ГлавнаяПрозаМалые формыРассказы → Запчасть. Рассказ успешной женщины

Запчасть. Рассказ успешной женщины

12 октября 2012 - Татьяна Шереметева
Она была безнадежна. Это мой муж так сказал. Кратко, но выразительно. Помню, я тут же представила ее: неуклюжую, очкастую, в нелепых гольфах на коротких ногах. И при этом жизнерадостная улыбка на один бок.
 
Рядом с ней я чувствовала себя гибким и опасным зверем: пантерой, или, по крайней мере, кошкой. Дикой, конечно.  Наверное, именно за это ощущение я и любила ее больше всего. Стоило мне оказаться рядом с ней, - и я тут же становилась центром притяжения, понятно, что не женского, а мужского внимания. А ей жизнь в который раз предлагала обычно вакантную позицию летописца чужих побед. 
 
Мы были одиноки. То есть, одинока была она, а я  до жуткого холодка  свободна. Познакомились мы десять лет назад. И чего, и кого только за это время в моей жизни не произошло! Я объездила мир, пережила тысячу и одно романтическое приключение, сделала  убедительную карьеру.  Не буду из скромности уточнять, какую именно.
Жизнь удивляла и иногда радовала.
 
Как-то вдруг выросла моя девочка, которую я любила до обморока, как и всякая вполне сумасшедшая мать... 
Я видела, что детка моя некрасива, но это ничуть меня не расстраивало.  Самое главное: она уже полностью ориентировалась в том особом мире, где не нужно знать  законы физики, чтобы  создавать вокруг себя электрическое поле под высоким напряжением. И совсем необязательно помнить правила валентности и молекулярной диффузии, чтобы управлять некоторыми химическими реакциями.
За своего котенка я могла быть спокойной. В сочетании с умной головкой ее внешность будет ей прекрасным помощником в будущей жизни. Моей дочери не придется со стороны наблюдать за чужими состоявшимися судьбами.  Свои победы она организует сама, и моя помощь ей вряд ли понадобится. Да, забыла: Симону де Бовуар я, на всякий случай, запихнула подальше на верхнюю полку. Нам с ней не по пути.   
 
Но было у меня и еще кое-что.  На финишной прямой, когда личная свобода начала  перерастать  в обыкновенное женское  одиночество, я, как в последний вагон уходящего поезда, как в последнюю шлюпку с тонущего Титаника, просто впрыгнула в удачное замужество. Е-е-сть! Да, теперь у меня есть все, чтобы считать, что жизнь удалась. 
 
… И когда мы  встречались, я даже стеснялась  своих очевидных  преимуществ – того, что называется «успехами  в работе и счастьем в личной жизни». 
   
А у нее  жизнь стекала по каплям изо дня в день, из года в год, собираясь в мелкую стоячую лужицу прожитых лет. И в этом покое было действительно что-то безнадежное. 
Тихая работа за копейки в серьезной закрытой организации, тихая, навечно прибранная квартира, где скорбно шуршит тихая мамаша, которая всегда имеет вескую причину чувствовать себя самой  несчастной. В этой тишине, нищете  и безнадежности она жила и умудрялась сохранять чувство этой самой жизни. 
 
Когда она, попыхивая сигареткой и поблескивая очочками, жизнерадостно улыбалась на один бок и небрежно спрашивала меня, как там мои «делишки»,  мне хотелось  дать ей медаль “За личное мужество”:  в ее жизни не менялось ничего. 
 
Ну вот, личный паровоз на всех парах приближался к верстовой отметке  с роковой цифрой «сорок», а  управляться со своей жизнью она еще так и  не научилась.  Все, что когда-либо происходило в ее жизни, было задумано и осуществлено ее матерью. 
 
Когда она была маленькой, мать решила, что надо учить языки, и отдала дочь во французскую спецшколу, что была неподалеку от их коммунальной квартиры на Кропоткинской. 
 
Потом мать  выплакала на работе отдельную квартиру, и из центра они переехали в Бутырское  захолустье, где старый механический завод, парфюмерная фабрика «Свобода» и знаменитая тюрьма врезались Бермудским треугольником  в унылые жилые застройки. Мать оставила дочери ее французскую школу. Начались поездки на автобусе и чтение учебников в метро. 
 
