гневом праведным: мол, опять ты на нашей улице?!   Так, с улыбкой, молчком - подтолкнул Стёпка Сосёнку себе в салазки и, враз оттолкнувшись, вспрыгнул следом… уже сквозь свистящий снежный поток Герашке рукавицей махнул.   Герашка не отстаёт. Тут же вслед – обрушил с откоса лихие санки. Слёту, вёртким изгибом – объехал Сосёнку, из снегового вихря крикнул во всю глотку: «Со мной катайся! Гляди – как!». И пошёл выделываться-выкручиваться среди ледовых уступов. Чиркают санки полозьями, проносятся по воздуху, а обратно, в снег, опускаются плавно да мягко, по-кошачьи. Ловок, что говорить!   Ловок-то, ловок – да я тебя не плоше! Щас! – покажу те блеск алмазный! Внизу, на льду речном, далеко Герашка пронёсся, удалью хвалясь. А Стёпка, уже наизлёте, санками круто в сторону вильнул, сугроб боднул, Сосёнку перевернул. Ну, во-первых, чтоб самому с Сосёнкой перевернуться. Во-вторых, торопливо девку подхватив, скорей наверх её потащил – чтоб Герашка встрять не успел. «Гляди! – жарко пообещал девке, - вот уж проедемся! Только не бойся!».   И проехались... Прыгали санки по мёрзлым буграм, что соболь за белкой. Ухались с намёрзших гребней, как рысь на косулю. В мути снеговой петли вывёртывали, точно в цель приземляясь. Не кренясь, стрелой проносясь, махом ледяные вершины пересчитывали. Снеговой вихрь ударял в лицо и вышибал слёзы. А уши пронзал свист ветра да истошный Сосёнкин визг.   Уже внизу, аж у другого берега, надолго задержались: насмерть перепуганная, обмякшая Сосёнка расслабленно всхлипывала у него на плече. Виновато и участливо бормотал Стёпка успокоительные слова, отряхивал с алой шубки снег, утешал-оглаживал, сбросив рукавицы и, волнуясь, всё смотрел, как дрожат и слабо роняют жалобные вздохи приоткрытые маковые губы. Как вглотнул эти губы в свои – и сам не понял.   Уста в уста впились жадно – точно жаждали-алкали да вдруг к струе припали... Пошла горячая струя разноситься от жарких уст в грудь, к сердцу пылающему, к рукам цепким, к ногам бойким… да что – к ногам..? к ногам – ладно бы... Хорошо – тулуп неприступ, да и шуба груба... А главное - снег бел-чист, и река широка, взору раздолье. Ахнула Сосёнка, от Стёпки дёрнувшись. Поднял Стёпка глаза: стоит на далёком, на высоком, на крутом берегу хмур-гневлив Сосёнкин батюшка и кнутом грозится.   Дальше – что ж? Потекли вдвоём, не особо торопливо, грустно переглядываясь, по следу своему санному, по полю катаному – назад, через ширь речную. Медленно, обойдя с покатой стороны, забрались на откос. Предстали пред очи родительские. Глянул отец мрачной неясытью, кнут в руке так и заходил ходуном, сквозь зубы процедилось шипенье досадливое. Однако ж – от расправы над Стёпкой Михайлов брат воздержался: тут же, рядом с Михайлой, стоял Стёпкин родный батюшка и брови супил, и – стало быть – сына бить - ему, а не соседу. «Ох…,- с тоской подумал Стёпка,- а ну! как Сосёнке достанется?! Ишь… так и дрожит кнутовище в сердитых пальцах!». Только – не спорят с отцами. Потому – как зыркнул на дочку Михайлов брат – дочка робкой цыпочкой к нему подсеменила. Глазки опустимши – пред ним стала. Отцовы глаза трескучим морозом по девке щёлкнули. Ох, страшен, видать, в гневе! Только и сумел Стёпка – что проблеять жалобно: «Не тронь, дядько! Всё – я виноват…». Дядька и не взглянул. Хвать дочку за рукав – и к дому потащил. И – понятно – оттуда больше не выпустит...   Проводил Стёпка зазнобу убитым взглядом – и простился. - Прости-прощай, краля ненаглядная,- сказал себе. - Не будет мне больше ни Святок ярких, ни дней весёлых, ни какой-никакой на свете радости... Отцова крепкого кнута как не заметил, на двор поплёлся, понурясь. Туда-сюда во дворе потыкался - отец взашей в избу загнал, в руки Псалтирь вручил, урок дал: «От сих до сих прочтёшь…», а сам из избы вон. Напоследок только пригрозил: «Смотри у меня!».   Почитал Степка…   не так – чтобы совсем нет…   чтец он так себе, но буквы складывает…   кое-как одну Славу одолел...   А как одолел – вдруг осенило его: наказал отец Псалтирь читать! – а в избе-то сидеть – не наказывал! Чего ему в избе читать? Можно и во дворе!   Сказано – сделано! Закутался Стёпка подобрей, раз не бегать ему, а на месте толочься – и с книгой раскрытой во двор вышел. Принялся читать – начал ногами притоптывать. Потопал-потопал – шагами пошагал. Сперва налево. Потом направо. Потом прямо. Потом до ворот. Дошёл до ворот – а там и за ворота... Ну, а как вышел за ворота – чего ещё пяток шагов не сделать? Улицу-то пересечь... До Михайлова двора... Там – два окошка на улицу глядят...   