ГлавнаяПрозаМалые формыРассказы → Виолончель

Виолончель

article60697.jpg

      Очевидное не так уж и очевидно.

Очевидным мы называем то, что уже доказано или опровергнуто временем, опытом. Но в момент, когда нечто очевидное происходит, оно вовсе даже неочевидно. Особенно, если касается это любви. Это только в кино легко рассуждать и видеть, мол, вот этот – подлец, тот – герой, эта – стерва, та - святая. В жизни все серо или ярко, но неопределимо. Лицемерие, вообще, не просто ложь, оно – закон и свойство жизни. Никто не окрашен в себя. Всяк выглядит так, как хочет выглядеть или, как мы хотим его видеть и ничто не очевидно. Особенно, если влюблен.
 
     Она так вдохновенно слушала Брамса, что я позабыл про музыку. Она сама была музыка. О, как он писал для виолончели!  И я… Я представлял ее сейчас именно виолончелью. Столь же прекрасны, идеальны были излуки ее тела, и голос…, я был уверен, что голос ее был столь же богат и насыщен томлением. Виолончель – инструмент инструментов. Это вам не писклявая, пускай и поэтичная скрипка и не порубленный на полутона (не вина, но беда его) рояль. Виолончель – это сам Бог. Кроме того, нет в мире инструмента эротичнее. Только его так обхватывают ногами и все остальные обнимания, движения – движения любви, а голос…
 
     Я дождался пока она выйдет из «Чайковского» и очень боялся, что сразу спустится в метро, но она медленно пошла пешком по Большой Садовой и свернула в изумительный сад «Аквариум». Там она села на скамейку у центрального фонтана, достала из сумочки книжку и стала читать.
 
- Вы не Булгакова читаете? – решился заговорить я. – Он жил здесь неподалеку.
- Нет, как раз, какую-то белиберду читаю. Мне так нужно. Я только что была на концерте и слишком…, как бы…, вдохновилась что ли. Мне нужно остыть, а для этого нет ничего лучше глупой книжки. Спуститься с облаков. Брамс, Бетховен, Чайковский…, они там живут, а я, всего лишь смертная. Присаживайтесь, прошу вас.
С голосом я не ошибся. Это был голос виолончели, грудной и нежный.
- Глупый разговор тоже поможет? – попытался пошутить я и с удовольствием присел рядом с ней.
- Вы не выглядите глупым. Я Наташа. Мама звала меня Ташей. Имя вот уж действительно глупое, но она же мама.
- Вы станете смеяться, но я Натан, почти Наташ. Мои родители, ортодоксальные евреи, мало думали, как мне потом жить с таким именем, а, возможно, уже тогда знали, что я встречу Наташу.
- Вот вы и встретили, - закрыла она книжку и внимательно посмотрела на меня. – Родители редко ошибаются. Правда ведь?
- Думаю, что даже и никогда.
- Тогда поцелуйте меня.
Я ошалел. Конечно, я этого хотел, еще тогда, в зале, но так вот сразу…
- Это искренне? – совершенно стушевался я, - или вам просто нужно спуститься с облаков?
- Вернуться на облака.
Она взяла меня за руку притянула к себе и поцеловала долгим и нежным поцелуем.
- Как звала тебя мама? – тихо спросила она.
- Нафанаил. Правда. Так и в паспорте. Натан это так уж, по-светски. Нафанаил на иврите означает дар божий. Мама уж отчаялась родить, но в сорок пять получилось и она сочла это даром.
- Прекрасное имя. Лучше, чем Натан. Можно, я буду звать тебя Нафанаилом? – нежно произнесла она и снова впилась в меня губами.
Она была так страстна и так… повелительна, что ли, что я совершенно обмяк и просто отдался ее власти.
 
 
     Уж не знаю почему, но меня совсем тогда не смутил странный полуподвал какого-то старого дома где-то между Тверскими. Трудно, конечно, было поверить, что девушка, посещающая зал Чайковского, живет в такой подворотне, но я… даже не влюбился, я просто ошалел от нее. В чисто прибранной комнате с подслеповатыми полуподвальными двумя окнами было уютно, но чуть тянуло какой-то сыростью.
 
- Не обращай внимания, - бросила она сумочку на диван. - Это плата за то, чтобы жить в центре. Мне предлагали двушку где-то в Бибирево, но я родилась на Тверской, здесь и помру.
     Она открыла холодильник и достала непочатую литровую бутылку водки. Затем поставила на стол две рюмки, открыла и разлила. Закуски не было, но и это тогда не насторожило меня.
 
