ГлавнаяПрозаМалые формыРассказы → трусливые рассказы

трусливые рассказы

13 июля 2013 - юрий сотников
article146806.jpg

              Трусливые рассказы из повестей и романов

 

И храбрился я, и грудь выпячивал, а на деле оказался трус. Не знаю – специально, или уж так природой свершилось, а села Олёнка со мной в лифт. Я глазами по щелям бегал, когда она нажала на стоп, заблокировав кабину. Сразу и окончательно, словно всё решила сама. Я и в самом деле испугался, что всё произойдёт здесь, на скорую руку. С удовольствием отдалил бы этот миг в другие времена и покрасивее его обставил. Свечами, шампанским, и белым платьем, а не пыльным сюртуком своей спецовки, в которую стыдно положить серьёзные поцелуи взрослой любви.

Испугался её смелости, проклиная себя за то, что сел в этот поезд с квадратными колёсами без тормозов. Сердце уже стучало в голове как в ступке, дробя мозги на приворотное зелье; плоть моя пала ничком перед любимой и готовилась хныкать.

Олёнка положила руки мне на плечи и попросила: – Просто постой рядом со мной. Я хочу рассказать про свою семью. Про отца. Я живу с ним в памяти, и свои поступки ему доверяю. Бабка Марья после его гибели вожжи в руки взяла, строгачка непомерная – каждый мой шаг направляет под ружьём. Потому и живём с сыном от неё отдельно – хоть в тесноте, но без надзора. Мне не свобода грязная нужна – хочу сама решать свою жизнь... Ты на ус мотаешь?

– Не грозись. Мной ты тоже не покомандуешь, а то драка будет – не разволочь.

Олёнка засмеялась; в маленькой кабине лифта смеху деться было некуда, и он прострелил мне правую руку и обе коленки, так что я рухнул на карачки. Девчонка присела рядом со мной, стянула раны бинтом, шепнув, словно кто мог услышать: – Почему ты покраснел, Ерёмушка?

– Бабы давно рядом не было, вот и смутился, – ответил я скабрезно на её вопрос.

– А разве в этом стыд? почему у мужиков так ценятся ловкие победы – без любви, без нежности. Из бахвальства, наверное?

– Так ещё с пещер повелось, от обезьян. Чем крепче и уважительней самец, тем больше подруг вокруг него хороводится. – Я засмеялся над Олёной, взлохматил её рыжие волосы, разгорячась, будто упитый целой бутылкой самогона. Она обняла меня за шею, и я поднял её, держа на руках. Можно было кроить судьбу без оглядки и ненужной паники, но я тыкался губами как слепой котёнок и горячо шептал ей, сбиваясь в лихорадочной спешке: – Я не хочу здесь. Пусть у нас будет целая ночь. Пусть долго продлится. Здесь мы обмануть друг друга можем... Понравиться тебе хочу.

Олёнка улыбалась краешками губ, спрятав синие глаза от меня, и от фонарей-воздыхателей. Говорила тихо, и не слышала сама, а я ловил слово каждое и нанизывал в чётки, чтобы в памяти перебирать тайные намёки и желания. Я взрослел поминутно: стал высоким, и сильным, и добрым, но ещё не учуял Олёнку – не увидел присветную икону своей новой жизни. Она истекала божественным мирром, а я страждуще стоял перед ней на коленях, вымаливая любовь подаянием.

 

===================================================================

 

   Выходит дед за мной на крыльцо, провожая в дорогу будто родного, и я уж думаю, что не так часто встречает он тут своих родычей, раз я ему дорог стал. Он пальцами трёт переносицу, потом медленно переезжает ладонями на затылок, правя за ушами резинку от очков, и застенчиво как влюблённая девка опустив очи долу, говорит мне своими резиновыми ботами, танцуя на месте:- Ты уж, сынок, не забудь там судье обо всём рассказать.

  Я было поперхнулся своим досвиданьем:- О чём?!- о том, что приезжала вчера конная милиция, хотела взять меня в кандалы, да старик с  бабкой отбили колодника на одну эту ночку.

  - Да про пенсию…- а в глазах его появилось детское и обидное, словно я обещался как дельный усыновить их, но потом передумал.

  И тут я вспомнил всю историю, что вчера за бутылкой слушал в пол-уха. В сберкассе ошиблись, и полгода платили бабуле надбавку для пенсии. А теперь, спохватившись, грозятся судом за проеденую растрату, понимая что старики беззащитны как дети, богобоязненны, и что бог для них - власть.

  Я им обещал, натрепал про подругу-юриста, про себя-журналиста, и как мы все вместе притянем к ответу виновных банкиров. Смотрю в наивные глаза старику, и снова клянусь да поддакиваю - а сам уже знаю, что скоро сведут у них со двора козу белую, двух чёрных овец, и выметут всё из хаты своим сорным безжалостным веником.