Ходит Стёпка под Михайловыми окнами и Псалтирь вслух читает-старается. Надо складней читать! – а ну! как Сосёнка услышит?! Знал бы, что так придётся – загодя старательней бы учился! Соломки бы подстелил! А то – приходится теперь: веди, аз, добро, есть... А как бы мог! – кабы трудился сноровистей... Послушаешь, как попович читает… особо, шестопсалмие… уж так прискорбно… уж так небесно-туманно… грустной речкой речь льётся… печалью сердце наполняет… сразу - так жаль утраченного Рая! – что слёзы просятся из очей! Вот бы так читать! Да разве по слогам слезу выжмешь…?   Думает – а сам всё твердит: «…да радуется земля, да веселятся острови мнози…», всё топчется, с ноги на ногу переступает… всё поскрипывает подшитыми валенками, похлопывает то одной рукавицей, то другой – по бокам, по плечам, чтоб потеплей было да порадостней… потому как – радость – она не умирает! Отойти может, с очей сокрыться, совсем человека покинуть – а вот умереть – никогда! Только с тобой вместе! Потому – всегда ждёт её человек! Даже – когда вроде бы – и ждать нечего...   Ждал-ждал Стёпка – и дождался. Слабо шевельнулась занавеска, тускло блёстнула лампадка, едва слышно, сквозь мёрзлое оконце донеслось до Стёпки приблизившееся чтение: «Господь воцарися, в лепоту облечеся …».   «Вот как, - мелькнуло в голове, - и ей, значит, урок дали…». Стал Стёпка под самое окно. Воровато оглянувшись (нет ли бдительных), вспрыгнул на завалинку, быстро Псалтырь пролистал, отыскивая нужное место. Почти прижавшись ртом к стеклу леденелому, громко-складно, как попович, прочитал: «Воздвигоша реки, Господи, воздвигоша реки гласы своя…». И в ответ девичий голос к нему подстроился: «Возмут реки сотрения своя, от гласов вод многих…». А Стёпка точней приладился: «Дивны высоты морския, дивен в высоких Господь…». И вдруг оборвался голос. Враз поднял парень взор от строк – сквозь оконную наледь туманится личико Сосёнкино, и глядит-вперяется-светится взгляд, словно дивная волна морская...   Чуть приоткрылась заиндевевшая створка на самом верху окна, вырвалось оттуда на мороз горячее девичье дыхание, вслед на ним горестные слова вылетели, голосом дрогнувшим оброненные: «Не пустит меня батюшка... Не увидимся больше…».   «Так мы ж – видимся! – задорно моргнул Стёпка, подтянувшись к самой створке, и утешил ласково, - не печалься! Может, ещё простит да выпустит…?». Покачала Сосёнка повязанной платочком головой, грустно выдохнула: «Увезёт меня завтра батюшка. Довольно, говорит, погостили. Дядька Михайла отговаривал сперва, а теперь кивает. Хозяйство на работника осталось без пригляду. Да со мной тут ещё заботы…».   Стёпка помрачнел, уронил голову. А потом головой тряхнул – и опять улыбнулся: «Не кручинься! А ну! – раздумает ехать?! А ну! – метель взыграется?! А ну! уговорить сумеешь?! Поди, поможет Господь?! Просись завтра на литургию остаться! Скажи, напоследок…! помолимся… а там и ещё что придумаем! – и, снизив голос, добавил осторожно, - мне ведь – даже на службе поглядеть на тебя – и то радость…».   Сосёнка порывисто схватилась руками за створку. Из маковых губ вырвалось: «Не хочу уезжать я! Стёпка! Как здорово мы с тобой на санках катались! Как весело с тобой было! Неужто никогда больше не повторится?!». У Стёпки от слов таких внутри захолонуло. Захотелось кинуться куда-нибудь… да хоть куда! Вон - под кнут соседский… авось смилуется… коням под копыта… возьмут вдруг да встанут-упрутся, с места не сдвинутся… слыхал про такое Стёпка… на тех местах потом храмы воздвигали… а Стёпке – всего и надо-то – чтоб девчонку не увозили!   Вместо кнутов и копыт – кинулся Степка всей грудью к ледяной створке, пылким дыханьем обжёг, жаркой речью опалил: «Слышь…? Сосенка зелёная! текучая смола золотая! живица душистая, солнце-цвет! Не увезёт тебя батюшка – вот те слово моё! Сделаю… сотворю чего… чтоб осталась! Вот увидишь!».   И ведь сам верил в тот миг, что сотворит… сделает! И сам… и Сосёнка – тоже поверила! Дрогнуло за тусклой наледью печальное лицо, в глазах искры пробежались, уста взволнованно приоткрылись! Выплеснулся вздох: «Сделаешь?!». И не стала спрашивать – как… поскольку, и так ясно: если человек так обещает – то… сделает! А уж – как? – знает...