Вопрос с выбором института не стоял. Мать уже много лет работала секретарем у самого главного начальника той самой серьезной закрытой организации.  Не то что бы начальник так уж дорожил своим бестолковым и не очень грамотным секретарем, но удалить от себя женщину, которая претендовала на абсолютное первенство по несчастьям, просто рука не поднималась. И как можно отказать, когда это крошечное создание, жалобно сложив на отсутствующей груди свои лапки, опять начинает просить, нет, не за себя, а за любимую и единственную дочь.
 
С университетом  помогли не сразу. Сначала год пришлось поучиться  на вечерке, потом ее легонько подтолкнули - для придания ускорения - на дневное отделение. Мать могла устроить экономический   факультет, хотя  сама дочка предпочла бы что-нибудь менее нудное, ну, например, исторический.   
 
После окончания университета работа нарисовалась по той же схеме  все в той же маминой  организации. Планы на рабочий коллектив мать возлагала большие. Солидные все  люди, в основном,  мужики при дорогих галстуках  и разных там «лонжинах» и «брайтлингах»,  на собственных автомобилях и с  выездами  в престижную - не какую-нибудь -  заграницу по работе и просто на отдых.
 
Но мужики продолжали ездить на своих авто и не торопились  предлагать подвезти ее дочь. И вообще ничего не торопились ей предлагать. Дочь  вместе с матерью  возвращалась на маршрутке с работы домой, вместе ужинали. Потом мать смотрела телевизор, а дочь читала у себя в комнате.  В одиннадцать укладывались спать. 
Надежды на замужество тихо хирели, как ничьи столетники и традесканции на подоконниках  серьезной закрытой организации.
 
Но вот жизнь расправила уныло сдвинутые бровки и сменила кислую гримасу на сочувствующую улыбку. Улыбнулась чуть-чуть, краешком губ. Но и этого было достаточно. 
 
Уезжала в командировку  пожилая тетя. Уезжала за границу на несколько лет. Потому что была хорошим специалистом и была  уже одинокая. Но - не сложилось. Потому что жизнь улыбнулась не ей, а совсем наоборот. И тете достался неожиданный инсульт и инвалидность, а матери достался шанс отправить свою дочь в загранкомандировку. 
 
И опять надежды. Овдовевший дипломат. Разведенный завхоз в посольстве  или где там еще, неважно. Приехавший на практику молодой специалист. Он ведь, в конце концов, мог просто не успеть жениться. Ну, хоть кто-нибудь, черт их дери. А тут ее дочь.  
 
Но традесканции все так же тихо вяли и хирели на подоконниках все два года командировки, и дочь, благополучно отработав в Латинской Америке положенный срок, вернулась в свою тихую квартиру к матери. 
Заграница, как и накопленные деньги,  быстро превратилась в видение. Как будто и вовсе не было далекой, экзотической страны, где людей тянет на любовь, как будто не было вокруг завхозов и дипломатов. И даже молодых специалистов, приехавших на практику, черт их дери. 
 
Жизнь опять начала вывязывать крючком одинаковые петельки  дней, недель и лет, не задерживаясь на  пустых, тягучих  пропусках выходных и праздников. 
 
Наши разговоры чаще всего были о  том, как все сложно: я   разрывалась между мужем, ребенком от первого брака и работой. 
О том,  какой ценой достается мне  этот жизненный  успех, как давит ответственность на работе  и о том,  какие все мужики, в сущности, скоты. 
Я старалась быть максимально деликатной по отношению к ней и не особенно влезала в ее жизнь. Но она все равно улыбалась,  щуря свои глазки, - то ли от дыма   "вечной своей папиросы" (так, кажется, Цветаева писала, не помню точно), то ли еще почему. 
 
Как-то я застала ее за сборами в отпуск: на диване были разложены какие-то допотопные лыжные штаны, ковбойки и  лифчик чуть ли не московского производственного объединения  «Черемушки».  И кто меня дернул за язык сказать, что  здесь для комплекта не хватает только гитары и бороды: понятно ведь, что либо борода, либо лифчик. 
 
Ну, сложно мне понять, зачем взрослой тетке надо тратить своей отпуск на конно-пеший переход  по  Алтайским каким-то там горам или плоскогорьям. Собственно, об этом я ее и спросила. Только и всего. 
 