- За Брамса, - подняла она рюмку и, не дожидаясь меня, выпила залихватским одним глотком.
 
м     Я последовал ее примеру и она наполнила снова.
 
- Что я думаю о музыке?
 
     После четвертой рюмки мы уже оба были навеселе, но я по-прежнему не сознавался, что был тем вечером в зале.
 
- Я думаю, что есть немцы, а потом уже все остальное. Какая грубая нация и какая тонкая музыка. Уму непостижимо. Загляни в шкаф.
 
     Я обернулся, следуя за ее взглядом. За моей спиной стоял массивный антикварный шкаф красного (теперь уже черного) дерева. Я встал, открыл дверцу и увидел… виолончель. Она сиротски ютилась в углу, без футляра, завешанная какими-то платьями, но она была прекрасна. Было видно, что это старинный и дорогой инструмент. Я провел ладонью по выпуклой верхней деке, «облизал» пальцами ее эфы, погладил подгрифник и…, вы не поверите, у меня началась эрекция.
 
- Это, конечно, не Страдивари Дюпора, на которой играл Ростропович и которую называл своей любовницей, но это сам Батов, - Наташа явно гордилась. - Да-да. Ни много ни мало. Начало девятнадцатого, ровесница Пушкина.
- Но почему она…
- Неглиже? – рассмеялась Наташа и снова разлила по рюмкам. – Закрой шкаф, не то кончишь. Давай выпьем.
 
     Эта эпатажная грубость так не шла тому образу, что создал я еще полчаса назад… Она не стала ждать меня, выпила, снова налила себе и снова выпила.
 
- Я играла, Нафанаил… О, как я играла. Точнее, играла она, я лишь только обнимала и любила ее. Тонкая, нежная, высокая, глубокая…, я так влюбилась в нее, что никого больше не могла видеть. Мужчины для меня перестали существовать, как объект секса. Я окунулась в нее и растворилась в ней. Но…, однажды…, мой приятель  по консерватории попросил меня об одолжении. У него был важный концерт с какими-то именами в зрителях. Я не хотела, но он настаивал. Я сдалась, но пошла на этот концерт тоже. Боже! Что он с ней вытворял! Или она с ним…
 
     Наташа снова налила и выпила. Теперь она была уж совершенно пьяна. Не дай вам бог видеть пьяную женщину. Пьяный мужчина, он бывает грязен, груб или смешон, но пьяная женщина…
 
- Это была… измена, - раскачивалась Наташа из стороны в сторону, будто отмеряя такт какой-то инструментальной пьесы. - Парень сорвал аплодисменты и карьеру. Теперь он где-то в Париже. А я… А я села после того концерта вот в этом вот подвале и стала играть. А она… А она не стала…, представляешь! Она разлюбила меня. Изменила мне с этим хорьком. Не смотри на меня так и не думай, что это бред алкоголички или странной лесбиянки. Я ее заперла в шкаф, но она по-прежнему любит его. Это фатум. Черт! Ты будешь пить или пялится на меня, Нафанаил, дар божий. 
 
     Я, ошарашенный, сел к столу и налил сам. Выпили.
 
- Наташа, нельзя же разрушить целую жизнь из-за какого-то там инструмента. Продай его и освободишься.
- Продать? Пьяно и безвольно опустила она голову на сцепленные в замок кисти рук. Продать любовь? Можно купить любовь, но продать…, вряд ли. Ее можно только убить! Я убью ее!
 
     С этим криком она кинулась к шкафу, с грохотом повалив свой стул, и я с трудом успел обхватить ее и удержать от этого безумия. Наташа два раза дернулась в моих объятьях и вдруг сникла. Она либо заснула, либо упала в обморок. Я аккуратно уложил ее на диван. Затем я открыл шкаф, достал виолончель, положил рядом с ней и перекинул Наташину руку через ее деку.
 
     Я в общем-то не пью, но сейчас я пережил такое, что одну за одной выпил четыре рюмки водки и… рухнул головой на стол совершенно пьяным.
 
     Проснулся я от… сонаты для виолончели фа-мажор Брамса.
Наташа сидела на стуле посреди комнаты, обняв коленями свою подругу и… никакой зал Чайковского такого и не мечтал услышать…

© Copyright: Владимир Степанищев, 2012

Регистрационный номер №0060697

от 7 июля 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0060697 выдан для произведения:

      Очевидное не так уж и очевидно.