 
   6. Снег
 
   Как? – Стёпка всю ночь голову ломал. Всё сено на полатях изъелозил, братьев-сестёр истолкал, жбан воды чрез себя процедил... Смутный, настигший, наконец, сон отвёл ответ. Видения всякие явью мнились.   То чудилось, что заклинило Михайле ворота, замок на них насажен этакий-невиданый, затейливый-загадочный, что никак невозможно отомкнуть его; ворота отворив - лошадей вывести!   То мнилось – из села их - нетути дорог! Все, какие до сей поры были – вдруг ни с того, ни с сего, в одну ночь – крюками закрутились и, выбежав с одной стороны села, забегают с другой...   И уж совсем напоследок, когда скупо забрезжило в оконце – приснилось и вовсе что-то несусветное: вроде, чёрный вран над селом кругами летает и грязными словами ругается вовсе не по-птичьи. Пригляделся Стёпка – э! не вран это никакой, а жених Граженский! Ишь! Разлетался, зверюга! От! Я тебе!   Пустил Стёпка в жениха калёную-перёную стрелу – и сбил его наземь. Грянулся ворон недобитый, дёргается, пробует на крыло стать – не тут-то было! Кинулся Стёпка сверху, придавил животом - хвать! за тощую щею – и с торжеством собрался, было, на Михайлов двор представить: вот, мол, полюбуйся, соседушко, с кем породниться мыслишь! Только не вышло яркого шествия… проснулся Стёпка.   Проснулся – чуть с полатей не рухнул! Рассвело! А ну! уедет Сосёнкин батюшка! Господи! Спаси-помилуй!   Как попало – руки в рукава… тулуп на плечи… ноги в валенки юркнули. С полатей ссыпался – кубарем из избы выкатился. На лету пятернёй патлы расчесал и пригоршней снега умылся. Выбросился за ворота... Ожидал сани впряжённые увидать… лошадку нетерпеливую под дугой… сборы, хлопоты, проводы… а то – и Сосёнку… хоть свидеться на прощанье… не сдержал Стёпка слова – а поверила девчонка! Значит – виноват пред ней… совестно в глаза глянуть – да только всё равно хочется...   Постоял Стёпка в воротах, зенки продирая... Всё никак не мог понять, что ж это за притча такая... Чиста-бела улица, сколько глаз хватает... Сыпет-посыпает её частый снежок... Что налево, что направо, что прямо... Ни саней, ни лошадок… ни следов, ни полозьев... Крепко заперты Михайловы ворота, и налип на них поверху снежный гребень. Снегом полнятся сугробы вокруг, хмарь тусклая с небес нависла. Вчерашний яркий морозный день - влажным, серым сменился, блёклой тучей закрылся... И ничего в нём не ясно... Где – гости-то Михайловские?   Может – и правда – чудо свершилось, и по какой-то причине задержался у братца Сосёнкин батюшка? Передумал, там, занемог… а то – и к обедне уговорили…? Стёпка даже не решался такому счастью поверить. Как же разузнать чего? К Михайле на двор сунуться?   Походил Стёпка вдоль Михайлова забора. Щелей никаких. Двурядный горбыль. На забор цапанулся вскарабкаться – пёс забрехал. Погодя – стукнула дверь, под тяжёлой поступью снег проскрипел, калитка отворилась. В снежной раме её обрисовался сердитый Михайла. Рявкнул свирепо: «Чего под забором шныряешь? Вот я тебе!».   Недосуг было Стёпке пугаться – скорей бы про племяшку Сосёнку спросить! Тут ли они с батюшкой – или не тут? Дерзнул, спросил. С низким поклоном и словом учёным... Даже из псалтири чего-то вкрутил... Глянул Михайло исподлобья, выдыхнул клокочущую струю пара и в угрюмом молчании хлопнул калиткой. Ишь! Знаться не хочет...   Обиделся Стёпка. Не то – чтобы совсем обиделся… не до обид здесь… скулит сердце – а всё остальное по боку... Всё пустое, всё долой да мимо! Одно лишь печёт: невтерпеж! вынь да положь! Сосёнку-девчонку весёлую, синеглазую! И любой ценой узнать про неё надобно!   Принялся Стёпка узнавать. Сунулся к одному, другому, третьему. С дальнего прицелу, осторожно, не напрямую. Сосёнку вопросами не поминал – поминал брата-гостя Михайлова. К родному батюшке окольно подъехал. Братца попытал. К матушке приластился. Всех соседей по очереди обежал. И нарвался под конец на Герашку.   Хотел сперва обойти его. Разбирайся с ним! Свои заботы торопят! А потом подумал-подумал… и подошёл.   Его спросил, не таясь. Чего таиться? Не дурак, поди, Герашка: ещё, вон, нос не выправился...   «Слышь…? Герашка! Увезли Сосёнку – али нет?». Герашка нахмурился, досадливо взгляд в сторону метнулся, сердито дёрнулся рот: «А… с тебя - тоже толку чуть…?». Помолчав, угрюмо добавил: «Думал – хоть ты знаешь... Не устерёг, значит? Чего ж ты? Ворота в ворота…». От слов Герашкиных почувствовал Стёпка такой стыд, такую боль – что, кажется, помереть легче... Чтоб не так душу жгло – через силу бормотнул первое, что в голову пришло: «Ты – чего? – знал, что ехать собрались? Откуда?». – «От чуда-юда!»,- вскинулся Герашка, и опять голова сникла. Потухшим голосом устало обронил: «Вечером батя с Михайлой потолковали… а я рядом прошёлся…».   