зарисовки-2

28 декабря 2013 - юрий сотников
article177827.jpg
  Чиновничья номенклатура как карточная колода, истёршаяся с лица и рубашки. Рыла у всех морщинистые да помятые, так что чувствуется как весело на них походили и станцевали вниз головой во время юбилейных попоек и презентуйных оргий. Костюмы у начальников хоть и от всевозможных версачей, но следы алкоголя, помады и блевотины въелись навечно – не смыть.
  Верховный властитель и сам, волью невольно вливаясь в номенклатуру, становится всего лишь вельможной королевской картой, которую пусть и трудно сначала побить – но со временем бьют, набирая козырей компромата.
  Королю кажется, будто именно он играет этими шестёрками вальтами и дамами, поэтому он и тасует всю жизнь свою старую колоду – только он глубоко да нижайше ошибается; сих краплёных – хоть шваль, иль повыше – подбрасывает ему крупный туз, тот что крапил их взятками подношениями услугами. Но и больших тузов повсеместно выцеливают мелкие сёмки да сявки, нанятые для выполнения весомого заказа козырными десятками.
  Скушно и страшно жить в карточной колоде у золочёного ломберного столика.
  =============================
 
  Трёхлетнему мальчишке понравилась такая же мелкая девочка. Он вразвалочку – не потому что наглый, а просто пока иначе ходить не умеет, переваливаясь с боку на бок как утёнок – придвигается тихонько к песочнице, где она лепит свои куличики, и ставит рядом большой пластмассовый грузовик. Делая вид что малышка его совсем не интересует, малец катается на нём то упираясь ладошками, то садясь прямо задком – всё больше на меньше сужая круги. Она смотрит на него лупатенькими глазками, боясь и желая вовлечься в игру – но когда он в знак огромной симпатии давит колёсами её песочный обед, то поднимается такой овизгляющий рёв, к тому же в два голоса, что любовь срывается к небесам вместе с птицами и исчезает в синеве.
  Тогда паренёк, выждав десяток отроческих лет, уже в школе цепляется к той же девчонке. В его сердце начинают бродить животворные соки пьянящие, ещё хоть не взрослые, но они и на детство совсем непохожи. У него теперь нет желания бегать в лапту и таиться по пряткам – он хочет носить для девчонки розовый ранец в цветочек и рыцарски огрызаться на глупые шутки малолетних товарищей, пока до любви не возросших. Но паренька пугает эта его мягкотелая нежность, приходящая дракам на смену, приносящая грусть и бессонницу – и он назло всем, а больше себе да подружке, грубит уважаемым учителям и ёрничает одноклассницам, а все вокруг удивляются хулиганскому перерождению милого мальчика.
  И вот наконец-то ему двадцать пять. Он то ль юноша то ли мужчина, потому что пишет лирические стихи мозолистой рукой трудяги монтажника. Кому? – да той самой, в бутоне с косичками; но теперь она цветущая как роза, от смутного томленья покраснев, проходит рядом женщиной иль грёзой – и чудится и манится во сне. А он всё же наперекор этой сладкой здоровой болезни делает вид равнодушный, как будто боясь потеряться в любви, поглотиться любовью.
  ==================================
 
  Бабуля постоянно притворяется, будто ей плохо. То матрас в спину врезался, когда его только взбили и он мягеньким стал; то есть ей совсем нечего, хотя на столе множество кушаний и с нами великан мог бы пообедать.
  Бабуля оборотилась капризной принцессой, но это не нарочно – она боится внезапно пришедшей старости. Та и вправду приходит исподтишка: вроде бы сегодня вот ходишь легко, радуясь окружающему дню, а наутро не в силах подняться от едкой боли в костях, которая словно сжирает, хрустя, былую всю мощь прежде прекрасного тела. Инсульт да инфаркт, ревматизм и подагра становятся палачами души, коей всё ещё хочется разметаться по свету в мечтах и желаньях, но болезней тяжёлые грузы её придавили к земле – и ей страшно, что это последний приют.
  Даже истово верующие люди боятся остаться в могиле навечно. А бабуля наша простая. Не истовая. Как и большинство приходящих в мир и умирающих с миром, она молится богу, празднует рождество да пасху, не особо постясь и не бия себя на церковном заклании. Её вещий крест – это судьба, которую бабуля прожила для семьи, но помня и о своих притязаниях на счастье, кое может быть и не всегда совпадало с домостройными чаяниями её родных да близких.
  ===================================
 