===================================================================

 

  Тяжело собираться на свидание, когда есть из чего выбирать. Я говорю об одежде, потому что стою перед гардеробом - и думаю. Уже минут десять вот так. Если одеть джинсы, то к  ним нужна синяя футболка или рубашка, а я жёлтую очень хочу. У меня настроение светлое, солнцу под стать, и пусть уж в крайнем случае рубаха будет оранжевая. А к ней пойдут белые парусиновые  брюки, но тогда надо обувать сандалии, а я их совсем не люблю. Мне сильно нравятся мои новые лаковые штиблеты цвета топлёного молока, да под этот шик-блеск нужно одевать строгий бежевый костюм, и хоть он  мне как влитой по фигуре идёт - но галстук. Галстук; чёртова удавка, собачий ошейник, хомут с поводком - не знаю, как ещё эту гадость назвать.

  Теперь я понимаю женские мучения перед полными полками шмоток. У меня всего три варианта одеться, и то голова пухнет. А женщины? бедненькие! Любимая, ты тоже перед зеркалом в растеряйстве стоишь?

  Свидимся ль мы сегодня…

 

===================================================================

 

  Мне очень хочется описать свои сны, но пока я этого сделать не могу, не умею. Город, в котором всё происходит, вроде такой же как этот, но там я летаю - то паря, то стремительно - и серый полусумрачный воздух обволакивает меня, словно затягивая в воронку вселенной - быть может ту самую, о коей рассказывают вернувшиеся с того света как о глубокой поглощающей трубе, или тоннеле, похожем на тёплую утробу матери, впервые приносящей нам трепетную наготу осязания и сладость неведомых запахов.

  В моих снах человеческий облик имеют только мёртвые люди - те, что уже давно проводились со мной. И с ними я счастлив - общаюсь, дружу и работаю. А живые из  нынешних в том мире лишь тени, а я их беглец: догоняют, подманивают, вынуждая меня ускользать в катакомбах.

  Там застроенный город как безбрежная  пустошь - в иллюминированном театре, обтянутом  бархатными декорациями, свистит беззаботно молоденький ветер - словно главный герой, взрослеющий гамлет - и стеклянный песок со ступеней мне сметается под ноги как вековая антикварная пыль, а я ступаю в залу по ней, оставляя следы на вечности.

  Просмотрев этот стихийный спектакль - аллюзию стихий - я сажусь уезжать на трамвае, но денег конечно  же нет, все потрачены в живом мире, а в этом вес имеют простые бумажки, букашки, какашки - и кондуктор даже даёт мне с них сдачи. Я еду по  длинному мосту; и справа, и слева на канале качаются лодочки, и синяя  даль за ними такая неизмеримая, что если бы заполнить её белыми да чёрными шахматными клетками, то можно  играть на ней сто миллиардов лет, пока жизнь - а она не закончится.

  Я выхожу на случайной остановке - на голубой неоновой вывеске с белыми размашистыми  окрылками; я и вышел лишь потому, что они походят на объятия ангела, готового приютить любого неведаннова путника, хоть будя он прибыл из огненной тесницы. Быстро вбегаю в высотное парящее здание, лечу наверх, почти не касаясь ступеней да поручней; а наитие гонит меня по коридору, уставленному книгами, мемуарами и фолиантами.

  Она в моих руках, книга вечности - Времена. Ночь прошла, сон закончился, но сладостно мне в нём оставаться хоть даже сомлевшей от лежания пяткой - поворачиваюсь на бок, чтобы хоть на минутку продлить удовольствие, и с одеяла слетает тяжёлый переплёт, громко шлёпаясь об пол.

 

===================================================================

 

  Я принёс домой из природы двух лесных клопиков - мужа да жену. Они от страха обгадили мои ладони, пока ехали на трамвае - но я на них не сержусь. Мне даже приятен этот коньячный запах, который напоминает о бабушкином малинном  кустарнике у забора, в тени трёх коренастых сливовых деревьев, где я нежился - куськусь, амням - отправляя в рот одну за другой спелые ягоды, похожие на лоскутный футбольный мячик. Ими любили играть садовые клопы, и однажды я чуть было не съел такого сластёну; но меня, славбо, отпугнул его запашок - тогда ещё неведомый вкус коньяка.

  А сейчас я рассадил своих клопиков по комнатным растениям. Самочку подальше, оттого что по всем признакам она очень беременна. Тут и нервное движение лапок с поглаживаниями по животу, и тяга к большому куску селёдки, забытому мной на окне. Даже её метания по листьям золотого уса сигналят о поиске родового гнезда. Я скоро стану дедом.

 

===================================================================

 

  Дорога ведёт меня к парку. Я осторожно впечатываю каблуки в разогретый асфальт, словно он есть болото, которое втянет меня, засосёт в свою чёрную жижу, и уже через десять минут смоляной гладью сомкнётся над головой, а спустя час по моей щебенистой груди проедет пара музыкой горланящих автомобилей, увозя соседей на шашлыки.

  Дорога ведёт меня. И впереди летит, дразнясь, бабочка какую я ни разу не видел. У неё на белых крылах голубые узоры, и похоже что местный знаменитый художник, коему на сегодня не хватило вчерашнего вдохновения, разрисовал её в угоду своему трепетному самолюбию.

