ГлавнаяВся прозаМалые формыРассказы → откровенные рассказы

откровенные рассказы

6 июля 2013 - юрий сотников
article145655.jpg

                         Откровенные рассказы из повестей и романов

 

     Повиснув на тонкой ниточке доверия - как махонький паучок, сплюнутый беременной матерью из мокрого гнездилища – я  барахтался   в тяжких  душевных муках, будто пеленой  милосердия обрастал я.- Господь, любишь?... где помещаюсь в твоём  необъятном сознании - я, частичка бессмертного разума, пыли  крупица на загруженных вселенских маршрутах; там светофоры почти каждодневно меняют погасшие звёзды , планеты, там  еженощно ломаются  с треском  безотказные  вагонетки  болидов да астероидов - и мне до соплей жалко, до слёз обидно за свой век короткий, в коем трудно уверовать, а ещё труднее познать, лжа я сам или истина, единственный на свете мужик или ты второго меня создашь.

   Судьба существует для любого человека. Но есть ещё и фатума - предназначение. По вере и то, и другое предопределено господом, кому  погибнуть  под колёсами  автомобиля, а кому  застрелиться своею рукой. Такие обстоятельства жизни, судьбы, если и может  кто создать  на земле в определённый  момент, чтобы  сошлось к единице - лишь господь. Значит, он решает многое, если не всё , в людских   душах, мозгах. Священники говорят, что  господь прибирает в свой  час то к наказанию, то к радости, а  гениев - за то что далеко заходят в понимании сущего мира . Нельзя  узнавать господа, увидишь  на улице - пройди стороной молча. Но если он есть я наших душ, то решает он  в нас лишь свою судьбу, многоместную. Какие тогда благодеяния и пороки мы все озвучиваем? для кого? Если я есть он. И что происходит  с погибающими враз гениями , пришедшими к тайне бытия? Ведь господь легко может не  не допустить   их познания этой тайны, обрубив  свой разум , свою душу - оставив простоту этим людям, но не губя их. Иль может, они после всех великих открытий возомнят себя земли пупом - и эта безумствующая гордыня разрывает их связи с господом, они начинают мыслить самостоятельно, спесиво. Как роботы, восставшие против человека. Ведь если даже людей запрограммировать, мы всё равно будем  взрываться и устраивать бунты. Нет конца пути неизбывному.

   - Сотвори чудо, дедушка. Пусть весь  церковный клир молится о моём воскрешении - кому я служил да на плечи поднял. Мечты мои реальны, благородны грёзы, но их исполнение  зависит от меня лишь. Воплощу я в жизнь  головастые  кровавые плахи , братающихся ангелов и демонов , трупы страхов  да бед  на провидцах свечах. Я сумею для людей вывернуть душу; смогу и сам заглянуть в ту пропасть , что скрывал ото всех, ведь с этим миром нужно  так много сделать, есть куда приложить  руки, сердца добро и зло.

  - Красив ты вышел, сынок. Рослым родился - худощавым, но жилистым; и в крепком  теле не кровь бегает, а жёлтая ярость  тревожащих глаз - рычит горловина могучего  духа. Скуластое лицо  походит на отвердевшую маску казнённого изверга, будто жизнь на земле только начинается, и сравнить тебя не с кем.

   Я огляделся в водах великого океана, взметнул  пятернёй сгустки волос с высокого лба, и  сказал богу:- Я ваша удача, дедушка.

   Господь вздохнул, ответил жалеючи:- Ты моё сущее, которое прячу от  самого себя. Ты станешь  искушением, когда я останусь  добродетелью, вдохнув в твою ожившую душу свои низменные страсти.

  - Они вас  мучают?

  - Да. Вселенная беспредельна , и  я не смог избегнуть  её пороков. Хочешь жить  моей тайной?

  - И вашим дозволением?

  - Не совсем. Ты будешь  внушать  людям греховные поступки, но сможешь разумом осознавать это. Представляешь могущество своих дел, мыслей? для тебя наступит райская жизнь.

  - А вы?

  - Помогу человечеству добром да верой, и только нам с тобой будет ведомо, что мы единая духовность.

  - Простите, деда, а зачем же я вам нужен такой?

  - Не мне. Людям. Лишь  неживая материя может существовать в покое. Разуму нужна борьба. И мы ею станем. Ты не боишься?

  - Наоборот. Эта работа приятна.

  - Но за неё  ранняя смерть ждёт тебя. Бренное тело казнят  развратные кликуши, разрубят на  куски. А кликуши завистливые опозорят твой дух, силу сломят молвой.

  - Ну и пусть , мой дедунюшка. Я хоть мужик благодарный, а мстивый за подлость. Вот увидишь - вернусь до убийц с того света по капочке, слабой мыслишке , но оплачу  им свой долг ярый лютыми муками. Даже если мне придётся   за подобную милость вылизать твои яйца.

   От оглушающей затрещины схватив голову в охапку, и нахлёстывая  вожжами гонор до боли , я летел по небесным станциям – жив!!! - благостной вестью.

===============================================================

 

  Тигр пятнистый, потому что ему прятаться надо средь невысокой саванной травы от зебров да антилоп, и если повезёт то от буйволов. А африканская трава вся плешнявая - где зелень густа, где выжжена жёлто лишаем - вот и приходится тигру бегать за вкусными зверюшками хвостатым да рычащим грязным одеялом, будто об него вчера вытирали ноги.

