Убогий

30 апреля 2012 - Александр Балбекин

  Еще вчера скошенная трава благоухала, вялясь в лучах яркого солнца. Во дворе пели соловьи, резвились, словно непослушные дети, цыплята. Пятнистый молчаливый теленок по кличке Маня орудовал хвостом, разгоняя мух, оводов. Взволнованные насекомые жужжали в негодовании и, кружась в неистовом танце, готовы были разом обрушиться на игривого теленка…

  Все это было вчера.

  Сегодня  лил дождь. Собравшись в клубочек, ютились в курятнике цыплята. Понуро склонив комолую голову, мычала, стоя на привязи в сарае, Буренка. Рядом в сарае находилась рогатая Муся, которая, искоса поглядывая на входную дверь, вторила Буренке, оглушая округу ревом. Они ждали хозяина. Сельчане называли его Убогим, в редких случаях по имени Петр. Сегодня он впервые не вышел поутру на скотный двор, не произнес глухим голосом «ципкиципкиципь», не погладил по жесткой шерстке живота теленка, не подоил, не выпустил в стадо Мусю и Буренку.

    Он сидел на когда-то сколоченном  им табурете у изголовья сестры Анисьи...

    Запахи высушенной мяты, чабреца смешались с елейным ладаном, исходившим от тускло мерцающей лампады, что свисала перед иконостасом. На длинном столе, укрытая белоснежной скатертью, покоилась Анисья. В изголовье стояла чаша с зернами ржи. Церковные свечи, пламенея, серым воском покрывали зернистый круг…

  В саманной избе царила тишина…

  Она умерла сегодня ночью. Умерла тихо, спокойно, не муча его предсмертными стонами. Да он и вряд ли бы их услышал: слух потерял в раннем детстве. Никто теперь не мог вспомнить отчего. Одни говорили, будто тиф или какая-то другая «холера» сделала его таким. Другие, по обыкновению старожилы, утверждали, что когда-то вместо «святой воды» его по ошибке напоили керосином. Разговоров было много вокруг Анисьи и убогого Петра, но, вспыхнув однажды от легковесных наветов молодых, разом угасали, под укоряющими взглядами стариков.
  Вот и вчера соседка Настена, наблюдая за Убогим во время обеденной дойки на лугу, пыталась пошутить слегка:
  - Мне, бабоньки, понять не смочь, как это бабка Анисья век в девках прожила?
  - Как быть тебе понимать такое, когда лодыжками, как луной, мужикам во тьме мерцаешь? – вступилась  Галина,  вторая соседка Петра: - бабка-то Анисья с Богом всю жизнь… И дядя Петя не безбожный… кажное воскресенье в приход наведываются…И псалмы бабушка Анисья до сих пор соловьем изливает. Я-то по соседству, кажное утро, и под вечер слухаю… И голос у нее до сей поры, прямо ангельский…
- Пошутила я, теть Галь… - передернув пухлыми плечами, скорее оправдываясь, принялась размышлять краснощекая  Настена: -Просто, подумала, всю жизнь прожили холостыми, и ничегошеньки после не останется… Ну, ладно дядя Петя убогий, бог с ним… Бабку Анисью жалко…До старости красавицей живет… и глазенки васильковыми остались…
- Эх, а какие мужики за нее сватались?! – с глубоким вздохом, покачав в задумчивости головой, вдруг после паузы, разоткровенничалась дойница Галина: - Хотя б, папаня твой, Егор…Не лупь глаза-то! Согласись  тада Анисья оставить Петра одного в избе с хозяйством, кажись, не было б тебя на свете…
 - Может, и появилась бы с васильковыми глазами… -  Прислонившись спиной к загону, наблюдая за дойницами, кокетливо  обвив жерди  пухлыми загорелыми руками, с вызовом  отчеканила  Настена: - А, что, бабы, разве ж, не так?!

 - Ты, Стена, Алиськин глаз не упрекай, - закончив дойку, пробурчал хмуро Петр. Затем, обвязав  марлевой повязкой поверхность алюминиевого ведра с молоком, неожиданно для всех продолжил при людно:
   - Алисья третий день хворает.

   Все стихло вокруг. Только по-прежнему продолжали стрекотать стрекозы на лугу…

   Петр невнятно пробормотал что-то, отмахиваясь от назойливых мух. Потом, сурово оглядывая женщин, недоуменно в молчании тряхнул головой. Погладил голову комолой Буренки, ласково постучал  по хребту, и,  подхватив корявой ладонью  ведро,   осторожно стал пробираться между животными в загоне.