Напрасно я это сделала. Она перестала щуриться и пристально, с ненавистью посмотрела на меня. Потом сказала:
- Я не могу больше придумывать себе чем занять свои выходные. И не могу  каждый год придумывать чем заполнить свой отпуск. А также, вообще, всю жизнь. И я не знаю, что мне с ней дальше делать. 
- С кем, с жизнью?
- И с ней, и с матерью. Она всегда все решала, она все сама делала. За меня. А где я сама, где все мое?  А все мое  живет своей отдельной содержательной жизнью в малогабаритной  квартире в Чертаново. А меня  как бы  нет. Ни там, ни здесь. Но никто об этом не знает. И тебе я больше ничего не скажу. Ты все прыгаешь с пестика на пестик («Ого!», – удивилась я), а я-то хорошо знаю, что такое настоящее …
 
Грубая она все-таки девица. Действительно, бороды ей не хватает.
Хотя мое  хорошенькое  рыльце  действительно было в пуху. И, если уж называть вещи своими именами, пробы на мне ставить негде. 
 
После этого мы долго не виделись. Я по-прежнему на предельных скоростях носилась  по городу и всему миру и при этом еще   умудрялась не бросать  свое увлекательное занятие  (как же неприлично она тогда выразилась!), а в ее жизни по-прежнему не менялось ничего. 
 
Но вот однажды весной, в те недолгие дни, когда жизнь воспринимается  исключительно через  забытые за зиму запахи и  неясное томление в теле, она позвонила мне. Панической скороговоркой  выпалила, что  грядет  встреча ее одноклассников, что там будет Он - ну, тот, который в Чертаново. Что ей нужна отличная стрижка, и поэтому  отдаться она может лишь в мои непрофессиональные, но умелые руки.   
 
Ах, кто бы знал, как мы обе волновались! В каждой пряди ее слабеньких волос пряталось мое  желание сделать ее  неотразимой. Мне казалось, что на эту дурацкую встречу одноклассников идем мы вместе и ее поражение станет, несомненно, и моим. 
 
Он действительно был Адам. Родители приехали в Москву из Польши, сына отдали в спецшколу учить французский язык. Все-таки, какие-никакие, а иностранцы. Сын был способным, и на него возлагались большие надежды.
Со второго класса они стали учиться вместе и сидеть за одной партой, пока в шестом он не нашел себе другую соседку. 
 
Представляя свой собственный огромный  и такой вкусный кусок жизни - со второго класса и до сегодняшнего дня, - отданный  на съедение какому-то  пусть даже Адаму,   мне становилось не по себе.
 
А она, как обычно, попыхивала сигареткой, поблескивала очками, улыбалась набок и застенчиво признавалась: 
- Просто, я сделана из его ребра. Ну, как Еву сделали из ребра Адама... Понимаешь?
 
Для меня это звучало даже не упреком. Это был приговор... Потому что я не понимала.  
И вообще, на мой взгляд, она была даже не ребро, а просто какая-то запчасть. 
 
...И на этот раз тоже  ничего особенного не произошло. Ну, снова встретились бывшие одноклассники у нее дома. Адам  облысел, растолстел, с работы ушел, а с женой развелся. Весь вечер он скучал. А  она тихо впитывала в себя ощущение законченного совершенства  сюжета: вот он, Адам, и вот рядом,  в углу на диване, – она. Его ребро. 
Она была почти счастлива, к тому же все сказали, что стрижка у нее просто классная.
 
***
 
Как-то, вернувшись из очередного прекрасного далека,  я вспомнила о ней и   позвонила. Я подробно рассказывала о своих впечатлениях, ну, и про пестики – не удержалась - тоже немножко рассказала, а она, как всегда, слушала. Да и что могла она мне сказать?
 А когда я уже попрощалась, то услышала ее небрежное: 
- Кстати, я тоже хочу кое-что тебе сообщить. Мне есть теперь чем занять свои дни. И даже ночи. У меня родилась девочка. И кто ее отец - моя мать никогда  не узнает.
 
... Он больше никогда не появился  и ни разу не увидел  свою дочь. Правда, однажды, когда  бывшая одноклассница  показала ему фотографию веселой, кудрявой девочки - своей крестницы, он с одобрением отозвался:  

- Хороший ребенок... 

© Copyright: Татьяна Шереметева, 2012

Регистрационный номер №0083747

от 12 октября 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0083747 выдан для произведения:
Она была безнадежна. Это мой муж так сказал. Кратко, но выразительно. Помню, я тут же представила ее: неуклюжую, очкастую, в нелепых гольфах на коротких ногах. И при этом жизнерадостная улыбка на один бок.
 
Рядом с ней я чувствовала себя гибким и опасным зверем: пантерой, или, по крайней мере, кошкой. Дикой, конечно.  Наверное, именно за это ощущение я и любила ее больше всего. Стоило мне оказаться рядом с ней, - и я тут же становилась центром притяжения, понятно, что не женского, а мужского внимания. А ей жизнь в который раз предлагала обычно вакантную позицию летописца чужих побед. 
 
