ГлавнаяВся прозаМалые формыРассказы → Танька-дурочка

 

Танька-дурочка

5 июля 2014 - Светлана Тен
article225033.jpg

 Сегодня мне опять приснилась Танька. Танька-дурочка из моего детства. Она стояла в застиранном платье цвета уставшего солнца посреди детской площадки нашего уютного двора возле покосившихся каруселей и улыбалась мне. В руках у неё был небольшой малиновый мячик с двумя голубыми полосками. Потом она растворилась в бледно голубой дымке, оставив сладко-горькое послевкусие.

          Таньку в нашем провинциальном уральском городке знал каждый третий. Жила она с матерью в однокомнатной квартире по соседству с нами – на одной площадке. Дом наш был самый большой в микрорайоне – пятиэтажный, восьмиподъездный. Народу проживало в нем словно муравьев в муравейнике. Возле каждого подъезда лавочка. На ней всегда восседали бабульки -  «смотрящие» в платочках. Про нас, детей, они знали все. Тогда в семидесятых, восьмидесятых в каждой семье было по два, а то и по три ребенка. Жизнь советских детей протекала во дворах. Мы прыгали в неровно начерченные мелом «классики», пытаясь не попасть банкой из-под гуталина или гэдээровского крема с насыпанным песком на черту. Попал – все! Остаешься на «второй год». Прыгали в «резиночки», выходили всем двором играть в казаки-разбойники, в «наших» и «немцев», зарывали в таинственным местах «секретики», ловили майских жуков и сажали их в спичечные коробки, отчего те впадали в коматозное состояние. Зимой с оголтелым гиканьем (сейчас это называется драйвом) неслись на деревянной доске с ледяной горки, катались на коньках, разбивая носы в кровь, делали в снегу «бабочек», лепили снеговиков, снежных баб и их детей. Войдя в роль, сами становились похожими на детей снежной бабы. Играли месяцами и зимой, и летом. Мы сами формировали и заполняли свой день. Без участия взрослых. Им было не до нас. Они строили светлое будущее. Приходилось учиться на своих ошибках – взаимоотношения, микроклимат в коллективе, разборки и даже драки.

              Танька была старше меня на два года. Её мать, Екатерина Семеновна, в народе Катька-бульдозер, родила её, как говаривали взрослые, «в девках» – нагуляла. «Девке» было тогда почти сорок. Она была некрасивая с мелкими, словно бусинками, глазами, большим ртом и рыхлым носом. Фигура её больше напоминала фигуру сумаиста: маленькая голова с жидким хвостиком сразу перерастала в мощные плечи и руки, плечи – в округлый живот. Все это уверенно держалось на сильных коротких ногах. Она работала уборщицей в школе за семьдесят рублей в месяц и хотела простого бабьего счастья. Счастье  родилось умственно отсталым. В медицине это называется «олигофрения», в народе – «дебилка», «идиотка», «психичка» или просто -  «дурочка». «Танька – дура, в лес подула, шишки ела, обалдела! Танька-дура, Танька-дура: нос картошкой, губы плошкой!» – стройным хором дразнили дворовые дети, строя немыслимые рожицы, изображали её походку, речь и манеры. Все это сдабривалось громким смехом. Я старалась не участвовать в этой травле, но и поперек толпы не шла – не хотела быть белой вороной. В советском прошлом не принято  и неудобно было быть против всех, и даже опасно. «Один за всех, все за одного» иногда означало все против одного. Все были против Таньки. И я. Как все. Хотя и Таньку, и Катю мне было жалко.

              Жили они тихо и бедно. Из мебели в квартире были изношенный временем малиновый диван с проплешинами и ободранными углами, кровать с железными спинками-прутьями и панцирной сеткой да круглый стол, покрытый цветастой клеенкой. На облупившемся деревянном полу вдоль комнаты лежал домотканый пестрый половик, на стене - тонкий маленький коврик с оленями. Несмотря на чистоту и аккуратность, в квартире пахло Танькиной болезнью. Химический запах лекарств смешивался со специфическим запахом мочи. Мама брала меня с собой всякий раз, когда приносила Кате овощи и фрукты с нашего сада. Она хотела, чтобы я выросла доброй и милосердной.