  Дорога ведёт. Я уже вижу впереди  белое облако пьянящей черёмухи, а когда подойду  совсем близко и вдохну глубоко, то верно что у меня закружится голова, и может быть я даже потеряю сознание, упав безымянным солдатом весны. Но она как тихая медсестра склонится надо мной, и сквозь пугающее марево обморока в проглянувшей сини небес улыбнётся мне нежно.

  Дорога. Всякий раз выходя на неё, я жду неизведанных открытий прямо за ближайшим поворотом. И хоть он сотни раз пройден мною туда да обратно, но всё-таки плохо исследован, не просеян сквозь пальцы, и сегодня вдруг там я шагну в сингрозену - на тысячи вёрст да веков проовалюсь в прежде незримое прошлое, и всё узнаю прощупаю сам, давно не принимая на веру нынешних бредней.

     =============================================================

 

Общий разговор давно разбился на части, на постолья. Еремей положил локти, лёг в них своей беспутной головой, и в Янку вперился: - Жаль, что господа на иконах рисуют человеческим обликом, потому как хуже нет кабалы, чем поклоняться сородичу. Всё равно, что мужику славному под мужика лечь - вот так в городах творится заради удовольствий.

- Что ты, дурак, равняешь страстотерпцев великих и развратных жопошников? Кто тебе, паскуда, позволил веру с блудом замешивать?! - Янка уже распалил себя, и не смог сдержать вопящего рыка от сомнений, которые грызли его душу хрустче Ерёмы.

- Не кричи, парень, сегодня дремят усталые души. - Одной рукой дед Пимен объял блажного хохочущего Вовку, другой блаженного улыбчивого Муслима. - Бес только знает, откуда взялись весомые ростки сладострастия в прежде сильных мужиках. Думаю, что измельчал род на уютных перинах комфорта, роскоши даже – гляди, Ерёма, как шико в городе нынче живут. Вода спод крана текёт, заполняет горячую ванну, и опухшая жирная задница довольно садится в неё, нежась розовыми ленивыми пролежнями. Тут-то, наверно, средь кипучей мешанины осовелых мозгов да бродячих какашек, возникают у мужиков об замараном удовольствии мыслишки. Они гонят их от себя, но с ленцой, с попустительством. - Оттолкнув товарищей, старик приложил к глазам ладони, словно биноклю. – Потом, сидя перед шпионским зрачком телевизера, мужики жутко пялятся на весёлое распутство лицедеев; проклинают вслух нынешнюю культуру, втайне желая принять явое участие в суточном бедламе, а то и дольше - на всю оставленную жизнь. И кто позволит себе кроху-усладу на содомских простынях, тот вовеки лишается мужеской чести - кою надо блюдеть, аки скрипку сверчок.

Зиновий присовокупил к своей личной беседе Круглова Мая, и объяснял румяному горожанину: - Вы, журналисты, продажны. В вашей газете читал я красные восхваления: отсюда легко догадаться, кто платит вам. Ведь не напишете громкую статью, честную о своём хозяине.

Газетчик сыто отрыгнул варёной свиньёй, вишнёвой наливкой, и не журясь, жизнью обласканный признался: - Я пишу так, потому что для всей моей семьи еду сегодня приготовил благодетель, на завтрашний обед продукты купит его шофёр, и вчерашний ужин тоже был хозяйским, в туалете лежит - полюбуйся. Квартира оклеена лизаными обоями, мебель куплена на подмаханные деньги; дети рождены под опекающей рукой, растут как барчуки, учатся в школе с уклонами. Даже жена любит меня, оттого что есть хозяин. - Он озлился не на себя, а выкрикивал хулы Зиновию, считая его равным по унижению. - Я раб, пёс цепной, холуй отвязанный! А бывший борец за правду давно скатился в навозную обочину, и там подох. Жена стирает мне рубашки и носки, дарит дорогие парфюмы от заграничных фертиков, а я всё равно воняю козлом, как ни выряжусь.

- Становись вновь собой, если можешь, - капитан Круглов достал револьвер, ссыпал в ладонь пули кроме одной, и крутнув барабан, приставил к журналистскому лбу. - Давай я тебя шлёпну, и ты опять где-нибудь младенцем выползешь.

Газетчик враз побледнел, забыв свою жизнь хаять.

- Ааа, боишься. Какая, никакая житуха, но моя, - ухмыльнулся Май и выстрелил себе в висок. Осечка. Подбежавший дядька Рафаиль, наплевав субординацию, влепил капитану здоровую оплеуху, от которой тот едва не скатился под стол. - Пьяный дурак! Игрушки шутишь, когда вокруг много работы.

- Так, мужики, - кряхтя поднялся на палку дед Пимен. - Хватайте Круглова под руки, и айда ко мне в хату. Заночуем.