  Курить я не научился. Сигаретный дым наполняет мои мозги и душу не наркотической эйфорией, а видениями локальных семейных аварий. Это как затяжка крепкой анаши – одного она пробивает на истерический смех, так что он заходится с покажи полпальца, катаясь по земле – в то время как другой дуралей просит приковать его цепями к батарее отопления, боясь двинуться в пропасть, что разверглась под ногами.
  Меня от простой сигареты тошнит. Может тому причиной непривычность курева – ведь заядлые смоляки начинают дымить с малолетства – но только после одной лишь затяжки я уже мысленно рисую себе картины домашнего апокалипса – залив водопровода, утечку газа, короткое замыкание всей квартиры – и силой воли я не могу избавиться от дурных наваждений. Посему с куревом завязал в материнской утробе: я и так-то мужик мнительный в отношениях с людьми, а если стану заморачиваться бытовыми вещами да приборами, то тогда мне на жизнь времени не останется.
  =================================
 
  Один говорит:- Давай выпьем.
  Другой отказывается:- Нет желания.
  Первый просит:- Ну ты хоть поддержи компанию.
  Второй соглашается:- Но только на донце плесни.
  Толковая беседа без стопки не пойдёт. Все великие темы и разумные доводы приходят в голову после раскрепощения мозгов, которые всегда то в скуке, то в опаске, иль депрессии. Мужики пьют не от алкоголизма, а просто для красочности бытия. Им очень серовато в мире, где окружающая природа имеет мильёны оттенков различных цветов, но отношения между людьми давно уже приобрели блёклый окрас, а на великого небесного художника нет никакой надежды – потому что он, роздав всем души, устранился от их совершенствования. Вот и пьют мужики опьяняющую амброзию, думая что в ней заключена премудрая тайна общения, суть истина.
  Мужчины выпивают для здоровья, с натруженной кардиограммы сердца снимая напряжение конфликтов – рабочих, семейных, бытовых. Кажется мужчинам, что жизнь в пухперо улетучивается, а они так и не познали настоящей любви, дружбы, верности. Они говорят о себе ласково – глотну водочки, потяну коньячку – и с каждой рюмкой всё добрее их нежит материнская длань, опустившись на темя словно сныть богородицы.
  Мужчинки с помощью водки пробуждают в себе оскорблённую трусливую удаль.
  ===============================
 
  Когда я стану богом, то взмахну волшебной палочкой, или ложкой во время обеда, иль удочкой с лодки посередине пруда, и сразу весь мир изменится в лучшую сторону. Какая сторона у него лучше? наверное юг, потому что там очень тепло и свободно растут всякие фрукты да овощи даже без ухаживанья; возможно север, оттого что там много пресной воды в замороженном виде и хватит напоить нашу землю; а может восток, где там солнце восходит и после тёмной угрожающей ночи светлый день начинается; или запад, где в океанских просторах сокрыты чудесные тайны глубин и как ветер гуляет безбрежье отважных сердец.
  Когда я богом стану, то пну под зад всех своих самозваных наместников на земле, которые величаются президентами, генеральными секретарями, великими кормчими – и всю прочую разномастную шелупонь. Глупые они да жадные. Когда люди их для себя выбирали, то они очень искусно притворились мудрыми правителями со щедрой душой. Но натура с течением времени цепко хватает своё, и через годок после завладения властью в кабинетах кремлей магистратов дворцов начинаются весёлые потешки, где человеки как животные виляют хвостами, хлопочут ушами, бегают на четвереньках – и вообще по-всякому изгаляются в звериных личинах, чтобы не предъявлять никому своё искреннее лицо.
  Когда богом я стану, то укажу всем людям короткий путь к совершенствованию души, чтобы они не маялись в долгой дороге, разбитой до непролазной грязи калошами, сапогами, ботинками – а шли нежно обнявшись по мягкой траве, голые да босые, срывая вкусные ягоды с райских кустов. Уж слишком суровым изгнанием были наказаны их любопытные пращуры вместе со всем долгим выводком – за червивое яблоко, кое подсунул искусительный гад.
  ====================================
 