  - Надо же! Немой заговорил! – сквозь шепот  в ошеломлении вырвалось у Настены.
  - Он не немой. Он глухой, - поднимаясь с корточек, прошептала, выпрямляясь в изумлении, долговязая Галина.

   Петр приостановился на  выходе, где красовалась,  застывшая в позе распятия,  Настена. Опустил на землю ведро, укутанное марлевой повязкой. Снял с жерди пучок из конских волос, принялся махать, отгоняя мух, оводов, слетевшихся неожиданно, как на мед, в пространство Настены, которая теперь, неуклюже хлопала в ладоши, защищаясь от взбунтовавшихся насекомых.

Бойко и хлестко, орудуя конским хвостом,  Петр в одно мгновение разогнал гудящую стаю.

  - Спасибо, дядя Петя, - облегченно вздыхая и, почему-то отряхивая ситцевый цветастый сарафанчик, ни без кокетства проговорила,  сияющая в улыбке Настена.

  Хмурые густые брови на грубоватом загорелом лице мужчины слегка подернулись.  В солнечном свете заискрились  васильковые глаза. Будто защищаясь от ярких лучей, Петр прищурился в улыбке:
- Ты, Стена, посему сиротку за молоком не пускаесь? -  Отправляя на место пучок из конского хвоста, ласково заговорил он с Настеной:
-  Пускай заходить… Алисья велела тебе так сказать…
 - Дядя Петя, Аленка не сиротка, - вмиг, словно пробудившись от кошмарного сна, оживленно, будто в танце, подергивая плечами, затарахтела полногрудая Настена: - Зачем Вы так, при живой-то матери?!   Что одна рощу, так это плюс мне! На што нам этот кобель городской, пропойный?!
- Будя серсять, - погрозив по-отечески, слегка  коснувшись пальцами цыганской  сережки, Петр потрепал ее за  ухо.
   На удивление присутствующих, женщина вмиг остепенилась, и  в ответ расплылась в улыбке. На что Петр по слогам  с твердостью произнес:

   - При-сы-лай си-рот-ку, Али-сья  ве-ле-ла!

   Нет, он не слышал   Настену, которая делилась ощущениями после его выхода из загона:
-  Бабоньки,  а Убогий-то ничего себе! И не пьющий, и не курящий… и, вообче, кровь с молоком мужик… И не старик, однако… Вона как за мочку вцепился, аж дрожью с ног до головы обдало!

  Уверенной поступью он шагал в тот момент по тропинке, ведущей к саманной избе на окраине села. По той самой тропинке, по которой более полувека назад он пробирался через луг к  сельской школе. Правда, она тогда была завалена сугробами. И ночь была морозной. А школу охраняли  чужеземцы. Их флаг со свастикой не давал покоя мальчику Пете. Он задумал стащить его с крыши, сжечь в лесу. Таким образом, ему казалось,  он изгонит ненавистного врага с родной земли. Задуманное свершилось в ту  морозную ночь сорок третьего. Но враг по-прежнему продолжал бесчинствовать на земле его предков. И Петя,  не выносивший запаха крови, -  в дни, когда сестра собиралась забить курицу,  уходил  в лес,   - тогда, в сорок третьем, после неудачи с флагом,  принялся истреблять врага: топором зарубил часового у школы, скосил голову насильнику, что бросился в сарае на сельскую учительницу, молотом проломил голову офицеру, который расстрелял их председателя колхоза. На этой  тропе летом того же года он был схвачен полицейскими. В  корзине обнаружили гранаты, которые он пытался доставить в лес партизанам. До сих пор вторгаются в его сны зверские пытки, леденящая вода, выпученные от ненависти глаза иноземцев, словно наяву, обжигают не зажившие раны.