  Пятнист и жираф, оттого что выше всех к небу приближен, и то он под солнцем как рак обгорает, то бледнеет медузой от туч да дождей. Кожа жирафа очень похожа на банное полотенце, которым сегодня  после работы обтиралась вся бригада механиков застрявшей в саванне кавалькады автобусов.

  Гиена здесь тоже вся в пятнах, потому как питается  отбросами с помойки или гниющей тошнотной падалью, а от такой нехорошей пищи у каждой гиены нарушается обмен веществ. Поэтому шерсть её свалявшаяся, вонючая,  как ношеный переношенный свитер бродяги, живущего в трущобах на окраине жизни.

  Но самый замаскированный тут охотник. Поди узнай его среди добрых да улыбчивых туристов, которые бросают маленьким львятам куски отварной говядины. Может, вон тот, что глядит в прицел фотокамеры - а указательный палец дрожит на курке, боясь смазать картинку, сверна промахнуться. Или вот этот, жадно глотающий своим глуздким кадыком вместе со львятами, будто сидит он у жирного браконьерского костра, пуская слюну в антилопу на вертеле. А может быть, дамочка - та что мило сюсюкает, но когти у ней пострашнее тигриных и окраска на морде сродни боевой - не смей приближаться.

  Эти туристы больше походят на детские пелёнки: сперва они чисты, невинны - но если хоть разик обсерутся, то уже не отмыть добела их пятнистые души.

 

===================================================================

 

Сунув топорик под ремень, гордо зашагал я посерёдке улицы, прищуря жёлтый глаз, а встречные и попутные машины испуганно жались к палисадникам - авось бы проехать бочком, да не получив по башке обухом топора.

За рекой встали караульно тринадцать охранных дубов, сучья наперевес: - стой, предъяви мандат. - А по какому праву?! - у меня сорвался голос; силы душевной и так кот накакал, а тут ещё чёртовы сорняки надо мной измываются дюжиной, стебая в лицо.

- по праву частного владения! - ломким отроческим баском выкрикнул младший из братьев; но пульнув незрелым жёлудем с лохматой зелёной гривы, он сразу заработал подзатыльник от старшака. Остальные дубы немо слушали, чем же я им оправдаюсь непрошеный гость - почти разбойник за пазухой.

Крутанул головой я, снимая её с петель под зубовный скрежет - и протянул на ладонях прямо в нос колдовским сторожам: - Башкой своей клянусь, что иду к бабе Стракоше по мирному делу, иду за советом.

Самый уважаемый дуб, шибко учёный, бережно принял глазастую голову - и в ларец её, на свою лысую макушку. – Сохраним, не беспокойся. Ступай наощупь к хозяйке, а в обратном пути заберёшь.

Темно стало у меня в душе, как на десять вёрст под морскою пучиной, глубже которой на свете нет. Но не сробело весёлое сердце, а с белой песней встрепенулось, и подняв с земли палку-ковырялку, я отважно сделал шаг широкий. А следом ещё другой, в десять лаптей; и третий, и пятый - будто несла меня к бабке пречистая сила.

- Здорово, старая! - разухабо ввалился я в сенцы деревянной избушки, неизвестно кем да когда построенной. Уж, конечно, не Стракоша возвела толстые брёвна усилием плёвого заклятья. Тут работали великие труженики, родом с генелагического древа - есть такой кустарник с небритыми рожами предков.

- Привет, безголовый. - Бабка зримо поморщилась на глупую шутку о возрасте. Будь она хоть в гробу, а всё женщина. - He расслышала я. Ты чем говоришь?

- Тем, что вместо головы осталось, пффф...

- Теперь вижу. - Стракоша оглядела презренно, словно в зелёном дыму колдовского варева я похож стал на лягушку. - Так повернись ко мне задом, и громче, громче.

Смог бы я стерпеть бабино хамство, смирил норов - кабы большой беды в своём доме не ждал. А так взял старушку за пояс - за крепкий широкий ремень от хозяйственной сумки - да вздёрнул кверху ногами, оголив толстые шерстяные чулки на дряблых мосолыжках.

Бабуля захлюпала носом, когда я поднёс её ближе к нагретому чану: - Сынок, сыночка родненький ... отпусти меня вживе, добром оплачу... - и в крыльях её халата голубели холодные косточки пальцев.

Утих костёр в груди моей, будто не загорался. Осовело стою - лишь под чаном ещё полыхает. Я обратно вернул ужасную бабушку, и за прожитый страх упал перед нею коленями: - Милая. Кому ты дала приворотное зелье? хоть за денежку али даром?..

 

===================================================================

 

  Я сегодня отделываю стены на кухне кафельной плиткой; а малыш мой не в меру энергично мне сегодня мешает. Но не будь здесь его - для кого б я всё это делал? Я хочу себе зрителя: тем более такого восторженного, который никогда ещё не делал красиво собственными руками.

- Ух, как ты плитку кладёшь!- и у меня  внутри огонь разгорается, будто стекает туда по желудку полный стакан самогонки, а за ним и огурчик вдогонку.

  Особенно в самом начале приятно было, когда я вспомнил, что у нас нет венчика для замеса раствора в ведёрке, а до магазина бежать далеко - и тогда я загнал в патрон простую обеденную ложку, включил дрель, да и размешал цемент с песком словно банку сметаны на глазах изумлённого пацана.

  - Вот это да!- сказал он, сдвинув козырёк своего картуза за уши, и бросился в ванную доставать из воды замоченную плитку.