  У бабули я встаю очень рано, не то что дома. Здесь меня будит голосистый петух, который похож на одного солиста из вокального ансамбля – такой же высокий гребень, взбитый расчёской да феном, и разноцветные перья под оранжевым галстуком. У него целых три побудки, когда он наверное пысять хочет: в полночь, в половину четвёртого и на заре. Ночью, справив нужду, он вскакивает на перевёрнутое ведро, не кукарекая а хрипя там сонным слепым фальцетом. Зато утром, перед расцветом, наш петух взлетает на забор махая крылами, чтобы все его видели – и свои, и соседские куры – а оттуда уже начинает орать как примадон из большой оперы, которому уже предложили барышный ангажемент, сулящий червяков да пшено.
  Я тоже кидаю ему – как украл – стыдливую горсточку: он криво косится на меня презрительным глазом, но всё же голенасто подходит к рассыпанному пшену, и манерно – словно кланяясь за цветами на бисируемой сцене – склёвывает его, принимая как крез щедрости минутной фортуны. Потому что завтра может попой к нему повернуться плутовка удача и он окажется в супе. Ведь главный в этом курятнике я – бог, царь да герой.
  Иду медленно по садовой тропинке босыми ногами. Куда? – да в сортир, а попросту сральник. Я ж не петух, чтоб под каждым кустом. А под листьями тихонько сидят насекомые, посасссывая со смаком утреннюю росу, и только жирный навозный жук, растолстевший на здоровом питании, громко шебуршит своими чёрными крыльями, то ли пытаясь взлететь, то ль пугая меня. Мой живот тут и вправду от страха бурчит; я поспешаю к заветной деревянной дверце, которая как чудесный сезам отворяет мне доступ к сокровищам, и сняв штаны сажусь думать над своей мудреющей жизнью, над творческой судьбой, и даже великая божья милость приходит мне в голову – я мог бы в этот грезящий миг взлететь над землёй, воспарить до небес – но тут первая, вторая и третья ступень моей душевной ракеты плюхаются на брюхо в вязкую жижу, и мне снова приходится подтирать опроставшееся сопло в который раз не сработавшей системы.
  Идю обратно, досадно, а на пути к тому ж лежит жаба. Совсем не волшебная, и если её в губы поцеловать, то так жабой и останется – я даже пробовать не стану. Пытаюсь обойти её справа – но она вперёд меня поскакала – и слева – но она снова петляет, видно надеясь на свою красоту познакомиться. Зачем мне такое жабье счастье, на четвереньках? и я перепрыгиваю её длинными ногами, пока она еле шлёпает своими короткими – прощай, заколдованная царевна, быть вместе нам не судьба.
  Возле самодельного душа кажется ещё спит многолюдное сборище улиток. Я мог бы сказать, что они куда движутся – в революцию или на митинг – но чтобы это заметить, нужно просидеть возле них минут пять, не отрывая глаз.
  И я сажусь наблюдать, потому что замечаю в их маленьких ручках-присосках разноцветные флаги, плакаты – и бледные прокламации на хрустальных домиках. Прочитать всё мне неможно – уж слишком мелко написано – но отдельные буквы и даже слова врезаются в глаз стеклянными осколками: долой, даёшь да даздравствует. В мою голову стучит кувалдой улиточный бунт – дудуду. А хотят они, чтобы я завёл в нашем общем огороде виноградную лозу вместе с парой ивовых кустов – им для жизни вот так это надо. Но я и не против: просто подходящей рассады пока что найти не найду, а найдя сразу высажу. Я стал перед ними на корточки, слегка повинился – и улитки тоже понятливо замахали мне рожками, а кое-кто прослезился.