Мы были одиноки. То есть, одинока была она, а я  до жуткого холодка  свободна. Познакомились мы десять лет назад. И чего, и кого только за это время в моей жизни не произошло! Я объездила мир, пережила тысячу и одно романтическое приключение, сделала  убедительную карьеру.  Не буду из скромности уточнять, какую именно.
Жизнь удивляла и иногда радовала.
 
Как-то вдруг выросла моя девочка, которую я любила до обморока, как и всякая вполне сумасшедшая мать... 
Я видела, что детка моя некрасива, но это ничуть меня не расстраивало.  Самое главное: она уже полностью ориентировалась в том особом мире, где не нужно знать  законы физики, чтобы  создавать вокруг себя электрическое поле под высоким напряжением. И совсем необязательно помнить правила валентности и молекулярной диффузии, чтобы управлять некоторыми химическими реакциями.
За своего котенка я могла быть спокойной. В сочетании с умной головкой ее внешность будет ей прекрасным помощником в будущей жизни. Моей дочери не придется со стороны наблюдать за чужими состоявшимися судьбами.  Свои победы она организует сама, и моя помощь ей вряд ли понадобится. Да, забыла: Симону де Бовуар я, на всякий случай, запихнула подальше на верхнюю полку. Нам с ней не по пути.   
 
Но было у меня и еще кое-что.  На финишной прямой, когда личная свобода начала  перерастать  в обыкновенное женское  одиночество, я, как в последний вагон уходящего поезда, как в последнюю шлюпку с тонущего Титаника, просто впрыгнула в удачное замужество. Е-е-сть! Да, теперь у меня есть все, чтобы считать, что жизнь удалась. 
 
… И когда мы  встречались, я даже стеснялась  своих очевидных  преимуществ – того, что называется «успехами  в работе и счастьем в личной жизни». 
   
А у нее  жизнь стекала по каплям изо дня в день, из года в год, собираясь в мелкую стоячую лужицу прожитых лет. И в этом покое было действительно что-то безнадежное. 
Тихая работа за копейки в серьезной закрытой организации, тихая, навечно прибранная квартира, где скорбно шуршит тихая мамаша, которая всегда имеет вескую причину чувствовать себя самой  несчастной. В этой тишине, нищете  и безнадежности она жила и умудрялась сохранять чувство этой самой жизни. 
 
Когда она, попыхивая сигареткой и поблескивая очочками, жизнерадостно улыбалась на один бок и небрежно спрашивала меня, как там мои «делишки»,  мне хотелось  дать ей медаль “За личное мужество”:  в ее жизни не менялось ничего. 
 
Ну вот, личный паровоз на всех парах приближался к верстовой отметке  с роковой цифрой «сорок», а  управляться со своей жизнью она еще так и  не научилась.  Все, что когда-либо происходило в ее жизни, было задумано и осуществлено ее матерью. 
 
Когда она была маленькой, мать решила, что надо учить языки, и отдала дочь во французскую спецшколу, что была неподалеку от их коммунальной квартиры на Кропоткинской. 
 
Потом мать  выплакала на работе отдельную квартиру, и из центра они переехали в Бутырское  захолустье, где старый механический завод, парфюмерная фабрика «Свобода» и знаменитая тюрьма врезались Бермудским треугольником  в унылые жилые застройки. Мать оставила дочери ее французскую школу. Начались поездки на автобусе и чтение учебников в метро. 
 
Вопрос с выбором института не стоял. Мать уже много лет работала секретарем у самого главного начальника той самой серьезной закрытой организации.  Не то что бы начальник так уж дорожил своим бестолковым и не очень грамотным секретарем, но удалить от себя женщину, которая претендовала на абсолютное первенство по несчастьям, просто рука не поднималась. И как можно отказать, когда это крошечное создание, жалобно сложив на отсутствующей груди свои лапки, опять начинает просить, нет, не за себя, а за любимую и единственную дочь.
 
С университетом  помогли не сразу. Сначала год пришлось поучиться  на вечерке, потом ее легонько подтолкнули - для придания ускорения - на дневное отделение. Мать могла устроить экономический   факультет, хотя  сама дочка предпочла бы что-нибудь менее нудное, ну, например, исторический.   
 