Солнце уже давно путалось с землёй. Старик зажёг коптилку в избе своей; сыпнул табак на газетный облисток и стал сворачивать папиросу. – Ты, Рафаэль, - так он себе понятнее назвал полковника, - на отца Михаила не серчай, в нём больше хорошего. Просто у великих святош ныне борьба идёт не на жизнь, а на смерть. Как бы не похлопали друг дружку.

- Я мирный мусульманин, и в главенство религий не вмешиваюсь, - отказался полковник воевать на любой стороне.

- Ох ты, герой какой, - возмутился дед; бороду в горсть захватил, будто выдрать охапкою хочет. - Когда всепланетная бойня меж верой пойдёт, то и простые босяки в уголочке не останутся. Война для всех - что в храмах, что в кабинетах, на улицах. Один бес её колобродит - ненасытная утроба. И чем выше положенье человека, тем ему больше хочется.

Тут пришедший запоздало Серафимка помог старику стишками: - Не верьте заморочной сказке, они всегда в позорной связке, в объятьях жадности одной – церковный клир и клир мирской!

- Вово, молодец мальчонка. - Пимен разулыбался, с лаской глядя. - У тебя к любому коню подпруга найдётся. - Дед взял со стола спички, притянул искорку; расчадила папироска, и потянуло дымком осенним из серой бороды, словно волшебные гномы разожгли костёр в его беззубой пещере. - Так Михаил наш, батюшка, сам приход свой строит: кирпич купил - класть умеет, древо привезли - и крышу вывел. Не без подмоги, конечно - мужики его уважили, да поддержали в потугах благостных. Для селян безденежных он иногда даром обрядует, а богатые скупердяи к нему на поклон идут. Хотя Минька сам жаден, не буду брехать. Вот стало ему вдвойне обидно, что вы издаля пожаловали - с чужой верою и на всё готовенькое. - Старик говорил медленно, глуховато; хотелось дале слушать деревенские истории, не встревая с распросами. Только повизгивал маленький ветерок, заблудивший в дымоходе. - С язычников история почалась, за ними к нам христьяне притопали, мусульмане с юга приплыли. Есть ещё много разных верований, но у них приходы помельче.

Зяма вопросил старика язвительно, в который раз надеясь оспорить старшинство и непререкаемую мудрость преклонных лет: - Всё же скажи нам о первенстве веры, о твоей правде, - он рьяно ждал ответа.

- Ты, дружочек, не выставляй меня крестовым кликушей перед товарищами. Небось давно уже сам в стрежень мой проник, все думки знаешь. Хоть и мытарился я по лагерям, но зла на безвинных людей не держу. Нету у них первой веры, а на знамя её подымают властители, когда хотят народы стравить, забортать. Для меня это ясно как солнце утрешнее - наши боги на небе не воюют, а то б мы давно разорвались в лоскуты.

- Встречаются и среди проповедников ярые зазывалы, к себе тянут силой, - раздумчиво Муслим сказал. - И не поймёшь: то ли гордятся собой, то ли верят сильно. Прямо настоящий базар - все зовут, пихают, кусаются - а в этой толчее надо сердцем выбрать всевышнего: нельзя жить с пустою душой, в которой только камень голяк мхом зарастает, ничего больше. Для человека важно, чтобы мир плакал при его кончине.

Янко замычал обидчиво с сигаретой в зубах и дымом во рту: - 3аплааачет он - ждите. Столько народу помирает от войн да голодухи, а никто особо не убивается, как так и надо. По телевизору даже с улыбками об этом рассказывают, будто с кровавых новостей навару больше.

- Бойни нынче происходят во всех краях света, вот и притерпелись. - Пимен горько вздохнул. - Дали б воители пожить человечам в мире годков тридцать, можно за такую жизнь зубами держаться. А коли мужик автомат не выпускает из рук, даже спать ложась, то он всех перегрызть готов за неуёмное бедствие.

Продрав нетрезвые зенки, вдруг вскочил Май, и упираясь макушкой в невысокий потолок, схватился со стариком: - Убийц оправдываешь! Ты в хате уже десятилетия корпишь, деревня ж наша тихая! А мне приходилось в городе из сожжённых, из порубленных квартир выгребать ломотьями маленьких детей и старых немощей. Головы безглазые, руки да ноги в пакетах, душегубы даже мотню у крох вырезали, чтобы их по смерти насиловать. - Опер так же быстро потух, ссутулив плечи под сильными руками Рафаиля.

Дед сгорбился над костылём; спокоен вроде, но кости сжатых пальцев побелели, уже вступив в драку. Он тоже поднялся, хиленький, и накашлял в горнице два десятка непродышных слов: - Любую боль я переживаю, какая от сердца тянется к людям. Но гордыня и мщенье - это страшный грех. И великое достоинство человека.-

 

 

 

© Copyright: юрий сотников, 2013

Регистрационный номер №0146806

от 13 июля 2013

[Скрыть] Регистрационный номер 0146806 выдан для произведения:

              Трусливые рассказы из повестей и романов

 

И храбрился я, и грудь выпячивал, а на деле оказался трус. Не знаю – специально, или уж так природой свершилось, а села Олёнка со мной в лифт. Я глазами по щелям бегал, когда она нажала на стоп, заблокировав кабину. Сразу и окончательно, словно всё решила сама. Я и в самом деле испугался, что всё произойдёт здесь, на скорую руку. С удовольствием отдалил бы этот миг в другие времена и покрасивее его обставил. Свечами, шампанским, и белым платьем, а не пыльным сюртуком своей спецовки, в которую стыдно положить серьёзные поцелуи взрослой любви.