© Copyright: юрий сотников, 2013

Регистрационный номер №0177827

от 28 декабря 2013

[Скрыть] Регистрационный номер 0177827 выдан для произведения:   Чиновничья номенклатура как карточная колода, истёршаяся с лица и рубашки. Рыла у всех морщинистые да помятые, так что чувствуется как весело на них походили и станцевали вниз головой во время юбилейных попоек и презентуйных оргий. Костюмы у начальников хоть и от всевозможных версачей, но следы алкоголя, помады и блевотины въелись навечно – не смыть.
  Верховный властитель и сам, волью невольно вливаясь в номенклатуру, становится всего лишь вельможной королевской картой, которую пусть и трудно сначала побить – но со временем бьют, набирая козырей компромата.
  Королю кажется, будто именно он играет этими шестёрками вальтами и дамами, поэтому он и тасует всю жизнь свою старую колоду – только он глубоко да нижайше ошибается; сих краплёных – хоть шваль, иль повыше – подбрасывает ему крупный туз, тот что крапил их взятками подношениями услугами. Но и больших тузов повсеместно выцеливают мелкие сёмки да сявки, нанятые для выполнения весомого заказа козырными десятками.
  Скушно и страшно жить в карточной колоде у золочёного ломберного столика.
  =============================
 
  Трёхлетнему мальчишке понравилась такая же мелкая девочка. Он вразвалочку – не потому что наглый, а просто пока иначе ходить не умеет, переваливаясь с боку на бок как утёнок – придвигается тихонько к песочнице, где она лепит свои куличики, и ставит рядом большой пластмассовый грузовик. Делая вид что малышка его совсем не интересует, малец катается на нём то упираясь ладошками, то садясь прямо задком – всё больше на меньше сужая круги. Она смотрит на него лупатенькими глазками, боясь и желая вовлечься в игру – но когда он в знак огромной симпатии давит колёсами её песочный обед, то поднимается такой овизгляющий рёв, к тому же в два голоса, что любовь срывается к небесам вместе с птицами и исчезает в синеве.
  Тогда паренёк, выждав десяток отроческих лет, уже в школе цепляется к той же девчонке. В его сердце начинают бродить животворные соки пьянящие, ещё хоть не взрослые, но они и на детство совсем непохожи. У него теперь нет желания бегать в лапту и таиться по пряткам – он хочет носить для девчонки розовый ранец в цветочек и рыцарски огрызаться на глупые шутки малолетних товарищей, пока до любви не возросших. Но паренька пугает эта его мягкотелая нежность, приходящая дракам на смену, приносящая грусть и бессонницу – и он назло всем, а больше себе да подружке, грубит уважаемым учителям и ёрничает одноклассницам, а все вокруг удивляются хулиганскому перерождению милого мальчика.
  И вот наконец-то ему двадцать пять. Он то ль юноша то ли мужчина, потому что пишет лирические стихи мозолистой рукой трудяги монтажника. Кому? – да той самой, в бутоне с косичками; но теперь она цветущая как роза, от смутного томленья покраснев, проходит рядом женщиной иль грёзой – и чудится и манится во сне. А он всё же наперекор этой сладкой здоровой болезни делает вид равнодушный, как будто боясь потеряться в любви, поглотиться любовью.
  ==================================
 
  Бабуля постоянно притворяется, будто ей плохо. То матрас в спину врезался, когда его только взбили и он мягеньким стал; то есть ей совсем нечего, хотя на столе множество кушаний и с нами великан мог бы пообедать.
  Бабуля оборотилась капризной принцессой, но это не нарочно – она боится внезапно пришедшей старости. Та и вправду приходит исподтишка: вроде бы сегодня вот ходишь легко, радуясь окружающему дню, а наутро не в силах подняться от едкой боли в костях, которая словно сжирает, хрустя, былую всю мощь прежде прекрасного тела. Инсульт да инфаркт, ревматизм и подагра становятся палачами души, коей всё ещё хочется разметаться по свету в мечтах и желаньях, но болезней тяжёлые грузы её придавили к земле – и ей страшно, что это последний приют.
  Даже истово верующие люди боятся остаться в могиле навечно. А бабуля наша простая. Не истовая. Как и большинство приходящих в мир и умирающих с миром, она молится богу, празднует рождество да пасху, не особо постясь и не бия себя на церковном заклании. Её вещий крест – это судьба, которую бабуля прожила для семьи, но помня и о своих притязаниях на счастье, кое может быть и не всегда совпадало с домостройными чаяниями её родных да близких.
  ===================================
 