Ребятки растерянно топтались посередь улицы. Неведение терзало. Но – оно же и вселяло зыбкую надежду. Упрям и строг Михайло. Если что решил – так решил, от своего не отступится. Ежели братец в эту породу – кто ж его уломать сможет? А всё ж...   А – всё же – не было на заре лошадки у ворот! И снег ни в миг усыплет след: какое-никакое время надобно! Герашка пошмыгал носом: «Ладно… если задержались – так сегодня уж в путь не двинутся... Так что – прощевай пока… мне недосуг. Батя на мельницу за помолом посылает. Нынче наш черёд». Герашка сухо кивнул Стёпке и, не оглядываясь, пошагал к своим воротам.   Вскоре ворота раскрылись, и Герашка, почмокивая да понукивая, выехал из них, привстав в санях, запряжённых пегою кобылой. Он с достоинством проследовал мимо истуканом стоящего, а потому изрядно заснеженного Стёпки, и, приостановив лошадь, буднично предложил: «Ну, чего? Садись – подвезу до двора. По пути же…». Стёпка вздрогнул, отряхнулся от снега – и не отказался... Чего, в самом деле, долго помнить…? Ну, побились… ну, случается… может, ещё случится… но сейчас-то – замиренье. А значит – пустое прочь! Забыли и отбросили.   Сани были щедро завалены соломой. Из-за снега. На обратном пути – мешки укрыть. А пока – самим проехаться - любо, дорого, мягко, вольготно. Стёпка прокатился в Герашкиных санях до своих ворот, лениво перекидываясь с ним редкими словами - и бормотнув на прощанье невнятную благодарность, спрыгнул в снег. Оба – и Герашка с саней, и спешившийся Стёпка – внимательно вгляделись в непроницаемые Михайловы окна. Поизучали заснеженные ворота и забор. После чего со вздохом отвели взор. Герашка, не спеша, поскользил дальше, а Стёпка печально ткнулся к себе во двор.   Во дворе батя Гнедка запрягал. Собирались ещё выехать на люди. Второй Святошный день. День хоть и неяркий – зато потеплело. Батюшка тихо-мирно посвистывал, в духе пребываючи. Гнедка похлопывал, оглаживал. Морковину сунул по щедрости в мягкие чёрные губы. Стёпку увидал, мигнул весело: «Ааа… прозевал пирог? Вон, иди… может, даст мать, ежели осталось чего…».   Не по себе Стёпке было – а всё ж про пирог он мимо ушей не пропустил. Только вник в отцовы слова – сразу внутри с голоду засосало. Есть хотелось. Даже шагнул, было, к избе... Даже – в мыслях-то – прямо-таки, укусил пирог за румяный бок! А что? И укусил бы – шагни он шустрей и не задержись на пороге... И тогда бы...   Страшно подумать – что было бы тогда!   Вот ведь как человек устроен... Думает – к печке подсесть, ложкой загрести... И не знает, что – вот уже! в сей миг! - далеко в вышине, в мутном пасмурном небе – горит-разгорается, пронзая тучи - наливается дрожащим светом, мерцает серебряными всполыхами, всё ярче мечет игольчатые лучи - холодная и огромная - ослепительная звезда… Что сверкает она над Божьим миром, не прячась, не таясь, у всех на виду… и нет ей у людей никакого объяснения!   Кинется в смятении народ, на землю попадает… завопит истошно, захрипит сдавлено, взвизгнет очумело… а может, спохватится… вспомнит о промысле Божьим… умилится да взмолится...   Да только не поймёт – что это за знамение такое, и какой сокрыт здесь смысл... Лишь почувствует силу – светлую, тягучую, непрекословную… - какая пронзила Стёпку – едва ненароком глаза поднял.   Поднял глаза – и сердце точно вылетело из груди - стало звёздным лучом. И противиться этому было немыслимо. Только и выжал Стёпка из сдавленного горла: стон – не стон, крик – не крик…: «Батю…». Отец глаза на него испугано вытаращил, растерялся… потом вверх глянул – и обмер…: «Святый Боже!», - и осел в снег.   А Стёпка – не осел. И не упал, и не ослаб вовсе… потому что – понял вдруг: идти ему надобно! Скорей, шустрей идти! Идти – поторапливаться! Да что – поторапливаться?! – бегом бежать! Вот как вчера с горы катались – вот так! лететь! чтоб в ушах свистело! Так – зовёт она! переливается жемчужно, сыплет льдистые искры и тонким, надрывным звоном - зовёт...   Всматриваясь, не отрывая глаз от звезды той небесной – прошептал Стёпка только: «Дозволь, батюшко…». И, более не видя, не слыша ничего – впрыгнул в запряжённые сани, хлестнул Гнедка по атласному крупу – и точно крылья выросли у коня!   Сам порысил Гнедко. Стёпка и не правил. Стёпка на звезду смотрел. Краем глаза видел проносящиеся назад снежные волны полей, стремительно наступающий сизый лес – не зубчатый, как летом, а снегом сглаженный. Над ним! – над лесом стояла в безмолвной вышине острая и колкая, слепящая звезда – и тянула куда-то Стёпку радужно вспыхивающими лучами...   Мелькнули Герашкины сани возле мельницы. Стёпка даже кликать-указывать не стал: и так всем всё видно, и так Герашке ясно – звезда в небе!   