Пока взрослые разговаривали, я сдавала Таньке технику чтения – читала сказки, рассказы, декламировала стихи наизусть. В девять лет у меня были свои планы на жизнь – быть лучшей ученицей в классе и стать актрисой, причем, тоже лучшей. И мне казалось, что Танька слушала и понимала. Кроме мамы она была единственным моим зрителем. Но мама только улыбалась моим мечтам, а Танька в меня верила. Она садилась за стол прямо напротив меня, неизменно прижимая к животу небольшой малиновый мяч с двумя голубыми полосками.

В моменты кульминации она эмоционально запрокидывала голову, протягивая к потолку  руки с мячом, и ухала словно филин: «у-ху!», «у-ху!». Иногда в её косоглазом взгляде было что-то собачье – скулящее и безысходное. В эти мгновения она медленно опускала голову на мяч и тихо подвывала мокрыми толстыми губами: «а-у», «а-у». На кухне в унисон ей причитала Катя:

- Я, Галина Сергеевна, Бога молю, чтобы терпения дал, чтоб не оставил нас с Танечкой. Страшно подумать, что с ней будет, если меня не станет. Иногда во сне так сердце замирает, что и не бьется совсем. Вскрикну вдруг, проснусь, задышу, прислушаюсь. Нет, живу пока. На Танечку взгляну, а она не спит, глаза раскроет, руки потянет: «Ама, ама! Ни нада, ни нада!». Господь слышит её и еще сил мне дает на этот день. Знает, видно, никому она здесь, кроме меня и не нужна.

Я стояла у дверей комнаты и слушала Катино  бесконечное горе, а Танька била руками по мячу и кричала: «Ще! Ще!»

Однажды я спросила маму:

- Мам, а разве Бог есть?

Мама напряженно посмотрела на меня:

- Почему ты спрашиваешь? Нет, Бога нет. Его придумали древние люди, потому что не могли объяснить многие физические явления. А сейчас наука все объяснила. Вы ведь проходили в школе. Забыла?

- Тогда почему ты не расскажешь об этом Кате? Зачем она молится? Кому? Если Бога нет? И почему наука не может вылечить Таньку? Наука ведь все знает.

Мама смутилась и нахмурила лоб. В её взгляде появилась растерянность:

- Иркин, Воробыш, ты задаешь недетские вопросы. Не могу я так Кате сказать. Пока она верит, у неё есть надежда. Надежа ей придает силы, - она немного помолчала. - Это все очень сложно. Наука, конечно, еще не может объяснить всего. Она все время развивается.

- А когда она разовьется? Когда сможет вылечить Таньку? Когда Танька состарится и умрет? И вообще, почему Танька такая родилась? – я пытливо заглянула маме в глаза.

- Природа дала сбой, - неуверенно ответила мама.

- Почему?

- Я не знаю, Иркин, - мама выбросила белый флаг.

Больше мы никогда не возвращались к этому разговору. Но одно я поняла уже тогда, как бы наука не развивалась, а океан непознанного, неизведанного, непостижимого будет существовать бесконечно.

 

С каждым годом Таньку я навещала все реже. Наши встречи становились короче. У меня поменялись планы на жизнь: я уже не хотела быть лучшей, не хотела быть актрисой. Детская мечта кончилась. Я опустила занавес. Зрители мне больше не нужны. Я взрослела, приспосабливалась к жизни. Хотела жить красиво, весело, не напрягаясь. Во мне крепло равнодушие и цинизм.

 

В тот июльский день было жарко. Утомленный градусник за окном показывал тридцать четыре в тени. Раскаленный шар солнца неподвижно висел в чистой лазури неба. Слабый ветер обжигал. Расплавленный воздух был похож на пленку, сквозь которую изображения слегка искажались и медленно плыли. Деревья, трава, цветы устало дремали под пылающими лучами солнца. Люди двигались лениво, как бы нехотя, поминутно вытирая блестящие от пота лица и шеи. И только мы, дети, были рады жаре. Жара на Урале могла закончиться внезапно, с очередным дождем.  Лето в этот день было похоже на настоящее, южное, почти как в Сочи, а не на средне уральское, умеренно континентальное и неустойчивое.