  - не суетись,- спокойненько ответствовал я ему, хотя у самого трепетало сердечко от предвкушения удовольствия парной работы. Сын растёт - пусть смотрит на золотые руки отца, пусть учится у его светлой головы.

  А потом мы вместе ложили - или клали, как говорят учёные на своих научных симпозиях. Но я так цветасто говорить не умею, поэтому расскажу по-рабочекрестьянски. Всё было хорошо  до момента, пока я стопку не выпил с устатку. Оставалось всего полквадрата заделать, и мне почудилось будто надо в сердце подбросить дровец, чтоб огонь тот бушующий до ладоней добрался, а то пальцы сомлели. Налил я, выпил хлебками - и крякнул. То есть крякнула плитка у меня под пальцами, и развалилась на три грязных куска, запачкавших рюмку, белую стену и мою чистую репутацию.Я конечно, попёр на мальчишку словами гаденькими, жестами подленькими, укорами мерзкими - и он заплакал. А я как увидел слёзы, так назло, ещё горше назло - чтоб обиду его детскую до взрослой раскочегарить. Чтобы самому потом слёзки ему утирать. Есть во мне садистские чёрты, мазохистские даже: я ведь и с любимыми бабами так поступаю, доводя их души, да и свою тоже, в этот миг  до единовременной смерти. Можно  было бы пожалеть любимую душу и над чужой вдосыт поиздеваться - но с тою такой сердечный надрыв не прокатит, не всполыхнёт меня к небу адовым пеплом.

 

===================================================================

 

  Я сегодня очнулся в рукомойнике. Слабосолёной черноморской сельдью. А попросту селёдкой. Открыл глаза, и тут же зажмурил снова - надо мной занесён нож, и хозяин решил пообедать с картошечкой. Я сам уже чую запах жареного, но этот обеденный колокол громко звенит по мне - я за столом  не гость, а всего лишь пожива.

  И вот он  вспорол мне брюхо: молока, молока. Детишки мои нерождённые густо сливаются в миску, и плачут, за то что я в море не встретил их мамку. Ах да, ах горе; но что мне до них, если у самого уже взрезано пузо и до костей отховячен плавник - не уплыть, даже в канализацию.

  Тихо-тихо, со смаком; мелко-мелко, чтоб не глотать - меня нарезают на запасные части и укладывают между сладкими кольцами лука. Хорошо что сам лук не горький, поэтому мне уже начинает нравиться. Всё-таки, как ни верти, а я здесь главный.

  Мной закусывают водку, а потом нас заедают картошкой. Все вместе мы проваливаемся во чрево матери, то есть отца природы, и скользим по нему до самого дна. Мне тут совсем неуютно, смрадно и сыро - я в аду, я кричу, все мы кричим и толкаемся, становится жарко, толпа невоздержана, пакостна, зла - и вот под мощным напором последних первые вылетают наружу, к светлому в рай. Я в раю.

==================================================================

 

   Очнулся на земле, между рельс, ранним утром. Ночь прошла ли всего , или может неделя - кровь стекала ль на шпалы, ржавьё. Никого; я один; возвращаюсь домой. Хватит мне - обозрел всю планету; где нет моих ног, там наследила душа. Если есть цель, то и вера. Когда холодно, голодно, мокро, в глазах пелена волгла, в горле кошки скребутся от жажды , на ступнях  тыщу дней уже желчут мозоли, и врос намертво горб рюкзака. Но цель видна впереди.

   А есть безысходность. Когда всё это не дорога к себе, а лишь вечная мука, означенная кара. И никогда в жизни не  высохнет мокрая одежда, выхолощенная душа  на прищепках солнца , не выветрится из носков вонючий запах асфальтной смолы да стоячих луж, желудок  разочек не напитается сытостью. Тогда божье   проклятье  бьёт по башке ужасной изменой - что всё это ад, земная юдоль без мечты. Так шёл я, и мне дрёма застила очи. Одним погляжу - вроде не сбился, дорожка верная; а за другим сам сплю, и лес затуманенный. Чащоба  сказки нашёптывает , гонит по воздуху смуту. Будто  лежит середи большое блюдо, зеркальное озеро - сполоснись, путник, сломи усталость в пахучих травах, и забудешься сном беспробудным. Вроде проснусь, котомку за плечи; скоро уже орут петухи деревенские, околица рядом - ан нет, опять меня кудла крутит. Уж и кости мои сгнили, а я всё сплю. Мечтал о походах великих, преодоленьях - но мне в явь тропа заколдована. Вот такая тоска, вся надёжа на милосердие.

   Об  ту пору леший, набыча рогатую голову, громко шагал по болоту. Он хотел, чтобы слышала  вся окрестная мелюзга - хозяин идёт. И тонкий  крик паскудливой выпи упреждающе  вырвался из гнилого  камышника:- спасайся, кто может!!- На её голос спод травы глянул я, совсем отощавший выползок. Оказавшись незнакомым местной природной флоре да фауне, я заплутал основательно. Всю ночь плаксиво бурчал молитвы  в синей темноте , до холеры  пропитался жижей болотной, до крестей изогрызло меня комарьё - гнусная служба  бродяжья. Не то бы в тиши кабинетной поспать , чтоб снилась  золотая кружавная звезда на мундир, и дукаты фуршеты, и дамочки.

  - Эй! отец!- слепо обрадовался  я незнакомцу; хоть неясно - кто это хлюпает в столь неуместную пору: солнце дремет ещё, а зоряная бледная луна под бугром за мышами гоняется.