Очевидным мы называем то, что уже доказано или опровергнуто временем, опытом. Но в момент, когда нечто очевидное происходит, оно вовсе даже неочевидно. Особенно, если касается это любви. Это только в кино легко рассуждать и видеть, мол, вот этот – подлец, тот – герой, эта – стерва, та - святая. В жизни все серо или ярко, но неопределимо. Лицемерие, вообще, не просто ложь, оно – закон и свойство жизни. Никто не окрашен в себя. Всяк выглядит так, как хочет выглядеть или, как мы хотим его видеть и ничто не очевидно. Особенно, если влюблен.
 
     Она так вдохновенно слушала Брамса, что я позабыл про музыку. Она сама была музыка. О, как он писал для виолончели!  И я… Я представлял ее сейчас именно виолончелью. Столь же прекрасны, идеальны были излуки ее тела, и голос…, я был уверен, что голос ее был столь же богат и насыщен томлением. Виолончель – инструмент инструментов. Это вам не писклявая, пускай и поэтичная скрипка и не порубленный на полутона (не вина, но беда его) рояль. Виолончель – это сам Бог. Кроме того, нет в мире инструмента эротичнее. Только его так обхватывают ногами и все остальные обнимания, движения – движения любви, а голос…
 
     Я дождался пока она выйдет из «Чайковского» и очень боялся, что сразу спустится в метро, но она медленно пошла пешком по Большой Садовой и свернула в изумительный сад «Аквариум». Там она села на скамейку у центрального фонтана, достала из сумочки книжку и стала читать.
 
- Вы не Булгакова читаете? – решился заговорить я. – Он жил здесь неподалеку.
- Нет, как раз, какую-то белиберду читаю. Мне так нужно. Я только что была на концерте и слишком…, как бы…, вдохновилась что ли. Мне нужно остыть, а для этого нет ничего лучше глупой книжки. Спуститься с облаков. Брамс, Бетховен, Чайковский…, они там живут, а я, всего лишь смертная. Присаживайтесь, прошу вас.
С голосом я не ошибся. Это был голос виолончели, грудной и нежный.
- Глупый разговор тоже поможет? – попытался пошутить я и с удовольствием присел рядом с ней.
- Вы не выглядите глупым. Я Наташа. Мама звала меня Ташей. Имя вот уж действительно глупое, но она же мама.
- Вы станете смеяться, но я Натан, почти Наташ. Мои родители, ортодоксальные евреи, мало думали, как мне потом жить с таким именем, а, возможно, уже тогда знали, что я встречу Наташу.
- Вот вы и встретили, - закрыла она книжку и внимательно посмотрела на меня. – Родители редко ошибаются. Правда ведь?
- Думаю, что даже и никогда.
- Тогда поцелуйте меня.
Я ошалел. Конечно, я этого хотел, еще тогда, в зале, но так вот сразу…
- Это искренне? – совершенно стушевался я, - или вам просто нужно спуститься с облаков?
- Вернуться на облака.
Она взяла меня за руку притянула к себе и поцеловала долгим и нежным поцелуем.
- Как звала тебя мама? – тихо спросила она.
- Нафанаил. Правда. Так и в паспорте. Натан это так уж, по-светски. Нафанаил на иврите означает дар божий. Мама уж отчаялась родить, но в сорок пять получилось и она сочла это даром.
- Прекрасное имя. Лучше, чем Натан. Можно, я буду звать тебя Нафанаилом? – нежно произнесла она и снова впилась в меня губами.
Она была так страстна и так… повелительна, что ли, что я совершенно обмяк и просто отдался ее власти.
 
 
     Уж не знаю почему, но меня совсем тогда не смутил странный полуподвал какого-то старого дома где-то между Тверскими. Трудно, конечно, было поверить, что девушка, посещающая зал Чайковского, живет в такой подворотне, но я… даже не влюбился, я просто ошалел от нее. В чисто прибранной комнате с подслеповатыми полуподвальными двумя окнами было уютно, но чуть тянуло какой-то сыростью.
 
- Не обращай внимания, - бросила она сумочку на диван. - Это плата за то, чтобы жить в центре. Мне предлагали двушку где-то в Бибирево, но я родилась на Тверской, здесь и помру.
     Она открыла холодильник и достала непочатую литровую бутылку водки. Затем поставила на стол две рюмки, открыла и разлила. Закуски не было, но и это тогда не насторожило меня.
 
- За Брамса, - подняла она рюмку и, не дожидаясь меня, выпила залихватским одним глотком.
 
м     Я последовал ее примеру и она наполнила снова.
 
- Что я думаю о музыке?
 