  Вспомнил он и теперь, сидя у изголовья сестры, могилу со скользкими телами. И то, как он пробирался со дна сквозь холодные трупы к свету… Ему вдруг почудилось, что и сестра Анисья думает о той ночи сорок третьего, о кладбище, о том, как взгромоздила на спину истерзанное тело брата и в потемках  на четвереньках волокла до самого леса. И теперь ему показалось, что губы сестры судорожно шевелятся, и по ним он читает ее бранные слова: «Убогий ты черт, что ж корову не запрятал в лес?! Немец-то корову забрал пока ты по лесам шатался с гранатами!» И сердце  заклокотало, как тогда в сорок третьем, и, как тогда, ему захотелось встать, обнять ее за шею, погладить ее волосы, успокоить.
   - Прости, Алисья, - прошептал он как тогда в сорок третьем, но теперь занемели ноги, не слушались руки, и в глазах потемнело от слез.
  « Пошли» - прозвучало в его сознании. Он вспомнил голос сестры. До пяти лет он называл ее няней. И теперь няня позвала его, но куда? В ту же тьму, холод, сырость, откуда полвека с лишним назад она помогла ему  выбраться из груды  ледяных трупов?!

  -  Ня-ня… -  произнес он впервые за свою взрослую жизнь: - ня-ня, - повторил он несколько раз в надежде понять, куда она его только что позвала…

  - Ну, что же ты? Пойдем Буренку доить, - теребя его за просаленную штанину, уговаривала Аленка, которую он называл сироткой: - Я кричу, кричу, а ты в прятки задумал поиграться?..

  Нет. Он не слышал ее слов. И приподнялся лишь оттого, что озорная девочка, настойчиво барабанила кулачками по широкой сгорбленной спине.

  - Не крици, я и так слысу, - как обычно заговорил он, когда замечал, что собеседник уличает его в глухоте.

  Девочка молча прижалась к кирзовым сапогам, осторожно прильнула к шершавой  ладони:
  - Пошли, - вновь позвала  деда Аленка.

  -Сестра моя Алисья померла нонце ноцью, - неловко поглаживая кучерявую  Аленку, пожаловался Петр.

  Аленка потянула его к входной двери, вывела во двор.

  Мелкий хлесткий дождь барабанил по кровле, струями скатывался на скошенную траву. Сквозь шум дождя несся призывный гомон цыплят, охрипшее мычание коров. Но он был глух. И только пустая банка в руках Аленки, и излучающий тепло взгляд девочки, заставили Петра взять ведро, ступить на тропу,  которая простиралась по холмистому огороду, и вела к скотному двору.
                       
 

© Copyright: Александр Балбекин, 2012

Регистрационный номер №0045738

от 30 апреля 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0045738 выдан для произведения:

  Еще вчера скошенная трава благоухала, вялясь в лучах яркого солнца. Во дворе пели соловьи, резвились, словно непослушные дети, цыплята. Пятнистый молчаливый теленок по кличке Маня орудовал хвостом, разгоняя мух, оводов. Взволнованные насекомые жужжали в негодовании и, кружась в неистовом танце, готовы были разом обрушиться на игривого теленка…

  Все это было вчера.

  Сегодня  лил дождь. Собравшись в клубочек, ютились в курятнике цыплята. Понуро склонив комолую голову, мычала, стоя на привязи в сарае, Буренка. Рядом в сарае находилась рогатая Муся, которая, искоса поглядывая на входную дверь, вторила Буренке, оглушая округу ревом. Они ждали хозяина. Сельчане называли его Убогим, в редких случаях по имени Петр. Сегодня он впервые не вышел поутру на скотный двор, не произнес глухим голосом «ципкиципкиципь», не погладил по жесткой шерстке живота теленка, не подоил, не выпустил в стадо Мусю и Буренку.

    Он сидел на когда-то сколоченном  им табурете у изголовья сестры Анисьи...

    Запахи высушенной мяты, чабреца смешались с елейным ладаном, исходившим от тускло мерцающей лампады, что свисала перед иконостасом. На длинном столе, укрытая белоснежной скатертью, покоилась Анисья. В изголовье стояла чаша с зернами ржи. Церковные свечи, пламенея, серым воском покрывали зернистый круг…