После окончания университета работа нарисовалась по той же схеме  все в той же маминой  организации. Планы на рабочий коллектив мать возлагала большие. Солидные все  люди, в основном,  мужики при дорогих галстуках  и разных там «лонжинах» и «брайтлингах»,  на собственных автомобилях и с  выездами  в престижную - не какую-нибудь -  заграницу по работе и просто на отдых.
 
Но мужики продолжали ездить на своих авто и не торопились  предлагать подвезти ее дочь. И вообще ничего не торопились ей предлагать. Дочь  вместе с матерью  возвращалась на маршрутке с работы домой, вместе ужинали. Потом мать смотрела телевизор, а дочь читала у себя в комнате.  В одиннадцать укладывались спать. 
Надежды на замужество тихо хирели, как ничьи столетники и традесканции на подоконниках  серьезной закрытой организации.
 
Но вот жизнь расправила уныло сдвинутые бровки и сменила кислую гримасу на сочувствующую улыбку. Улыбнулась чуть-чуть, краешком губ. Но и этого было достаточно. 
 
Уезжала в командировку  пожилая тетя. Уезжала за границу на несколько лет. Потому что была хорошим специалистом и была  уже одинокая. Но - не сложилось. Потому что жизнь улыбнулась не ей, а совсем наоборот. И тете достался неожиданный инсульт и инвалидность, а матери достался шанс отправить свою дочь в загранкомандировку. 
 
И опять надежды. Овдовевший дипломат. Разведенный завхоз в посольстве  или где там еще, неважно. Приехавший на практику молодой специалист. Он ведь, в конце концов, мог просто не успеть жениться. Ну, хоть кто-нибудь, черт их дери. А тут ее дочь.  
 
Но традесканции все так же тихо вяли и хирели на подоконниках все два года командировки, и дочь, благополучно отработав в Латинской Америке положенный срок, вернулась в свою тихую квартиру к матери. 
Заграница, как и накопленные деньги,  быстро превратилась в видение. Как будто и вовсе не было далекой, экзотической страны, где людей тянет на любовь, как будто не было вокруг завхозов и дипломатов. И даже молодых специалистов, приехавших на практику, черт их дери. 
 
Жизнь опять начала вывязывать крючком одинаковые петельки  дней, недель и лет, не задерживаясь на  пустых, тягучих  пропусках выходных и праздников. 
 
Наши разговоры чаще всего были о  том, как все сложно: я   разрывалась между мужем, ребенком от первого брака и работой. 
О том,  какой ценой достается мне  этот жизненный  успех, как давит ответственность на работе  и о том,  какие все мужики, в сущности, скоты. 
Я старалась быть максимально деликатной по отношению к ней и не особенно влезала в ее жизнь. Но она все равно улыбалась,  щуря свои глазки, - то ли от дыма   "вечной своей папиросы" (так, кажется, Цветаева писала, не помню точно), то ли еще почему. 
 
Как-то я застала ее за сборами в отпуск: на диване были разложены какие-то допотопные лыжные штаны, ковбойки и  лифчик чуть ли не московского производственного объединения  «Черемушки».  И кто меня дернул за язык сказать, что  здесь для комплекта не хватает только гитары и бороды: понятно ведь, что либо борода, либо лифчик. 
 
Ну, сложно мне понять, зачем взрослой тетке надо тратить своей отпуск на конно-пеший переход  по  Алтайским каким-то там горам или плоскогорьям. Собственно, об этом я ее и спросила. Только и всего. 
 
Напрасно я это сделала. Она перестала щуриться и пристально, с ненавистью посмотрела на меня. Потом сказала:
- Я не могу больше придумывать себе чем занять свои выходные. И не могу  каждый год придумывать чем заполнить свой отпуск. А также, вообще, всю жизнь. И я не знаю, что мне с ней дальше делать. 
- С кем, с жизнью?
- И с ней, и с матерью. Она всегда все решала, она все сама делала. За меня. А где я сама, где все мое?  А все мое  живет своей отдельной содержательной жизнью в малогабаритной  квартире в Чертаново. А меня  как бы  нет. Ни там, ни здесь. Но никто об этом не знает. И тебе я больше ничего не скажу. Ты все прыгаешь с пестика на пестик («Ого!», – удивилась я), а я-то хорошо знаю, что такое настоящее …
 
Грубая она все-таки девица. Действительно, бороды ей не хватает.
Хотя мое  хорошенькое  рыльце  действительно было в пуху. И, если уж называть вещи своими именами, пробы на мне ставить негде. 
 