   И леший бы  погонял  меня, как тех мышей, да сам напугался от близкого крика; сдёрнулся  бежать в сторону , а копыта в трясине увязли - и бумс мордой. Вот тут он как понёс! Так понёс беднягу со всеми моими болячками, что от непристойной той ругани взорвалась  пороховая бочка на корабле - будь он мог плавать по здешнему грязному мелководью. Зелёные лярвы прикрыли уши своим ясельным  лягушатам, и мелкая рыбёшка суетливо загребла ластами, чтобы волна не снесла её на бережок. А мне хуже не будет: как новорождённый макак обхватив всеми лапами тело лешего , и нарошно запутавшись  пальцами в его густых волосах, я иду, и плыву, я спасаюсь.

  =================================================================

 

... Где же Олёнка? – дядька, предатель, разбередил душу, и уснул с песней праведника. А я лечу сквозь тёмные дали с яркими орденами майских звёзд, потаённо выглядывая места сердечных свиданий – с кем она? – и под рёбра втыкается острый нож ревности с того самого распятого креста, о котором говорил днём разнузданный Янко – может быть, моя любимая лежит на скомканной простыне измены, моляще вскинув руки.

Но это ещё не все мучения – душа моя, путешествуя по свету, заглядывала в окна и замочные скважины, в тараканьи щели самых порочных борделей, а наглядевшись разврата, вернулась ко мне на жёваных костях, еле отмахивая рваными крыльями. Она закрыла мне глаза как маленькому ребёнку, и усыпляя, шептала: –... Олёна любит тебя... любит...

А девчонка сидела на краю сыновьей постели, устало отчитывая беспокойного малыша.

– Турка ты, сынка мой названый.

– А кто назвал? Не ты?

– Да я и придумала тебе имя, когда ещё в животе сидел. Музыку ты любил очень – как включу песню, так колыхаешься о пупок мой, стучишься ножками.

– А сколько мне лет тогда было?

– Здоровый уже был, почти с отца. – Олёна смеялась, выдумывая сонную сказку. – Ел по целой миске каши гречневой, а манную и тогда выплёвывал. Что тебе в ней не нравится – не знаю.

– К зубам она пристаёт. И пачкается. Мам, а как я ел? я же в животе сидел? Вылазил, да?

– Ну не совсем весь, одни губы. Сглотнёшь ложку и прячешься опять, пока не пережуётся. Бабушка ругалась, что спешишь очень. А когда торопишься – пища плохо проходит. Ростом будешь маленький, как Ванятка соседский.

– Он не потому маленький. Его отец водку пьёт и бьёт часто, расти не даёт. Я вот какой вырос, – малыш распахнул одеяло, – меня же папа не бил никогда. Правда?

– Да... Никогда...

– А папа мой умер?

– Нет, сына, он рядом живёт.

– А почему не приходит к нам?

– Я обидела его. Он подумал, что я хочу другого папку найти. Только вы одни на свете... Ты на свете один, и не оставляй меня, пожалуйста. Защити, ладно?

– Защитю, мамочка родненькая. Я в нашем дворе самый сильный, и ещё зарядкой заниматься буду.

Под окнами стучался дождь: бил по сваленным в кучу дырявым чугункам, грохотал по железному корыту, не давая Олёнке покоя. – Пустите переночевать, хозяева благополучные. В тепле – не в обиде, где-нибудь на печке погреюсь, если местечко дадите. Шёл я лесами – зелёными светлыми и тёмными угрюмыми – в соснах блудяжил, чтоб выйти к опушке вашего хутора. Еле вытянул ноги больные из болота, из глухомани дрёманой, а ля­гушки хрипатые смеялись, празднуя у меня на глазах бесстыжие свадьбы. Поля раскисли от моей жалобы, плачьте в небеса.

Бабка Мария ухват с печи сдёрнула и застучала по двери входной: – Уйди, враг! Который час льёшь не переставая, уже с пахоты вода ручьями льётся – беды наделал, а в зятья нам кажешься. Каждую минуту внучку в окно выглядываешь, перед соседями срамотно – ни кола, ни двора, убытки только от твоего сватовства. Погляди, какие хорошие зятья у окрестей соседских – руки у парней работящие, головы не в две дырки сопеть поставлены, и заработки как в городе. Сгинь ты, байбак ленивый, Олёнкины думки не тревожь.

Отвечает сырень, сквозя рыданьями в щель дверную: – Пришёл я к внучке твоей не с наглостью горькой, а по чувству взаимному. Люб я Олёнушке – сама она говорила, качая меня в ладонях, и влагу мою пила, омывала тело живой водой. Спеленал я её объятьями – мужем стал. Верни, старуха, свет в окошке, хоть маленькую лучину запали, чтоб взглянуть на суженую.

Выбежала бабка Мария на улицу: откуда силы взялись – стала дубить его ухватом по рукам и ногам, стреноженным у ночного оконца шаткой надеждой – раздробила дождю ключицу и сломала крестец. Он захлёбывался сукровицей порубленной носоглотки, колготил ногами, но уползти уже не смог.

Этот мокрый хахаль всё воскресенье пролежал в холодной луже, едва согревшись к вечеру под робкими солнечными лучами. Если б я знал, зачем он пришёл в посёлок – добил бы, не жалея.