По движению саней понял Стёпка про Герашку... Понял – и его! - подхватила и несёт по снегам светлая могучая сила – звезда в небе!   Понял, что оба они – двое парнишек молодых – всё на свете отринув – стремглав летят на белый манящий свет, и нельзя тому возражать, нельзя противиться, потому что – звезда в небе!   Крепче кобылы был Гнедко. Скоро поравнялся с Герашкой Стёпка. Далеко за мельницей, на покатом спуске друг за дружкой на речной лёд скатились. По реке понеслись неистовым скоком. Куда? Зачем? Неважно! Крылья! – у лошадей, у людей… всё прочее – пустое...   Ветер гнал в лицо снежные хлопья, застилая мир вокруг... Сквозное, открытое место! Позёмка вздыбилась, взвилась, веретеном пошла. Засвистела, завизжала! Всё круче и круче забирает... Всё хлёстче сечёт... Всё щедрей валит… Небо тёмное, густое, ни просвета в тучах... Ничего не видать в тучах! Ничего и быть не может - в тучах! Может быть там сейчас – только звезда!   Враз захрапел вырвавшийся вперёд Гнедко. Дёрнуло в сторону. Со скрежетом развернулись полозья. Тряхнуло сани на невесть откуда взявшихся ледяных буграх. Ахнул Стёпка, глаза вылупил… Чудное происходит! Взвизгивают полозья по жёсткой гладкой наледи... А с чего ей быть тут – наледи?! А это - бурун взбунтовался. Противится ж морозу-то! Вот он и взыгрался - так, что в гневном норове – возьми да выплеснись из прежнего своего удела! Возьми – да прокатись поверху льда заснеженного, пронесись клокочущей волной по наезженной санями дороге, по устойчивому пути! Старики рассказывали, случается с ним. Может, раз в сто лет – а случается...   Вот – как раз – и случилось. Нынче. Видать, пред зарёй. Когда мороз с тёплыми струями воздушными ни на жизнь, а насмерть боролись. Побеждают, похоже, ветры полуденные, ан – успел мороз подкузьмить! Подсидел, подшутил над ребятками...   Стёпка-то вывернулся, выправил сани. Сквозь оскаленные зубы провизжал позади летевшему Герашке: «Правей бери!». Но – подвела Герашку пугливая глупая кобыла. Скакнула заполошно, вывернулись сани, лопнули гужи – во всего размаху швырнуло Герашку в обледенелую с зеркально гладкими краями чашу полыньи, намытой буруном. Ужом завился Герашка, вцарапываясь в скользкие ледяные окатыши, распластываясь по наклонной глади, подвывая от ужаса... Тщетно растопыривались-упирались руки-ноги в круто обрывающиеся вниз блестящие края льдины. Не удерживала Герашку ловкость бывалая: проваливался он с каждым мигом всё ниже, ниже… и – оборвался... Купанулась в свинцовую стынь льняная голова без шапки… раз… и другой… тянет вниз тулуп намокающий… руки всё за боковины крутые хватаются... Кабы ни Стёпка – хватай, не хватай...   Стёпка – он не сразу сообразил… заметался, было… но выправился, догадался не в полынью следом кидаться, а к саням, где на самом дне под соломой про запас всегда лежала скрученная крепкая верёвка… привязал её одним концом к кушаку, другим – к хомуту Гнедкову, вывернул оглоблю из саней – и с оглоблей наперевес скользнул к купели бурунной.   Не подвела добрая оглобля – чётко легла на высокие бугры намытого льда по обе стороны чаши. Над самой полыньёй хлопнулся Стёпка животом на оглоблю, вцепился в неё одной рукой – а другой потянулся изо всей мочи. И дотянулся: ухватил Герашку за льняные патлы... Герашка не прозевал – изловчившись, впился стылыми пальцами в Стёпкину руку. Стёпка тут же за руку его перехватил – и, что было голосу, Гнедку гаркнул: «Нооо!!!». Послушался славный коняга… потянул Стёпку – всего, как есть: растопырившегося над чашей, упирающегося в оглоблю грудью, в край ледянины ногами. Потянул Стёпку – Стёпка Герашку – а Герашка… Герашка одной-то рукой – правильно! в Стёпкину руку вцепился, из последних сил не отпускает… а вот другой рукой – как ухватился со страху за что-то в глубине - так и держит...   Старается Гнедко, орёт на него Стёпка, тащит Герашку… и чувствует – совсем сомлел парень… уж больно неловок… куль кулём… карабкается на оглоблю животом… а рукой себе не поможет… внизу, в глубине чаши рука… неживая, вроде...   Но – тянет здоровый конь! Выполз Стёпка на ровное место, откуда вниз не съедешь. Сам упёрся – сильней стал дружка подтягивать. И вытянул вслед за собой Герашку – за одну руку. А другой рукой, застывшими пальцами, впился Герашка в толстую чёрную вервь с красным переплётом, с красным же мокрым лоскутом на конце. Стёпка не сразу и понял, что это...   А потом – понял...   Ахнув, рванулся назад, к полынье. Вспомнил: привязан за кушак – Гнедку заорал: «Сдай назад!». Эх! Наградил Господь справной лошадью! Потому как – если б не Гнедко... И второй раз выручил, дружище! Вдругорядь вытащил Стёпку из коварной ледяной чаши... И Стёпку вытащил - и Сосенку.