После этого мы долго не виделись. Я по-прежнему на предельных скоростях носилась  по городу и всему миру и при этом еще   умудрялась не бросать  свое увлекательное занятие  (как же неприлично она тогда выразилась!), а в ее жизни по-прежнему не менялось ничего. 
 
Но вот однажды весной, в те недолгие дни, когда жизнь воспринимается  исключительно через  забытые за зиму запахи и  неясное томление в теле, она позвонила мне. Панической скороговоркой  выпалила, что  грядет  встреча ее одноклассников, что там будет Он - ну, тот, который в Чертаново. Что ей нужна отличная стрижка, и поэтому  отдаться она может лишь в мои непрофессиональные, но умелые руки.   
 
Ах, кто бы знал, как мы обе волновались! В каждой пряди ее слабеньких волос пряталось мое  желание сделать ее  неотразимой. Мне казалось, что на эту дурацкую встречу одноклассников идем мы вместе и ее поражение станет, несомненно, и моим. 
 
Он действительно был Адам. Родители приехали в Москву из Польши, сына отдали в спецшколу учить французский язык. Все-таки, какие-никакие, а иностранцы. Сын был способным, и на него возлагались большие надежды.
Со второго класса они стали учиться вместе и сидеть за одной партой, пока в шестом он не нашел себе другую соседку. 
 
Представляя свой собственный огромный  и такой вкусный кусок жизни - со второго класса и до сегодняшнего дня, - отданный  на съедение какому-то  пусть даже Адаму,   мне становилось не по себе.
 
А она, как обычно, попыхивала сигареткой, поблескивала очками, улыбалась набок и застенчиво признавалась: 
- Просто, я сделана из его ребра. Ну, как Еву сделали из ребра Адама... Понимаешь?
 
Для меня это звучало даже не упреком. Это был приговор... Потому что я не понимала.  
И вообще, на мой взгляд, она была даже не ребро, а просто какая-то запчасть. 
 
...И на этот раз тоже  ничего особенного не произошло. Ну, снова встретились бывшие одноклассники у нее дома. Адам  облысел, растолстел, с работы ушел, а с женой развелся. Весь вечер он скучал. А  она тихо впитывала в себя ощущение законченного совершенства  сюжета: вот он, Адам, и вот рядом,  в углу на диване, – она. Его ребро. 
Она была почти счастлива, к тому же все сказали, что стрижка у нее просто классная.
 
***
 
Как-то, вернувшись из очередного прекрасного далека,  я вспомнила о ней и   позвонила. Я подробно рассказывала о своих впечатлениях, ну, и про пестики – не удержалась - тоже немножко рассказала, а она, как всегда, слушала. Да и что могла она мне сказать?
 А когда я уже попрощалась, то услышала ее небрежное: 
- Кстати, я тоже хочу кое-что тебе сообщить. Мне есть теперь чем занять свои дни. И даже ночи. У меня родилась девочка. И кто ее отец - моя мать никогда  не узнает.
 
... Он больше никогда не появился  и ни разу не увидел  свою дочь. Правда, однажды, когда  бывшая одноклассница  показала ему фотографию веселой, кудрявой девочки - своей крестницы, он с одобрением отозвался:  

- Хороший ребенок... 

Рейтинг: +4 592 просмотра
Комментарии (4)
Маргарита Светлая (Моргана). # 12 октября 2012 в 15:54 0
Жизненная история.
Татьяна Шереметева # 15 октября 2012 в 19:27 0
Светлана, спасибо!

dogflo
Альфия Умарова # 15 октября 2012 в 09:39 0
Татьяна, очень понравился Ваш рассказ.
Сколько в нем иронии, грусти, просто жизни.
Язык хорош, много вкусных находок, непредсказуемая концовка.
Отлично! Рада знакомству с интересным автором и наверняка
интересным человеком. buket1 soln
Татьяна Шереметева # 15 октября 2012 в 19:33 +1
Альфия, очень рада знакомству и тому, что Вам понравилось.
Спасибо, что зашли на мою страницу и написали мне такой теплый отзыв.
dogflo
 

 

Популярная проза за месяц
130
122
94
86
76
76
74
​Я И ТЫ 7 декабря 2017 (Эльвира Ищенко)
72
71
68
64
64
63
63
62
Перчатка 19 ноября 2017 (Виктор Лидин)
58
58
58
55
54
53
53
52
51
51
47
46
43
Синички 20 ноября 2017 (Тая Кузмина)
40
36