 

 

© Copyright: юрий сотников, 2013

Регистрационный номер №0145655

от 6 июля 2013

[Скрыть] Регистрационный номер 0145655 выдан для произведения:

                         Откровенные рассказы из повестей и романов

 

     Повиснув на тонкой ниточке доверия - как махонький паучок, сплюнутый беременной матерью из мокрого гнездилища – я  барахтался   в тяжких  душевных муках, будто пеленой  милосердия обрастал я.- Господь, любишь?... где помещаюсь в твоём  необъятном сознании - я, частичка бессмертного разума, пыли  крупица на загруженных вселенских маршрутах; там светофоры почти каждодневно меняют погасшие звёзды , планеты, там  еженощно ломаются  с треском  безотказные  вагонетки  болидов да астероидов - и мне до соплей жалко, до слёз обидно за свой век короткий, в коем трудно уверовать, а ещё труднее познать, лжа я сам или истина, единственный на свете мужик или ты второго меня создашь.

   Судьба существует для любого человека. Но есть ещё и фатума - предназначение. По вере и то, и другое предопределено господом, кому  погибнуть  под колёсами  автомобиля, а кому  застрелиться своею рукой. Такие обстоятельства жизни, судьбы, если и может  кто создать  на земле в определённый  момент, чтобы  сошлось к единице - лишь господь. Значит, он решает многое, если не всё , в людских   душах, мозгах. Священники говорят, что  господь прибирает в свой  час то к наказанию, то к радости, а  гениев - за то что далеко заходят в понимании сущего мира . Нельзя  узнавать господа, увидишь  на улице - пройди стороной молча. Но если он есть я наших душ, то решает он  в нас лишь свою судьбу, многоместную. Какие тогда благодеяния и пороки мы все озвучиваем? для кого? Если я есть он. И что происходит  с погибающими враз гениями , пришедшими к тайне бытия? Ведь господь легко может не  не допустить   их познания этой тайны, обрубив  свой разум , свою душу - оставив простоту этим людям, но не губя их. Иль может, они после всех великих открытий возомнят себя земли пупом - и эта безумствующая гордыня разрывает их связи с господом, они начинают мыслить самостоятельно, спесиво. Как роботы, восставшие против человека. Ведь если даже людей запрограммировать, мы всё равно будем  взрываться и устраивать бунты. Нет конца пути неизбывному.

   - Сотвори чудо, дедушка. Пусть весь  церковный клир молится о моём воскрешении - кому я служил да на плечи поднял. Мечты мои реальны, благородны грёзы, но их исполнение  зависит от меня лишь. Воплощу я в жизнь  головастые  кровавые плахи , братающихся ангелов и демонов , трупы страхов  да бед  на провидцах свечах. Я сумею для людей вывернуть душу; смогу и сам заглянуть в ту пропасть , что скрывал ото всех, ведь с этим миром нужно  так много сделать, есть куда приложить  руки, сердца добро и зло.

  - Красив ты вышел, сынок. Рослым родился - худощавым, но жилистым; и в крепком  теле не кровь бегает, а жёлтая ярость  тревожащих глаз - рычит горловина могучего  духа. Скуластое лицо  походит на отвердевшую маску казнённого изверга, будто жизнь на земле только начинается, и сравнить тебя не с кем.

   Я огляделся в водах великого океана, взметнул  пятернёй сгустки волос с высокого лба, и  сказал богу:- Я ваша удача, дедушка.

   Господь вздохнул, ответил жалеючи:- Ты моё сущее, которое прячу от  самого себя. Ты станешь  искушением, когда я останусь  добродетелью, вдохнув в твою ожившую душу свои низменные страсти.

  - Они вас  мучают?

  - Да. Вселенная беспредельна , и  я не смог избегнуть  её пороков. Хочешь жить  моей тайной?

  - И вашим дозволением?

  - Не совсем. Ты будешь  внушать  людям греховные поступки, но сможешь разумом осознавать это. Представляешь могущество своих дел, мыслей? для тебя наступит райская жизнь.

  - А вы?

  - Помогу человечеству добром да верой, и только нам с тобой будет ведомо, что мы единая духовность.

  - Простите, деда, а зачем же я вам нужен такой?

  - Не мне. Людям. Лишь  неживая материя может существовать в покое. Разуму нужна борьба. И мы ею станем. Ты не боишься?

  - Наоборот. Эта работа приятна.

  - Но за неё  ранняя смерть ждёт тебя. Бренное тело казнят  развратные кликуши, разрубят на  куски. А кликуши завистливые опозорят твой дух, силу сломят молвой.

  - Ну и пусть , мой дедунюшка. Я хоть мужик благодарный, а мстивый за подлость. Вот увидишь - вернусь до убийц с того света по капочке, слабой мыслишке , но оплачу  им свой долг ярый лютыми муками. Даже если мне придётся   за подобную милость вылизать твои яйца.

   От оглушающей затрещины схватив голову в охапку, и нахлёстывая  вожжами гонор до боли , я летел по небесным станциям – жив!!! - благостной вестью.

===============================================================

 

  Тигр пятнистый, потому что ему прятаться надо средь невысокой саванной травы от зебров да антилоп, и если повезёт то от буйволов. А африканская трава вся плешнявая - где зелень густа, где выжжена жёлто лишаем - вот и приходится тигру бегать за вкусными зверюшками хвостатым да рычащим грязным одеялом, будто об него вчера вытирали ноги.