 
   7. Цветы
 
   То, что Сосенка ещё живая – ребятки поняли, когда на оглоблю её подтянули животом поперёк. Пошла выхлёстывать изнутри вода. Вперемежку с водой - хрипом дыхание прорезалось. И с хрипом этим разжался слегка кулак, стиснувший Стёпкино сердце, лишь увидал он - схватившийся за оглоблю, напрягшийся над глубиной - Сосёнкину голову в знакомом цветастом платке, вытянутую за косу из-подо льда. Она колыхалась, как поплавок, и личико, и открытые глаза были похожи на голубовато-прозрачные наледи вокруг огромной воронки водокрутова логова...   Из того логова доставал Сосёнку Стёпка – как куклу тряпичную: неподвижную, потустороннюю… не так, как Герашку прыткого.   Герашка – едва в себя пришёл – сразу живчиком закрутился. Вместе со Стёпкой они Сосёнку из полыньи извлёкли. Бегом поймали кобылу – и в сани Стёпкины её – Гнедку в пристяжные. Стёпка - что было сил - кнутом щёлкнул, свистнул. Понеслись сани. Уже в санях Стёпка с Герашкой из Сосёнки остатнюю воду выжали. Потрудились: и Сосёнку растирая, и Сосёнкину алую шубку выкручивая - воду из неё, из шубки - сколько удалось – прямо на девке! И щедро соломы под неё понапихали. Тут же Герашка, сбросив свой тулуп - ногами потоптал его – и, попоной и соломой обмотавшись, на себя опять надел. Стёпка завалил обоих оставшейся соломой и сам к ним прижался: не намного – а всё будет им теплее.   Сосёнка постепенно очнулась… смутно взглянула на летящие белые берега, на хрипящих бешеных лошадей... Как только глаза опять синими стали и осмысленными – посмотрела жалобно на ребят… то на Стёпку, то на Герашку... Ребятки глаза и отвели. Сосёнка сдавленно хрюкнула – и заревела. Тут у Стёпки отлегло на душе. Раз ревёт – значит, жива.   Сосёнку не успокаивали. Пусть ревёт. Это доброе дело – когда дочка по отцу голосит. Реви громче! И теплее станет, и воды поуменьшится.   Ревела девка до самого села. До Стёпкиной избы. До Михайловых ворот. Загремел Стёпка сходу Михайле в ворота: «Беда, дядько Михайло!», а сани завернул сходу в свои, родные... Где там ждать, пока Михайло откроет?! Скорей в тепло! Скорей согреть! Подхватили ребятки с двух сторон Сосёнку, на крыльцо вбежали, сквозь сени пролетели – в избу ввалились. Матушка ахнула, обернувшись... Тут же батюшка пришёлся – только руки растопырил... «Спаси, батюшка! Помоги, матушка! – с разбегу выпалил Стёпка, - Михайлов брат в полынье потоп!».   Батюшка тут сразу встряхнулся, быстро в дело вник. Поспрашал Стёпку коротко. Уразумел, как, что... В двери выскочил – мужиков поднимать. А матушка – скорей сестриц Стёпкиных со двора кликнула - приказала баню топить... А сама в печку дров подкинула, заставила Герашку с Сосёнкой мокрое сбросить. Для чего Сосёнку за печку отвела. Тут же давай девку салом тереть. А Стёпка Герашку. Потом обоих укутали в овчину, да в холстину, да на печку уложили (одного - головой влево, другого – вправо), да рухлядью завалили, да молока горячего, благо к случаю оказалось, налили. Да квашни матушка тут же на сковороду шмякнула. Быстро блин за блином давай выкидывать. И Сосёнке. И Герашке. И Стёпке.   И – ничего. Обошлось. Ну, не совсем, конечно, всё гладко сошло. Не сразу выправилось. И пластом потом полежал Герашка. И в жару ещё пометалась Сосёнка. Но – жива! Вот что чудо-то! Жива осталась! Бог миловал!   Тогда, едва привезли её ребятки, батюшка Стёпкин и выбежавший на Стёпкин стук Михайла мужиков кликнули, багры взяли, верёвок да шестов подлинней... Дотемна всё полынью бередили... А – только – впустую. Видно, течением утащило Сосёнкиного отца. Может, голову ударил...   