  В саманной избе царила тишина…

  Она умерла сегодня ночью. Умерла тихо, спокойно, не муча его предсмертными стонами. Да он и вряд ли бы их услышал: слух потерял в раннем детстве. Никто теперь не мог вспомнить отчего. Одни говорили, будто тиф или какая-то другая «холера» сделала его таким. Другие, по обыкновению старожилы, утверждали, что когда-то вместо «святой воды» его по ошибке напоили керосином. Разговоров было много вокруг Анисьи и убогого Петра, но, вспыхнув однажды от легковесных наветов молодых, разом угасали, под укоряющими взглядами стариков.
  Вот и вчера соседка Настена, наблюдая за Убогим во время обеденной дойки на лугу, пыталась пошутить слегка:
  - Мне, бабоньки, понять не смочь, как это бабка Анисья век в девках прожила?
  - Как быть тебе понимать такое, когда лодыжками, как луной, мужикам во тьме мерцаешь? – вступилась  Галина,  вторая соседка Петра: - бабка-то Анисья с Богом всю жизнь… И дядя Петя не безбожный… кажное воскресенье в приход наведываются…И псалмы бабушка Анисья до сих пор соловьем изливает. Я-то по соседству, кажное утро, и под вечер слухаю… И голос у нее до сей поры, прямо ангельский…
- Пошутила я, теть Галь… - передернув пухлыми плечами, скорее оправдываясь, принялась размышлять краснощекая  Настена: -Просто, подумала, всю жизнь прожили холостыми, и ничегошеньки после не останется… Ну, ладно дядя Петя убогий, бог с ним… Бабку Анисью жалко…До старости красавицей живет… и глазенки васильковыми остались…
- Эх, а какие мужики за нее сватались?! – с глубоким вздохом, покачав в задумчивости головой, вдруг после паузы, разоткровенничалась дойница Галина: - Хотя б, папаня твой, Егор…Не лупь глаза-то! Согласись  тада Анисья оставить Петра одного в избе с хозяйством, кажись, не было б тебя на свете…
 - Может, и появилась бы с васильковыми глазами… -  Прислонившись спиной к загону, наблюдая за дойницами, кокетливо  обвив жерди  пухлыми загорелыми руками, с вызовом  отчеканила  Настена: - А, что, бабы, разве ж, не так?!

 - Ты, Стена, Алиськин глаз не упрекай, - закончив дойку, пробурчал хмуро Петр. Затем, обвязав  марлевой повязкой поверхность алюминиевого ведра с молоком, неожиданно для всех продолжил при людно:
   - Алисья третий день хворает.

   Все стихло вокруг. Только по-прежнему продолжали стрекотать стрекозы на лугу…

   Петр невнятно пробормотал что-то, отмахиваясь от назойливых мух. Потом, сурово оглядывая женщин, недоуменно в молчании тряхнул головой. Погладил голову комолой Буренки, ласково постучал  по хребту, и,  подхватив корявой ладонью  ведро,   осторожно стал пробираться между животными в загоне.

  - Надо же! Немой заговорил! – сквозь шепот  в ошеломлении вырвалось у Настены.
  - Он не немой. Он глухой, - поднимаясь с корточек, прошептала, выпрямляясь в изумлении, долговязая Галина.

   Петр приостановился на  выходе, где красовалась,  застывшая в позе распятия,  Настена. Опустил на землю ведро, укутанное марлевой повязкой. Снял с жерди пучок из конских волос, принялся махать, отгоняя мух, оводов, слетевшихся неожиданно, как на мед, в пространство Настены, которая теперь, неуклюже хлопала в ладоши, защищаясь от взбунтовавшихся насекомых.

Бойко и хлестко, орудуя конским хвостом,  Петр в одно мгновение разогнал гудящую стаю.

  - Спасибо, дядя Петя, - облегченно вздыхая и, почему-то отряхивая ситцевый цветастый сарафанчик, ни без кокетства проговорила,  сияющая в улыбке Настена.

  Хмурые густые брови на грубоватом загорелом лице мужчины слегка подернулись.  В солнечном свете заискрились  васильковые глаза. Будто защищаясь от ярких лучей, Петр прищурился в улыбке:
- Ты, Стена, посему сиротку за молоком не пускаесь? -  Отправляя на место пучок из конского хвоста, ласково заговорил он с Настеной:
-  Пускай заходить… Алисья велела тебе так сказать…
 - Дядя Петя, Аленка не сиротка, - вмиг, словно пробудившись от кошмарного сна, оживленно, будто в танце, подергивая плечами, затарахтела полногрудая Настена: - Зачем Вы так, при живой-то матери?!   Что одна рощу, так это плюс мне! На што нам этот кобель городской, пропойный?!
- Будя серсять, - погрозив по-отечески, слегка  коснувшись пальцами цыганской  сережки, Петр потрепал ее за  ухо.
   На удивление присутствующих, женщина вмиг остепенилась, и  в ответ расплылась в улыбке. На что Петр по слогам  с твердостью произнес:

   - При-сы-лай си-рот-ку, Али-сья  ве-ле-ла!