     После четвертой рюмки мы уже оба были навеселе, но я по-прежнему не сознавался, что был тем вечером в зале.
 
- Я думаю, что есть немцы, а потом уже все остальное. Какая грубая нация и какая тонкая музыка. Уму непостижимо. Загляни в шкаф.
 
     Я обернулся, следуя за ее взглядом. За моей спиной стоял массивный антикварный шкаф красного (теперь уже черного) дерева. Я встал, открыл дверцу и увидел… виолончель. Она сиротски ютилась в углу, без футляра, завешанная какими-то платьями, но она была прекрасна. Было видно, что это старинный и дорогой инструмент. Я провел ладонью по выпуклой верхней деке, «облизал» пальцами ее эфы, погладил подгрифник и…, вы не поверите, у меня началась эрекция.
 
- Это, конечно, не Страдивари Дюпора, на которой играл Ростропович и которую называл своей любовницей, но это сам Батов, - Наташа явно гордилась. - Да-да. Ни много ни мало. Начало девятнадцатого, ровесница Пушкина.
- Но почему она…
- Неглиже? – рассмеялась Наташа и снова разлила по рюмкам. – Закрой шкаф, не то кончишь. Давай выпьем.
 
     Эта эпатажная грубость так не шла тому образу, что создал я еще полчаса назад… Она не стала ждать меня, выпила, снова налила себе и снова выпила.
 
- Я играла, Нафанаил… О, как я играла. Точнее, играла она, я лишь только обнимала и любила ее. Тонкая, нежная, высокая, глубокая…, я так влюбилась в нее, что никого больше не могла видеть. Мужчины для меня перестали существовать, как объект секса. Я окунулась в нее и растворилась в ней. Но…, однажды…, мой приятель  по консерватории попросил меня об одолжении. У него был важный концерт с какими-то именами в зрителях. Я не хотела, но он настаивал. Я сдалась, но пошла на этот концерт тоже. Боже! Что он с ней вытворял! Или она с ним…
 
     Наташа снова налила и выпила. Теперь она была уж совершенно пьяна. Не дай вам бог видеть пьяную женщину. Пьяный мужчина, он бывает грязен, груб или смешон, но пьяная женщина…
 
- Это была… измена, - раскачивалась Наташа из стороны в сторону, будто отмеряя такт какой-то инструментальной пьесы. - Парень сорвал аплодисменты и карьеру. Теперь он где-то в Париже. А я… А я села после того концерта вот в этом вот подвале и стала играть. А она… А она не стала…, представляешь! Она разлюбила меня. Изменила мне с этим хорьком. Не смотри на меня так и не думай, что это бред алкоголички или странной лесбиянки. Я ее заперла в шкаф, но она по-прежнему любит его. Это фатум. Черт! Ты будешь пить или пялится на меня, Нафанаил, дар божий. 
 
     Я, ошарашенный, сел к столу и налил сам. Выпили.
 
- Наташа, нельзя же разрушить целую жизнь из-за какого-то там инструмента. Продай его и освободишься.
- Продать? Пьяно и безвольно опустила она голову на сцепленные в замок кисти рук. Продать любовь? Можно купить любовь, но продать…, вряд ли. Ее можно только убить! Я убью ее!
 
     С этим криком она кинулась к шкафу, с грохотом повалив свой стул, и я с трудом успел обхватить ее и удержать от этого безумия. Наташа два раза дернулась в моих объятьях и вдруг сникла. Она либо заснула, либо упала в обморок. Я аккуратно уложил ее на диван. Затем я открыл шкаф, достал виолончель, положил рядом с ней и перекинул Наташину руку через ее деку.
 
     Я в общем-то не пью, но сейчас я пережил такое, что одну за одной выпил четыре рюмки водки и… рухнул головой на стол совершенно пьяным.
 
     Проснулся я от… сонаты для виолончели фа-мажор Брамса.
Наташа сидела на стуле посреди комнаты, обняв коленями свою подругу и… никакой зал Чайковского такого и не мечтал услышать…
Рейтинг: +1 627 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

 

 

Популярная проза за месяц
129
120
109
104
95
95
Подруги 11 ноября 2017 (Татьяна Петухова)
94
93
92
91
88
81
76
75
72
70
69
Тёщин сон 3 ноября 2017 (Тая Кузмина)
68
УЧИТЕЛЬ 24 октября 2017 (Николина ОзернАя)
67
64
63
63
62
61
60
59
Предзимье 31 октября 2017 (Виктор Лидин)
57
45
40
38