Уж потом – как ожила и отплакалась Сосёнка – рассказала она, почему рано батюшка уехал, да поздно приехал. Почему в заверть попал аккурат пред тем, как Герашка туда же ухнулся. Затемно ещё собрался Сосёнкин батюшка. С братом простился – и слушать ничего не стал. А уж как Михайла его уговаривал, мол, не зги не видать, и снегопад ещё... Крепко тогда Михайла на ребят рассердился. Из-за прыткости их молодецкой, братец, с которым столько не видались, не загостился. Со двора торопится, в мозглую ночь лошадь гонит. Что и говорить – рановато тронулся брат. А только - не сразу. Всё, говорит, устроил я, как задумывал: и службу отстоял, и причастился, и родню повидал, а только не успел навестить на сельском нашем кладбище стариков-родителей покойных, да пять лет назад умершую красавицу-жену любимую, Сосёнкину матушку. А без этого, сказал, отсель я не уеду – хоть заодно, хоть по пути, хоть сделав крюк – а наведаюсь. Так и сделал. Завернули батюшка с дочкой на кладбище. Пока среди снега занесённые могилки отыскали, пока помянули, пока помолились, погрустили, поплакали... Батюшка, над холмиком матушки Сосёнкиной, постоял, понурясь – да и выдохни вдруг: «Жди, Алёна!». И чего сказал? Это он часто, временами, говаривал... Как найдёт тоска – так он и обронит порой… этак вот… жди, мол… а то ещё жарчей: скорей бы свидеться! Батюшка – он с тех самых пор – как матушку схоронил – и весел-то толком не был... И тут тоже... Уж рассвело… и ехать пора… уж даже дочка за рукав тянет – а он – всё нейдёт… всё не оторвётся… от могилы не отходит… когда ещё, говорит, другой раз окажемся...   Когда всё ж тронулись – путь не в путь был. И снег повалил чаще… и поторапливаться следовало… и батюшка – вроде как не отошёл… при матушке остался... И вожжи в руках невпопад, и санный ход неровен... А потом что было – Сосёнка и не поняла толком... Как в полынье барахталась – точно память обрубило. Было… было что-то… а – словно смазало сознание. Как во сне. Вишь, как бывает...   Михайлова семья – уж как Стёпкину благодарила! – а Сосёнку к себе забрала. Сразу из бани. А Герашку - свои. Оттуда же. Жалко было Стёпке Сосёнку отпускать. Но – понимал: Михайла девке дядя родной, погибшего отца брат, у них и горе общее, а он-то, Стёпка – никто ей, и негоже ему на чужое замахиваться. Отпустил он Сосёнку, и до самых ворот проводил её с дядей, и у самых ворот постоял ещё. Потоптался, попереминался, не спеша. И ещё подумал, что вот, мол… и потеря великая, и горе нешуточное, и жаль Сосёнку, что теперь без батюшки да без матушки, совсем сиротка... Всё было у Стёпки: и сочувствие, и понимание, и помочь желание. А вот тревоги - не было. Сердце согревала блеснувшая Стёпке в это утро небесная звезда. И от звезды той – Стёпка верил… да нет! просто – знал! что всё на этом свете сложится - и у него, и у всех людей на свете – так, как должно... Глянула звезда на мир – и так тому и быть!   В суете приключившейся – про звезду вроде как забыли... А потом, оказалось – видели её многие. И мужики у церкви. И мальчишки на горке. И бабы у колодца. И дьякон церковный. И священник. Все на ту звезду дивовались. А только не всем она звездою мнилась. Потому как – на том сошлись - что не по грехам им, людинам, знаки небесные. То отблеском солнца её считали. То сияньем полуночным, редкостным в сих местах явлением. А то и – маревом обманным, чудным наваждением. Отец – и тот усомнился, была ль она – звезда? И только Стёпка с Герашкой знали наверняка – что звезда та – зажглась на небе великою Божьей милостью, и что было ей в мире земном назначение и важное, и весомое… а вот что за назначение, что за смысл сокрытый – не людского ума дело. Людскому уму – и того хватит – что красивую и славную девчонку Сосёнку из смерти выхватили, в закрут омуту не пустили.   Брата Михайлова по весне нашли, как река вскрылась. На версту по течению ушёл и в корягах застрял. Душу его христианскую зимою отпели, а тело теперь погребли. И домовину сколотили добротную, и литию отслужили усердную, и упокоили - рядом с родителями да любезною сердцу супругою.   А дальше – жизнь пошла, как шла. И Пасха пришла. И Троица. И луга расцвели. И леса зелёным пухом оделись. И Сосенка – опять улыбаться стала.   Ходил Стёпка лесами-лугами, рвал Сосёнке цветы медвяные. И Герашка – рвал. И по цветам этим – никогда Стёпка с Герашкой не спорили. Для всех солнце светит. И медвяных цветов всем хватит. Не в человеческой воле – солнце-цветы делить. На то есть воля Божья, звезда небесная – которая где-то там, очам невидима – глядит с высоты и ладит пути земные. И направляет – кого куда следует.   