Испугался её смелости, проклиная себя за то, что сел в этот поезд с квадратными колёсами без тормозов. Сердце уже стучало в голове как в ступке, дробя мозги на приворотное зелье; плоть моя пала ничком перед любимой и готовилась хныкать.

Олёнка положила руки мне на плечи и попросила: – Просто постой рядом со мной. Я хочу рассказать про свою семью. Про отца. Я живу с ним в памяти, и свои поступки ему доверяю. Бабка Марья после его гибели вожжи в руки взяла, строгачка непомерная – каждый мой шаг направляет под ружьём. Потому и живём с сыном от неё отдельно – хоть в тесноте, но без надзора. Мне не свобода грязная нужна – хочу сама решать свою жизнь... Ты на ус мотаешь?

– Не грозись. Мной ты тоже не покомандуешь, а то драка будет – не разволочь.

Олёнка засмеялась; в маленькой кабине лифта смеху деться было некуда, и он прострелил мне правую руку и обе коленки, так что я рухнул на карачки. Девчонка присела рядом со мной, стянула раны бинтом, шепнув, словно кто мог услышать: – Почему ты покраснел, Ерёмушка?

– Бабы давно рядом не было, вот и смутился, – ответил я скабрезно на её вопрос.

– А разве в этом стыд? почему у мужиков так ценятся ловкие победы – без любви, без нежности. Из бахвальства, наверное?

– Так ещё с пещер повелось, от обезьян. Чем крепче и уважительней самец, тем больше подруг вокруг него хороводится. – Я засмеялся над Олёной, взлохматил её рыжие волосы, разгорячась, будто упитый целой бутылкой самогона. Она обняла меня за шею, и я поднял её, держа на руках. Можно было кроить судьбу без оглядки и ненужной паники, но я тыкался губами как слепой котёнок и горячо шептал ей, сбиваясь в лихорадочной спешке: – Я не хочу здесь. Пусть у нас будет целая ночь. Пусть долго продлится. Здесь мы обмануть друг друга можем... Понравиться тебе хочу.

Олёнка улыбалась краешками губ, спрятав синие глаза от меня, и от фонарей-воздыхателей. Говорила тихо, и не слышала сама, а я ловил слово каждое и нанизывал в чётки, чтобы в памяти перебирать тайные намёки и желания. Я взрослел поминутно: стал высоким, и сильным, и добрым, но ещё не учуял Олёнку – не увидел присветную икону своей новой жизни. Она истекала божественным мирром, а я страждуще стоял перед ней на коленях, вымаливая любовь подаянием.

 

===================================================================

 

   Выходит дед за мной на крыльцо, провожая в дорогу будто родного, и я уж думаю, что не так часто встречает он тут своих родычей, раз я ему дорог стал. Он пальцами трёт переносицу, потом медленно переезжает ладонями на затылок, правя за ушами резинку от очков, и застенчиво как влюблённая девка опустив очи долу, говорит мне своими резиновыми ботами, танцуя на месте:- Ты уж, сынок, не забудь там судье обо всём рассказать.

  Я было поперхнулся своим досвиданьем:- О чём?!- о том, что приезжала вчера конная милиция, хотела взять меня в кандалы, да старик с  бабкой отбили колодника на одну эту ночку.

  - Да про пенсию…- а в глазах его появилось детское и обидное, словно я обещался как дельный усыновить их, но потом передумал.

  И тут я вспомнил всю историю, что вчера за бутылкой слушал в пол-уха. В сберкассе ошиблись, и полгода платили бабуле надбавку для пенсии. А теперь, спохватившись, грозятся судом за проеденую растрату, понимая что старики беззащитны как дети, богобоязненны, и что бог для них - власть.

  Я им обещал, натрепал про подругу-юриста, про себя-журналиста, и как мы все вместе притянем к ответу виновных банкиров. Смотрю в наивные глаза старику, и снова клянусь да поддакиваю - а сам уже знаю, что скоро сведут у них со двора козу белую, двух чёрных овец, и выметут всё из хаты своим сорным безжалостным веником.

===================================================================

 

  Тяжело собираться на свидание, когда есть из чего выбирать. Я говорю об одежде, потому что стою перед гардеробом - и думаю. Уже минут десять вот так. Если одеть джинсы, то к  ним нужна синяя футболка или рубашка, а я жёлтую очень хочу. У меня настроение светлое, солнцу под стать, и пусть уж в крайнем случае рубаха будет оранжевая. А к ней пойдут белые парусиновые  брюки, но тогда надо обувать сандалии, а я их совсем не люблю. Мне сильно нравятся мои новые лаковые штиблеты цвета топлёного молока, да под этот шик-блеск нужно одевать строгий бежевый костюм, и хоть он  мне как влитой по фигуре идёт - но галстук. Галстук; чёртова удавка, собачий ошейник, хомут с поводком - не знаю, как ещё эту гадость назвать.