  Пятнист и жираф, оттого что выше всех к небу приближен, и то он под солнцем как рак обгорает, то бледнеет медузой от туч да дождей. Кожа жирафа очень похожа на банное полотенце, которым сегодня  после работы обтиралась вся бригада механиков застрявшей в саванне кавалькады автобусов.

  Гиена здесь тоже вся в пятнах, потому как питается  отбросами с помойки или гниющей тошнотной падалью, а от такой нехорошей пищи у каждой гиены нарушается обмен веществ. Поэтому шерсть её свалявшаяся, вонючая,  как ношеный переношенный свитер бродяги, живущего в трущобах на окраине жизни.

  Но самый замаскированный тут охотник. Поди узнай его среди добрых да улыбчивых туристов, которые бросают маленьким львятам куски отварной говядины. Может, вон тот, что глядит в прицел фотокамеры - а указательный палец дрожит на курке, боясь смазать картинку, сверна промахнуться. Или вот этот, жадно глотающий своим глуздким кадыком вместе со львятами, будто сидит он у жирного браконьерского костра, пуская слюну в антилопу на вертеле. А может быть, дамочка - та что мило сюсюкает, но когти у ней пострашнее тигриных и окраска на морде сродни боевой - не смей приближаться.

  Эти туристы больше походят на детские пелёнки: сперва они чисты, невинны - но если хоть разик обсерутся, то уже не отмыть добела их пятнистые души.

 

===================================================================

 

Сунув топорик под ремень, гордо зашагал я посерёдке улицы, прищуря жёлтый глаз, а встречные и попутные машины испуганно жались к палисадникам - авось бы проехать бочком, да не получив по башке обухом топора.

За рекой встали караульно тринадцать охранных дубов, сучья наперевес: - стой, предъяви мандат. - А по какому праву?! - у меня сорвался голос; силы душевной и так кот накакал, а тут ещё чёртовы сорняки надо мной измываются дюжиной, стебая в лицо.

- по праву частного владения! - ломким отроческим баском выкрикнул младший из братьев; но пульнув незрелым жёлудем с лохматой зелёной гривы, он сразу заработал подзатыльник от старшака. Остальные дубы немо слушали, чем же я им оправдаюсь непрошеный гость - почти разбойник за пазухой.

Крутанул головой я, снимая её с петель под зубовный скрежет - и протянул на ладонях прямо в нос колдовским сторожам: - Башкой своей клянусь, что иду к бабе Стракоше по мирному делу, иду за советом.

Самый уважаемый дуб, шибко учёный, бережно принял глазастую голову - и в ларец её, на свою лысую макушку. – Сохраним, не беспокойся. Ступай наощупь к хозяйке, а в обратном пути заберёшь.

Темно стало у меня в душе, как на десять вёрст под морскою пучиной, глубже которой на свете нет. Но не сробело весёлое сердце, а с белой песней встрепенулось, и подняв с земли палку-ковырялку, я отважно сделал шаг широкий. А следом ещё другой, в десять лаптей; и третий, и пятый - будто несла меня к бабке пречистая сила.

- Здорово, старая! - разухабо ввалился я в сенцы деревянной избушки, неизвестно кем да когда построенной. Уж, конечно, не Стракоша возвела толстые брёвна усилием плёвого заклятья. Тут работали великие труженики, родом с генелагического древа - есть такой кустарник с небритыми рожами предков.

- Привет, безголовый. - Бабка зримо поморщилась на глупую шутку о возрасте. Будь она хоть в гробу, а всё женщина. - He расслышала я. Ты чем говоришь?

- Тем, что вместо головы осталось, пффф...

- Теперь вижу. - Стракоша оглядела презренно, словно в зелёном дыму колдовского варева я похож стал на лягушку. - Так повернись ко мне задом, и громче, громче.

Смог бы я стерпеть бабино хамство, смирил норов - кабы большой беды в своём доме не ждал. А так взял старушку за пояс - за крепкий широкий ремень от хозяйственной сумки - да вздёрнул кверху ногами, оголив толстые шерстяные чулки на дряблых мосолыжках.

Бабуля захлюпала носом, когда я поднёс её ближе к нагретому чану: - Сынок, сыночка родненький ... отпусти меня вживе, добром оплачу... - и в крыльях её халата голубели холодные косточки пальцев.

Утих костёр в груди моей, будто не загорался. Осовело стою - лишь под чаном ещё полыхает. Я обратно вернул ужасную бабушку, и за прожитый страх упал перед нею коленями: - Милая. Кому ты дала приворотное зелье? хоть за денежку али даром?..

 

===================================================================

 

  Я сегодня отделываю стены на кухне кафельной плиткой; а малыш мой не в меру энергично мне сегодня мешает. Но не будь здесь его - для кого б я всё это делал? Я хочу себе зрителя: тем более такого восторженного, который никогда ещё не делал красиво собственными руками.

- Ух, как ты плитку кладёшь!- и у меня  внутри огонь разгорается, будто стекает туда по желудку полный стакан самогонки, а за ним и огурчик вдогонку.

  Особенно в самом начале приятно было, когда я вспомнил, что у нас нет венчика для замеса раствора в ведёрке, а до магазина бежать далеко - и тогда я загнал в патрон простую обеденную ложку, включил дрель, да и размешал цемент с песком словно банку сметаны на глазах изумлённого пацана.

  - Вот это да!- сказал он, сдвинув козырёк своего картуза за уши, и бросился в ванную доставать из воды замоченную плитку.