Девчонка Сосёнка жить при дяде осталась. С дядей на Запольный хутор съездили, хозяйство обустроили, чтоб убытка не было. Это приданное девкино посчиталось. Михайло – мужик умный, пропасть добру не даст. Хотели жениху сообщить, послать... А только – кто того жениха знает? Сосёнка – и та не знает. И Михайле – недосуг было брата расспросить. Где там, в землях Граженских – жених девицы Сосаны обретается? От жениха того – ни слуху, ни духу. Жениху тому – батюшка слово давал. Девка не давала. Михайло – тем паче. Подождали – да и забыли...   Чем кончилось? Да – поди – неплохо... Жизнь – она нескончаема. Она чудес полна. Мудро Господь жизнь земную учредил – что и смертей, и горестей в ней довольно – а она всё людям в радость. И никто добром расстаться с ней не спешит. И каждый час, каждый миг – плещет нежными и трепетными крылами в этой жизни светлая надежда. И восходит порой над смёрзшейся стылой землёю во мглистом мареве снеговых туч ослепительно яркая, влекущая сердце звезда. Она иль нет – зажглась когда-то в Вифлееме – и принесла спасенье и надежду, Благую Весть – усомнившимся, отчаявшимся людям?   Может, и другая. Не суть важно. Знает Стёпка только одно: раз зажегшись – звезда не гаснет! Нет! Так и блистает в небе! Так и влечёт сердца! Как влекла – когда-то, во времена давние, библейские – сердца простодушных пастухов! Раньше – чем сердца мудрецов! И с тех пор светит она над миром. Только – разве что людям – не видна. Потому что – чего ж так-то глядеть? Глаза проглядишь! Душу попусту измучаешь! Ты гляди – чтобы сердце из груди рвалось! Чтобы – крылья вырастали у резвых коней! Чтобы – не спрашивая, не думая, сразу – устремиться вслед за ней, позабыв всё на свете! А уж что да как – тому Господь устроитель!   Так думал Стёпка. И Герашка – был с ним согласен...
 
 
 
 
 



 
Рейтинг: +4 192 просмотра
Комментарии (5)
Галина Дашевская # 7 января 2017 в 00:48 +1
Таня, ты точно преподнесла хороший подарок к Рождеству.
Спасибо, дорогая!
Татьяна Стрекалова # 7 января 2017 в 21:09 +1
Я рада, что ты читаешь! Спасибо! t7206
Галина Дашевская # 10 января 2017 в 17:49 +1
По чуть-чуть, но читаю.
А вот у тебя поделено на части, ну так и выложи, как части, но по отдельности.

Ну ещё предлагаю поменять шрифт на более крупный для таких "зрячих", как я, да и многие из нас.

Добавила бы цвет на текст, мне нравится коричневый, синий.

Вот так пристала к тебе.
Удачи!
Ветна # 10 января 2018 в 12:50 +1
Какое прекрасное произведение!!!Всё в нем есть ,и быль и небыль,и любовь с чудом!
Спасибо!!!
С любовью,Света!!! 8ed46eaeebfbdaa9807323e5c8b8e6d9
Татьяна Петухова # 12 января 2018 в 12:56 +1
Танюша,изумительный рассказ! Рождественская светлость и чистота. Стиль повествования неповторим!
Популярная проза за месяц
132
Сентябрина... 9 сентября 2018 (Анна Гирик)
94
91
90
88
83
ГРУСТЬ 8 сентября 2018 (Елена Бурханова)
82
81
79
78
74
70
69
68
65
64
КРИНИЦА 18 сентября 2018 (Юрий Веригин)
62
62
61
Почему? 28 августа 2018 (Эльвира Ищенко)
57
57
57
55
55
Роза любви 4 сентября 2018 (Тая Кузмина)
54
51
49
Бабье лето 2 сентября 2018 (Олег Бескровный)
48
47
41

 

Популярное за 90 дней
158
ЖАРА 4 июля 2018 (Елена Бурханова)
146
135
132
Сентябрина... 9 сентября 2018 (Анна Гирик)
130
128
123
121
117
113
112
112
110
106
105
СЧАСТЬЕ 11 августа 2018 (Пронькина Татьяна)
104
103
103
100
100
98
94
94
90
Популярное за неделю
132
Сентябрина... 9 сентября 2018 (Анна Гирик)
94
91
90
88
83
ГРУСТЬ 8 сентября 2018 (Елена Бурханова)
82
81
78
70
68
65
64
КРИНИЦА 18 сентября 2018 (Юрий Веригин)
62
57
55
Роза любви 4 сентября 2018 (Тая Кузмина)
54
51
48
41
Популярное за 24 часа
31
24
22
ИДУ В ЛЕСА Вчера в 18:46 (Рената Юрьева)
20
20
18
14
"N.B." Сегодня в 10:08 (Виктор Лидин)
13
13
12
11
10
10
Осенний лес Сегодня в 14:40 (Нина Агошкова)
9
9
Разность Вчера в 21:16 (Николай Весник)
8
7
7
Дама пик Вчера в 18:46 (Виктóр Силье)
7
Нечто Вчера в 20:45 (мария лазебная)
5
4
4
2
Брезжил свет Сегодня в 12:40 (Вселенная)
2
2