  Курить я не научился. Сигаретный дым наполняет мои мозги и душу не наркотической эйфорией, а видениями локальных семейных аварий. Это как затяжка крепкой анаши – одного она пробивает на истерический смех, так что он заходится с покажи полпальца, катаясь по земле – в то время как другой дуралей просит приковать его цепями к батарее отопления, боясь двинуться в пропасть, что разверглась под ногами.
  Меня от простой сигареты тошнит. Может тому причиной непривычность курева – ведь заядлые смоляки начинают дымить с малолетства – но только после одной лишь затяжки я уже мысленно рисую себе картины домашнего апокалипса – залив водопровода, утечку газа, короткое замыкание всей квартиры – и силой воли я не могу избавиться от дурных наваждений. Посему с куревом завязал в материнской утробе: я и так-то мужик мнительный в отношениях с людьми, а если стану заморачиваться бытовыми вещами да приборами, то тогда мне на жизнь времени не останется.
  =================================
 
  Один говорит:- Давай выпьем.
  Другой отказывается:- Нет желания.
  Первый просит:- Ну ты хоть поддержи компанию.
  Второй соглашается:- Но только на донце плесни.
  Толковая беседа без стопки не пойдёт. Все великие темы и разумные доводы приходят в голову после раскрепощения мозгов, которые всегда то в скуке, то в опаске, иль депрессии. Мужики пьют не от алкоголизма, а просто для красочности бытия. Им очень серовато в мире, где окружающая природа имеет мильёны оттенков различных цветов, но отношения между людьми давно уже приобрели блёклый окрас, а на великого небесного художника нет никакой надежды – потому что он, роздав всем души, устранился от их совершенствования. Вот и пьют мужики опьяняющую амброзию, думая что в ней заключена премудрая тайна общения, суть истина.
  Мужчины выпивают для здоровья, с натруженной кардиограммы сердца снимая напряжение конфликтов – рабочих, семейных, бытовых. Кажется мужчинам, что жизнь в пухперо улетучивается, а они так и не познали настоящей любви, дружбы, верности. Они говорят о себе ласково – глотну водочки, потяну коньячку – и с каждой рюмкой всё добрее их нежит материнская длань, опустившись на темя словно сныть богородицы.
  Мужчинки с помощью водки пробуждают в себе оскорблённую трусливую удаль.
  ===============================
 
  Когда я стану богом, то взмахну волшебной палочкой, или ложкой во время обеда, иль удочкой с лодки посередине пруда, и сразу весь мир изменится в лучшую сторону. Какая сторона у него лучше? наверное юг, потому что там очень тепло и свободно растут всякие фрукты да овощи даже без ухаживанья; возможно север, оттого что там много пресной воды в замороженном виде и хватит напоить нашу землю; а может восток, где там солнце восходит и после тёмной угрожающей ночи светлый день начинается; или запад, где в океанских просторах сокрыты чудесные тайны глубин и как ветер гуляет безбрежье отважных сердец.
  Когда я богом стану, то пну под зад всех своих самозваных наместников на земле, которые величаются президентами, генеральными секретарями, великими кормчими – и всю прочую разномастную шелупонь. Глупые они да жадные. Когда люди их для себя выбирали, то они очень искусно притворились мудрыми правителями со щедрой душой. Но натура с течением времени цепко хватает своё, и через годок после завладения властью в кабинетах кремлей магистратов дворцов начинаются весёлые потешки, где человеки как животные виляют хвостами, хлопочут ушами, бегают на четвереньках – и вообще по-всякому изгаляются в звериных личинах, чтобы не предъявлять никому своё искреннее лицо.
  Когда богом я стану, то укажу всем людям короткий путь к совершенствованию души, чтобы они не маялись в долгой дороге, разбитой до непролазной грязи калошами, сапогами, ботинками – а шли нежно обнявшись по мягкой траве, голые да босые, срывая вкусные ягоды с райских кустов. Уж слишком суровым изгнанием были наказаны их любопытные пращуры вместе со всем долгим выводком – за червивое яблоко, кое подсунул искусительный гад.
  ====================================
 