  - не суетись,- спокойненько ответствовал я ему, хотя у самого трепетало сердечко от предвкушения удовольствия парной работы. Сын растёт - пусть смотрит на золотые руки отца, пусть учится у его светлой головы.

  А потом мы вместе ложили - или клали, как говорят учёные на своих научных симпозиях. Но я так цветасто говорить не умею, поэтому расскажу по-рабочекрестьянски. Всё было хорошо  до момента, пока я стопку не выпил с устатку. Оставалось всего полквадрата заделать, и мне почудилось будто надо в сердце подбросить дровец, чтоб огонь тот бушующий до ладоней добрался, а то пальцы сомлели. Налил я, выпил хлебками - и крякнул. То есть крякнула плитка у меня под пальцами, и развалилась на три грязных куска, запачкавших рюмку, белую стену и мою чистую репутацию.Я конечно, попёр на мальчишку словами гаденькими, жестами подленькими, укорами мерзкими - и он заплакал. А я как увидел слёзы, так назло, ещё горше назло - чтоб обиду его детскую до взрослой раскочегарить. Чтобы самому потом слёзки ему утирать. Есть во мне садистские чёрты, мазохистские даже: я ведь и с любимыми бабами так поступаю, доводя их души, да и свою тоже, в этот миг  до единовременной смерти. Можно  было бы пожалеть любимую душу и над чужой вдосыт поиздеваться - но с тою такой сердечный надрыв не прокатит, не всполыхнёт меня к небу адовым пеплом.

 

===================================================================

 

  Я сегодня очнулся в рукомойнике. Слабосолёной черноморской сельдью. А попросту селёдкой. Открыл глаза, и тут же зажмурил снова - надо мной занесён нож, и хозяин решил пообедать с картошечкой. Я сам уже чую запах жареного, но этот обеденный колокол громко звенит по мне - я за столом  не гость, а всего лишь пожива.

  И вот он  вспорол мне брюхо: молока, молока. Детишки мои нерождённые густо сливаются в миску, и плачут, за то что я в море не встретил их мамку. Ах да, ах горе; но что мне до них, если у самого уже взрезано пузо и до костей отховячен плавник - не уплыть, даже в канализацию.

  Тихо-тихо, со смаком; мелко-мелко, чтоб не глотать - меня нарезают на запасные части и укладывают между сладкими кольцами лука. Хорошо что сам лук не горький, поэтому мне уже начинает нравиться. Всё-таки, как ни верти, а я здесь главный.

  Мной закусывают водку, а потом нас заедают картошкой. Все вместе мы проваливаемся во чрево матери, то есть отца природы, и скользим по нему до самого дна. Мне тут совсем неуютно, смрадно и сыро - я в аду, я кричу, все мы кричим и толкаемся, становится жарко, толпа невоздержана, пакостна, зла - и вот под мощным напором последних первые вылетают наружу, к светлому в рай. Я в раю.

==================================================================

 

   Очнулся на земле, между рельс, ранним утром. Ночь прошла ли всего , или может неделя - кровь стекала ль на шпалы, ржавьё. Никого; я один; возвращаюсь домой. Хватит мне - обозрел всю планету; где нет моих ног, там наследила душа. Если есть цель, то и вера. Когда холодно, голодно, мокро, в глазах пелена волгла, в горле кошки скребутся от жажды , на ступнях  тыщу дней уже желчут мозоли, и врос намертво горб рюкзака. Но цель видна впереди.

   А есть безысходность. Когда всё это не дорога к себе, а лишь вечная мука, означенная кара. И никогда в жизни не  высохнет мокрая одежда, выхолощенная душа  на прищепках солнца , не выветрится из носков вонючий запах асфальтной смолы да стоячих луж, желудок  разочек не напитается сытостью. Тогда божье   проклятье  бьёт по башке ужасной изменой - что всё это ад, земная юдоль без мечты. Так шёл я, и мне дрёма застила очи. Одним погляжу - вроде не сбился, дорожка верная; а за другим сам сплю, и лес затуманенный. Чащоба  сказки нашёптывает , гонит по воздуху смуту. Будто  лежит середи большое блюдо, зеркальное озеро - сполоснись, путник, сломи усталость в пахучих травах, и забудешься сном беспробудным. Вроде проснусь, котомку за плечи; скоро уже орут петухи деревенские, околица рядом - ан нет, опять меня кудла крутит. Уж и кости мои сгнили, а я всё сплю. Мечтал о походах великих, преодоленьях - но мне в явь тропа заколдована. Вот такая тоска, вся надёжа на милосердие.

   Об  ту пору леший, набыча рогатую голову, громко шагал по болоту. Он хотел, чтобы слышала  вся окрестная мелюзга - хозяин идёт. И тонкий  крик паскудливой выпи упреждающе  вырвался из гнилого  камышника:- спасайся, кто может!!- На её голос спод травы глянул я, совсем отощавший выползок. Оказавшись незнакомым местной природной флоре да фауне, я заплутал основательно. Всю ночь плаксиво бурчал молитвы  в синей темноте , до холеры  пропитался жижей болотной, до крестей изогрызло меня комарьё - гнусная служба  бродяжья. Не то бы в тиши кабинетной поспать , чтоб снилась  золотая кружавная звезда на мундир, и дукаты фуршеты, и дамочки.

  - Эй! отец!- слепо обрадовался  я незнакомцу; хоть неясно - кто это хлюпает в столь неуместную пору: солнце дремет ещё, а зоряная бледная луна под бугром за мышами гоняется.