  Теперь я понимаю женские мучения перед полными полками шмоток. У меня всего три варианта одеться, и то голова пухнет. А женщины? бедненькие! Любимая, ты тоже перед зеркалом в растеряйстве стоишь?

  Свидимся ль мы сегодня…

 

===================================================================

 

  Мне очень хочется описать свои сны, но пока я этого сделать не могу, не умею. Город, в котором всё происходит, вроде такой же как этот, но там я летаю - то паря, то стремительно - и серый полусумрачный воздух обволакивает меня, словно затягивая в воронку вселенной - быть может ту самую, о коей рассказывают вернувшиеся с того света как о глубокой поглощающей трубе, или тоннеле, похожем на тёплую утробу матери, впервые приносящей нам трепетную наготу осязания и сладость неведомых запахов.

  В моих снах человеческий облик имеют только мёртвые люди - те, что уже давно проводились со мной. И с ними я счастлив - общаюсь, дружу и работаю. А живые из  нынешних в том мире лишь тени, а я их беглец: догоняют, подманивают, вынуждая меня ускользать в катакомбах.

  Там застроенный город как безбрежная  пустошь - в иллюминированном театре, обтянутом  бархатными декорациями, свистит беззаботно молоденький ветер - словно главный герой, взрослеющий гамлет - и стеклянный песок со ступеней мне сметается под ноги как вековая антикварная пыль, а я ступаю в залу по ней, оставляя следы на вечности.

  Просмотрев этот стихийный спектакль - аллюзию стихий - я сажусь уезжать на трамвае, но денег конечно  же нет, все потрачены в живом мире, а в этом вес имеют простые бумажки, букашки, какашки - и кондуктор даже даёт мне с них сдачи. Я еду по  длинному мосту; и справа, и слева на канале качаются лодочки, и синяя  даль за ними такая неизмеримая, что если бы заполнить её белыми да чёрными шахматными клетками, то можно  играть на ней сто миллиардов лет, пока жизнь - а она не закончится.

  Я выхожу на случайной остановке - на голубой неоновой вывеске с белыми размашистыми  окрылками; я и вышел лишь потому, что они походят на объятия ангела, готового приютить любого неведаннова путника, хоть будя он прибыл из огненной тесницы. Быстро вбегаю в высотное парящее здание, лечу наверх, почти не касаясь ступеней да поручней; а наитие гонит меня по коридору, уставленному книгами, мемуарами и фолиантами.

  Она в моих руках, книга вечности - Времена. Ночь прошла, сон закончился, но сладостно мне в нём оставаться хоть даже сомлевшей от лежания пяткой - поворачиваюсь на бок, чтобы хоть на минутку продлить удовольствие, и с одеяла слетает тяжёлый переплёт, громко шлёпаясь об пол.

 

===================================================================

 

  Я принёс домой из природы двух лесных клопиков - мужа да жену. Они от страха обгадили мои ладони, пока ехали на трамвае - но я на них не сержусь. Мне даже приятен этот коньячный запах, который напоминает о бабушкином малинном  кустарнике у забора, в тени трёх коренастых сливовых деревьев, где я нежился - куськусь, амням - отправляя в рот одну за другой спелые ягоды, похожие на лоскутный футбольный мячик. Ими любили играть садовые клопы, и однажды я чуть было не съел такого сластёну; но меня, славбо, отпугнул его запашок - тогда ещё неведомый вкус коньяка.

  А сейчас я рассадил своих клопиков по комнатным растениям. Самочку подальше, оттого что по всем признакам она очень беременна. Тут и нервное движение лапок с поглаживаниями по животу, и тяга к большому куску селёдки, забытому мной на окне. Даже её метания по листьям золотого уса сигналят о поиске родового гнезда. Я скоро стану дедом.

 

===================================================================

 

  Дорога ведёт меня к парку. Я осторожно впечатываю каблуки в разогретый асфальт, словно он есть болото, которое втянет меня, засосёт в свою чёрную жижу, и уже через десять минут смоляной гладью сомкнётся над головой, а спустя час по моей щебенистой груди проедет пара музыкой горланящих автомобилей, увозя соседей на шашлыки.

  Дорога ведёт меня. И впереди летит, дразнясь, бабочка какую я ни разу не видел. У неё на белых крылах голубые узоры, и похоже что местный знаменитый художник, коему на сегодня не хватило вчерашнего вдохновения, разрисовал её в угоду своему трепетному самолюбию.