   Нет, он не слышал   Настену, которая делилась ощущениями после его выхода из загона:
-  Бабоньки,  а Убогий-то ничего себе! И не пьющий, и не курящий… и, вообче, кровь с молоком мужик… И не старик, однако… Вона как за мочку вцепился, аж дрожью с ног до головы обдало!

  Уверенной поступью он шагал в тот момент по тропинке, ведущей к саманной избе на окраине села. По той самой тропинке, по которой более полувека назад он пробирался через луг к  сельской школе. Правда, она тогда была завалена сугробами. И ночь была морозной. А школу охраняли  чужеземцы. Их флаг со свастикой не давал покоя мальчику Пете. Он задумал стащить его с крыши, сжечь в лесу. Таким образом, ему казалось,  он изгонит ненавистного врага с родной земли. Задуманное свершилось в ту  морозную ночь сорок третьего. Но враг по-прежнему продолжал бесчинствовать на земле его предков. И Петя,  не выносивший запаха крови, -  в дни, когда сестра собиралась забить курицу,  уходил  в лес,   - тогда, в сорок третьем, после неудачи с флагом,  принялся истреблять врага: топором зарубил часового у школы, скосил голову насильнику, что бросился в сарае на сельскую учительницу, молотом проломил голову офицеру, который расстрелял их председателя колхоза. На этой  тропе летом того же года он был схвачен полицейскими. В  корзине обнаружили гранаты, которые он пытался доставить в лес партизанам. До сих пор вторгаются в его сны зверские пытки, леденящая вода, выпученные от ненависти глаза иноземцев, словно наяву, обжигают не зажившие раны.

  Вспомнил он и теперь, сидя у изголовья сестры, могилу со скользкими телами. И то, как он пробирался со дна сквозь холодные трупы к свету… Ему вдруг почудилось, что и сестра Анисья думает о той ночи сорок третьего, о кладбище, о том, как взгромоздила на спину истерзанное тело брата и в потемках  на четвереньках волокла до самого леса. И теперь ему показалось, что губы сестры судорожно шевелятся, и по ним он читает ее бранные слова: «Убогий ты черт, что ж корову не запрятал в лес?! Немец-то корову забрал пока ты по лесам шатался с гранатами!» И сердце  заклокотало, как тогда в сорок третьем, и, как тогда, ему захотелось встать, обнять ее за шею, погладить ее волосы, успокоить.
   - Прости, Алисья, - прошептал он как тогда в сорок третьем, но теперь занемели ноги, не слушались руки, и в глазах потемнело от слез.
  « Пошли» - прозвучало в его сознании. Он вспомнил голос сестры. До пяти лет он называл ее няней. И теперь няня позвала его, но куда? В ту же тьму, холод, сырость, откуда полвека с лишним назад она помогла ему  выбраться из груды  ледяных трупов?!

  -  Ня-ня… -  произнес он впервые за свою взрослую жизнь: - ня-ня, - повторил он несколько раз в надежде понять, куда она его только что позвала…

  - Ну, что же ты? Пойдем Буренку доить, - теребя его за просаленную штанину, уговаривала Аленка, которую он называл сироткой: - Я кричу, кричу, а ты в прятки задумал поиграться?..

  Нет. Он не слышал ее слов. И приподнялся лишь оттого, что озорная девочка, настойчиво барабанила кулачками по широкой сгорбленной спине.

  - Не крици, я и так слысу, - как обычно заговорил он, когда замечал, что собеседник уличает его в глухоте.

  Девочка молча прижалась к кирзовым сапогам, осторожно прильнула к шершавой  ладони:
  - Пошли, - вновь позвала  деда Аленка.

  -Сестра моя Алисья померла нонце ноцью, - неловко поглаживая кучерявую  Аленку, пожаловался Петр.

  Аленка потянула его к входной двери, вывела во двор.

  Мелкий хлесткий дождь барабанил по кровле, струями скатывался на скошенную траву. Сквозь шум дождя несся призывный гомон цыплят, охрипшее мычание коров. Но он был глух. И только пустая банка в руках Аленки, и излучающий тепло взгляд девочки, заставили Петра взять ведро, ступить на тропу,  которая простиралась по холмистому огороду, и вела к скотному двору.
                       
 

Рейтинг: +1 743 просмотра
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Популярная проза за месяц
143
126
123
102
97
97
97
94
93
91
90
90
89
НАРЦИСС... 30 мая 2017 (Анна Гирик)
88
85
82
81
80
80
77
77
77
75
74
74
74
73
70
64
46