  У бабули я встаю очень рано, не то что дома. Здесь меня будит голосистый петух, который похож на одного солиста из вокального ансамбля – такой же высокий гребень, взбитый расчёской да феном, и разноцветные перья под оранжевым галстуком. У него целых три побудки, когда он наверное пысять хочет: в полночь, в половину четвёртого и на заре. Ночью, справив нужду, он вскакивает на перевёрнутое ведро, не кукарекая а хрипя там сонным слепым фальцетом. Зато утром, перед расцветом, наш петух взлетает на забор махая крылами, чтобы все его видели – и свои, и соседские куры – а оттуда уже начинает орать как примадон из большой оперы, которому уже предложили барышный ангажемент, сулящий червяков да пшено.
  Я тоже кидаю ему – как украл – стыдливую горсточку: он криво косится на меня презрительным глазом, но всё же голенасто подходит к рассыпанному пшену, и манерно – словно кланяясь за цветами на бисируемой сцене – склёвывает его, принимая как крез щедрости минутной фортуны. Потому что завтра может попой к нему повернуться плутовка удача и он окажется в супе. Ведь главный в этом курятнике я – бог, царь да герой.
  Иду медленно по садовой тропинке босыми ногами. Куда? – да в сортир, а попросту сральник. Я ж не петух, чтоб под каждым кустом. А под листьями тихонько сидят насекомые, посасссывая со смаком утреннюю росу, и только жирный навозный жук, растолстевший на здоровом питании, громко шебуршит своими чёрными крыльями, то ли пытаясь взлететь, то ль пугая меня. Мой живот тут и вправду от страха бурчит; я поспешаю к заветной деревянной дверце, которая как чудесный сезам отворяет мне доступ к сокровищам, и сняв штаны сажусь думать над своей мудреющей жизнью, над творческой судьбой, и даже великая божья милость приходит мне в голову – я мог бы в этот грезящий миг взлететь над землёй, воспарить до небес – но тут первая, вторая и третья ступень моей душевной ракеты плюхаются на брюхо в вязкую жижу, и мне снова приходится подтирать опроставшееся сопло в который раз не сработавшей системы.
  Идю обратно, досадно, а на пути к тому ж лежит жаба. Совсем не волшебная, и если её в губы поцеловать, то так жабой и останется – я даже пробовать не стану. Пытаюсь обойти её справа – но она вперёд меня поскакала – и слева – но она снова петляет, видно надеясь на свою красоту познакомиться. Зачем мне такое жабье счастье, на четвереньках? и я перепрыгиваю её длинными ногами, пока она еле шлёпает своими короткими – прощай, заколдованная царевна, быть вместе нам не судьба.
  Возле самодельного душа кажется ещё спит многолюдное сборище улиток. Я мог бы сказать, что они куда движутся – в революцию или на митинг – но чтобы это заметить, нужно просидеть возле них минут пять, не отрывая глаз.
  И я сажусь наблюдать, потому что замечаю в их маленьких ручках-присосках разноцветные флаги, плакаты – и бледные прокламации на хрустальных домиках. Прочитать всё мне неможно – уж слишком мелко написано – но отдельные буквы и даже слова врезаются в глаз стеклянными осколками: долой, даёшь да даздравствует. В мою голову стучит кувалдой улиточный бунт – дудуду. А хотят они, чтобы я завёл в нашем общем огороде виноградную лозу вместе с парой ивовых кустов – им для жизни вот так это надо. Но я и не против: просто подходящей рассады пока что найти не найду, а найдя сразу высажу. Я стал перед ними на корточки, слегка повинился – и улитки тоже понятливо замахали мне рожками, а кое-кто прослезился.
Рейтинг: 0 131 просмотр
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Популярная проза за месяц
117
116
113
107
102
98
97
96
95
91
90
88
82
80
79
76
73
73
71
71
69
66
66
66
64
64
63
61
58
54