  Дорога ведёт. Я уже вижу впереди  белое облако пьянящей черёмухи, а когда подойду  совсем близко и вдохну глубоко, то верно что у меня закружится голова, и может быть я даже потеряю сознание, упав безымянным солдатом весны. Но она как тихая медсестра склонится надо мной, и сквозь пугающее марево обморока в проглянувшей сини небес улыбнётся мне нежно.

  Дорога. Всякий раз выходя на неё, я жду неизведанных открытий прямо за ближайшим поворотом. И хоть он сотни раз пройден мною туда да обратно, но всё-таки плохо исследован, не просеян сквозь пальцы, и сегодня вдруг там я шагну в сингрозену - на тысячи вёрст да веков проовалюсь в прежде незримое прошлое, и всё узнаю прощупаю сам, давно не принимая на веру нынешних бредней.

     =============================================================

 

Общий разговор давно разбился на части, на постолья. Еремей положил локти, лёг в них своей беспутной головой, и в Янку вперился: - Жаль, что господа на иконах рисуют человеческим обликом, потому как хуже нет кабалы, чем поклоняться сородичу. Всё равно, что мужику славному под мужика лечь - вот так в городах творится заради удовольствий.

- Что ты, дурак, равняешь страстотерпцев великих и развратных жопошников? Кто тебе, паскуда, позволил веру с блудом замешивать?! - Янка уже распалил себя, и не смог сдержать вопящего рыка от сомнений, которые грызли его душу хрустче Ерёмы.

- Не кричи, парень, сегодня дремят усталые души. - Одной рукой дед Пимен объял блажного хохочущего Вовку, другой блаженного улыбчивого Муслима. - Бес только знает, откуда взялись весомые ростки сладострастия в прежде сильных мужиках. Думаю, что измельчал род на уютных перинах комфорта, роскоши даже – гляди, Ерёма, как шико в городе нынче живут. Вода спод крана текёт, заполняет горячую ванну, и опухшая жирная задница довольно садится в неё, нежась розовыми ленивыми пролежнями. Тут-то, наверно, средь кипучей мешанины осовелых мозгов да бродячих какашек, возникают у мужиков об замараном удовольствии мыслишки. Они гонят их от себя, но с ленцой, с попустительством. - Оттолкнув товарищей, старик приложил к глазам ладони, словно биноклю. – Потом, сидя перед шпионским зрачком телевизера, мужики жутко пялятся на весёлое распутство лицедеев; проклинают вслух нынешнюю культуру, втайне желая принять явое участие в суточном бедламе, а то и дольше - на всю оставленную жизнь. И кто позволит себе кроху-усладу на содомских простынях, тот вовеки лишается мужеской чести - кою надо блюдеть, аки скрипку сверчок.

Зиновий присовокупил к своей личной беседе Круглова Мая, и объяснял румяному горожанину: - Вы, журналисты, продажны. В вашей газете читал я красные восхваления: отсюда легко догадаться, кто платит вам. Ведь не напишете громкую статью, честную о своём хозяине.

Газетчик сыто отрыгнул варёной свиньёй, вишнёвой наливкой, и не журясь, жизнью обласканный признался: - Я пишу так, потому что для всей моей семьи еду сегодня приготовил благодетель, на завтрашний обед продукты купит его шофёр, и вчерашний ужин тоже был хозяйским, в туалете лежит - полюбуйся. Квартира оклеена лизаными обоями, мебель куплена на подмаханные деньги; дети рождены под опекающей рукой, растут как барчуки, учатся в школе с уклонами. Даже жена любит меня, оттого что есть хозяин. - Он озлился не на себя, а выкрикивал хулы Зиновию, считая его равным по унижению. - Я раб, пёс цепной, холуй отвязанный! А бывший борец за правду давно скатился в навозную обочину, и там подох. Жена стирает мне рубашки и носки, дарит дорогие парфюмы от заграничных фертиков, а я всё равно воняю козлом, как ни выряжусь.

- Становись вновь собой, если можешь, - капитан Круглов достал револьвер, ссыпал в ладонь пули кроме одной, и крутнув барабан, приставил к журналистскому лбу. - Давай я тебя шлёпну, и ты опять где-нибудь младенцем выползешь.

Газетчик враз побледнел, забыв свою жизнь хаять.

- Ааа, боишься. Какая, никакая житуха, но моя, - ухмыльнулся Май и выстрелил себе в висок. Осечка. Подбежавший дядька Рафаиль, наплевав субординацию, влепил капитану здоровую оплеуху, от которой тот едва не скатился под стол. - Пьяный дурак! Игрушки шутишь, когда вокруг много работы.

- Так, мужики, - кряхтя поднялся на палку дед Пимен. - Хватайте Круглова под руки, и айда ко мне в хату. Заночуем.

Солнце уже давно путалось с землёй. Старик зажёг коптилку в избе своей; сыпнул табак на газетный облисток и стал сворачивать папиросу. – Ты, Рафаэль, - так он себе понятнее назвал полковника, - на отца Михаила не серчай, в нём больше хорошего. Просто у великих святош ныне борьба идёт не на жизнь, а на смерть. Как бы не похлопали друг дружку.