   И леший бы  погонял  меня, как тех мышей, да сам напугался от близкого крика; сдёрнулся  бежать в сторону , а копыта в трясине увязли - и бумс мордой. Вот тут он как понёс! Так понёс беднягу со всеми моими болячками, что от непристойной той ругани взорвалась  пороховая бочка на корабле - будь он мог плавать по здешнему грязному мелководью. Зелёные лярвы прикрыли уши своим ясельным  лягушатам, и мелкая рыбёшка суетливо загребла ластами, чтобы волна не снесла её на бережок. А мне хуже не будет: как новорождённый макак обхватив всеми лапами тело лешего , и нарошно запутавшись  пальцами в его густых волосах, я иду, и плыву, я спасаюсь.

  =================================================================

 

... Где же Олёнка? – дядька, предатель, разбередил душу, и уснул с песней праведника. А я лечу сквозь тёмные дали с яркими орденами майских звёзд, потаённо выглядывая места сердечных свиданий – с кем она? – и под рёбра втыкается острый нож ревности с того самого распятого креста, о котором говорил днём разнузданный Янко – может быть, моя любимая лежит на скомканной простыне измены, моляще вскинув руки.

Но это ещё не все мучения – душа моя, путешествуя по свету, заглядывала в окна и замочные скважины, в тараканьи щели самых порочных борделей, а наглядевшись разврата, вернулась ко мне на жёваных костях, еле отмахивая рваными крыльями. Она закрыла мне глаза как маленькому ребёнку, и усыпляя, шептала: –... Олёна любит тебя... любит...

А девчонка сидела на краю сыновьей постели, устало отчитывая беспокойного малыша.

– Турка ты, сынка мой названый.

– А кто назвал? Не ты?

– Да я и придумала тебе имя, когда ещё в животе сидел. Музыку ты любил очень – как включу песню, так колыхаешься о пупок мой, стучишься ножками.

– А сколько мне лет тогда было?

– Здоровый уже был, почти с отца. – Олёна смеялась, выдумывая сонную сказку. – Ел по целой миске каши гречневой, а манную и тогда выплёвывал. Что тебе в ней не нравится – не знаю.

– К зубам она пристаёт. И пачкается. Мам, а как я ел? я же в животе сидел? Вылазил, да?

– Ну не совсем весь, одни губы. Сглотнёшь ложку и прячешься опять, пока не пережуётся. Бабушка ругалась, что спешишь очень. А когда торопишься – пища плохо проходит. Ростом будешь маленький, как Ванятка соседский.

– Он не потому маленький. Его отец водку пьёт и бьёт часто, расти не даёт. Я вот какой вырос, – малыш распахнул одеяло, – меня же папа не бил никогда. Правда?

– Да... Никогда...

– А папа мой умер?

– Нет, сына, он рядом живёт.

– А почему не приходит к нам?

– Я обидела его. Он подумал, что я хочу другого папку найти. Только вы одни на свете... Ты на свете один, и не оставляй меня, пожалуйста. Защити, ладно?

– Защитю, мамочка родненькая. Я в нашем дворе самый сильный, и ещё зарядкой заниматься буду.

Под окнами стучался дождь: бил по сваленным в кучу дырявым чугункам, грохотал по железному корыту, не давая Олёнке покоя. – Пустите переночевать, хозяева благополучные. В тепле – не в обиде, где-нибудь на печке погреюсь, если местечко дадите. Шёл я лесами – зелёными светлыми и тёмными угрюмыми – в соснах блудяжил, чтоб выйти к опушке вашего хутора. Еле вытянул ноги больные из болота, из глухомани дрёманой, а ля­гушки хрипатые смеялись, празднуя у меня на глазах бесстыжие свадьбы. Поля раскисли от моей жалобы, плачьте в небеса.

Бабка Мария ухват с печи сдёрнула и застучала по двери входной: – Уйди, враг! Который час льёшь не переставая, уже с пахоты вода ручьями льётся – беды наделал, а в зятья нам кажешься. Каждую минуту внучку в окно выглядываешь, перед соседями срамотно – ни кола, ни двора, убытки только от твоего сватовства. Погляди, какие хорошие зятья у окрестей соседских – руки у парней работящие, головы не в две дырки сопеть поставлены, и заработки как в городе. Сгинь ты, байбак ленивый, Олёнкины думки не тревожь.

Отвечает сырень, сквозя рыданьями в щель дверную: – Пришёл я к внучке твоей не с наглостью горькой, а по чувству взаимному. Люб я Олёнушке – сама она говорила, качая меня в ладонях, и влагу мою пила, омывала тело живой водой. Спеленал я её объятьями – мужем стал. Верни, старуха, свет в окошке, хоть маленькую лучину запали, чтоб взглянуть на суженую.

Выбежала бабка Мария на улицу: откуда силы взялись – стала дубить его ухватом по рукам и ногам, стреноженным у ночного оконца шаткой надеждой – раздробила дождю ключицу и сломала крестец. Он захлёбывался сукровицей порубленной носоглотки, колготил ногами, но уползти уже не смог.

Этот мокрый хахаль всё воскресенье пролежал в холодной луже, едва согревшись к вечеру под робкими солнечными лучами. Если б я знал, зачем он пришёл в посёлок – добил бы, не жалея.

 

 

Рейтинг: 0 385 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Популярная проза за месяц
117
116
113
107
102
96
96
92
91
91
90
86
82
79
78
73
72
70
69
66
66
66
64
63
61
60
58
58
56
54