- Я мирный мусульманин, и в главенство религий не вмешиваюсь, - отказался полковник воевать на любой стороне.

- Ох ты, герой какой, - возмутился дед; бороду в горсть захватил, будто выдрать охапкою хочет. - Когда всепланетная бойня меж верой пойдёт, то и простые босяки в уголочке не останутся. Война для всех - что в храмах, что в кабинетах, на улицах. Один бес её колобродит - ненасытная утроба. И чем выше положенье человека, тем ему больше хочется.

Тут пришедший запоздало Серафимка помог старику стишками: - Не верьте заморочной сказке, они всегда в позорной связке, в объятьях жадности одной – церковный клир и клир мирской!

- Вово, молодец мальчонка. - Пимен разулыбался, с лаской глядя. - У тебя к любому коню подпруга найдётся. - Дед взял со стола спички, притянул искорку; расчадила папироска, и потянуло дымком осенним из серой бороды, словно волшебные гномы разожгли костёр в его беззубой пещере. - Так Михаил наш, батюшка, сам приход свой строит: кирпич купил - класть умеет, древо привезли - и крышу вывел. Не без подмоги, конечно - мужики его уважили, да поддержали в потугах благостных. Для селян безденежных он иногда даром обрядует, а богатые скупердяи к нему на поклон идут. Хотя Минька сам жаден, не буду брехать. Вот стало ему вдвойне обидно, что вы издаля пожаловали - с чужой верою и на всё готовенькое. - Старик говорил медленно, глуховато; хотелось дале слушать деревенские истории, не встревая с распросами. Только повизгивал маленький ветерок, заблудивший в дымоходе. - С язычников история почалась, за ними к нам христьяне притопали, мусульмане с юга приплыли. Есть ещё много разных верований, но у них приходы помельче.

Зяма вопросил старика язвительно, в который раз надеясь оспорить старшинство и непререкаемую мудрость преклонных лет: - Всё же скажи нам о первенстве веры, о твоей правде, - он рьяно ждал ответа.

- Ты, дружочек, не выставляй меня крестовым кликушей перед товарищами. Небось давно уже сам в стрежень мой проник, все думки знаешь. Хоть и мытарился я по лагерям, но зла на безвинных людей не держу. Нету у них первой веры, а на знамя её подымают властители, когда хотят народы стравить, забортать. Для меня это ясно как солнце утрешнее - наши боги на небе не воюют, а то б мы давно разорвались в лоскуты.

- Встречаются и среди проповедников ярые зазывалы, к себе тянут силой, - раздумчиво Муслим сказал. - И не поймёшь: то ли гордятся собой, то ли верят сильно. Прямо настоящий базар - все зовут, пихают, кусаются - а в этой толчее надо сердцем выбрать всевышнего: нельзя жить с пустою душой, в которой только камень голяк мхом зарастает, ничего больше. Для человека важно, чтобы мир плакал при его кончине.

Янко замычал обидчиво с сигаретой в зубах и дымом во рту: - 3аплааачет он - ждите. Столько народу помирает от войн да голодухи, а никто особо не убивается, как так и надо. По телевизору даже с улыбками об этом рассказывают, будто с кровавых новостей навару больше.

- Бойни нынче происходят во всех краях света, вот и притерпелись. - Пимен горько вздохнул. - Дали б воители пожить человечам в мире годков тридцать, можно за такую жизнь зубами держаться. А коли мужик автомат не выпускает из рук, даже спать ложась, то он всех перегрызть готов за неуёмное бедствие.

Продрав нетрезвые зенки, вдруг вскочил Май, и упираясь макушкой в невысокий потолок, схватился со стариком: - Убийц оправдываешь! Ты в хате уже десятилетия корпишь, деревня ж наша тихая! А мне приходилось в городе из сожжённых, из порубленных квартир выгребать ломотьями маленьких детей и старых немощей. Головы безглазые, руки да ноги в пакетах, душегубы даже мотню у крох вырезали, чтобы их по смерти насиловать. - Опер так же быстро потух, ссутулив плечи под сильными руками Рафаиля.

Дед сгорбился над костылём; спокоен вроде, но кости сжатых пальцев побелели, уже вступив в драку. Он тоже поднялся, хиленький, и накашлял в горнице два десятка непродышных слов: - Любую боль я переживаю, какая от сердца тянется к людям. Но гордыня и мщенье - это страшный грех. И великое достоинство человека.-

 

 

 

Рейтинг: 0 180 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

 

Популярная проза за месяц
158
В плену у моря... 28 августа 2017 (Анна Гирик)
137
129
109
109
107
Синее море 25 августа 2017 (Тая Кузмина)
104
Ловец жемчуга 28 августа 2017 (Тая Кузмина)
104
99
98
92
89
88
87
86
86
81
78
78
76
75
75
Только Ты! 17 сентября 2017 (Анна Гирик)
73
ПРИНЦ 29 августа 2017 (Елена Бурханова)
72
71
71
Песочный замок 6 сентября 2017 (Аида Бекеш)
65
65
64
63