 

Я и сестры-близнецы Пахомовы, Желька и Женька, сидели на скамейке возле подъезда в тени раскидистой старой яблони, вдыхали сладкий аромат липы, смешанный с благовонием мяты, ромашки и сухой травы, и вели «светскую» беседу. Точнее, беседу вели Желька и я, а Женька читала книгу. Она читала всегда и везде: дома, в школе, на улице, в автобусе, в магазине. Кажется, Женька родилась с книгой, как с необходимым для жизни органом. Росла Женька, росла и книга. Её прелестная головка вмещала в себя всю Ленинскую библиотеку.

 

Желька( Анжелика) явилась на свет  на десять минут раньше сестры смазливой и вольной. В свои тринадцать она, в отличие от меня, больше напоминающую недокормленного суслика, была похожа на распускающийся бутон прекрасного цветка. Через шифоновую блузку на месте грудей просвечивали два волнующих  бугорка. Бедра округлились и стали шире выточенной талии. Во взгляде появилась томная женственность. Пухлые губки складывались в легкую печаль. На неё обращали внимание и наши одноклассники, и мальчики постарше. Желька, конечно, предпочитала великовозрастных.

 

Разговоры в тот день были о них, о мальчиках, ибо мы решительно входили в пубертатный период жизни. Нам казалось, мы говорим о любви, хотя и не представляли, что это такое.

Наше пустословие Женька разбавляла «наукой». Рассказывала о Древней Греции. Рассказывала легко и увлекательно, как Елена Андреевна, наша литераторша. Впоследствии Женька станет обычным бухгалтером в обычном Управлении культуры.

Болтовня неожиданно прервалась продолжительным скрипом двери подъезда. Сначала из-за двери показался малиновый мячик с двумя голубыми полосками, затем Танька, высокая, крепкая, в выцветшем желто-оранжевом платье, чуть выше колена, бережно прижимавшая мячик к своей груди, словно дитя. Густые ореховые волосы были аккуратно собраны в тугой конский хвост. Она повернулась в нашу сторону, повела косыми глазами, улыбнулась открытым ртом. Так и стояла с минуту. Затем задрала голову к небу, подняла мяч вверх и восторженно произнесла:

- Лава огу! Лава огу! Лава огу за сё!

Желька с издевкой хлопнула в ладоши:

- О! Дура вышла на прогулку! Эй, дура, ты кого там выкрикиваешь? Бога что ли? – она истерически захохотала.

Женька на секунду оторвала глаза от книги и безучастно посмотрела на Таньку-дурочку.

Я промолчала.

Танька неуклюже, по-утиному, сбежала со ступенек и встала прямо напротив Анжелики.

- Нна! – отрывисто сказала Танька, протягивая ей мяч.

- Ты на кого смотришь, дебилка? А? На кого она смотрит? – Желька посмотрела на меня, скосив глаза и широко раскрыв рот, зашлась в безумном смехе, запрокинув голову назад. Танькины бегающие косые глаза смотрели везде одновременно: и на сестер, и на меня, на старую яблоню, в какую-то даль, на соседского орущего под балконом кота и еще невесть знает куда.

- Тань, ты иди на карусель, покачайся, пока малышня не набежала, - я попыталась свести на нет глумление над беззащитной. Но Танька настойчиво  и благодушно предлагала свою любимую игрушку Жельке:

- Нна! Нна ящик!

- Ящик! - Анжелку перегнуло пополам. – На фиг мне твой сраный «ящик»? Танька, а ты срешься? А? Но ссышься уж точно, - она уронила голову на мое плечо и содрогнулась всем телом, захлебываясь злым хохотом.

- Да хватит тебе! - занервничала я.

- Нельзя смеяться над убогими, - не отрываясь от чтива, Женька как будто подытожила очередную главу, шумно переворачивая страницу.

- Ты еще скажи «грешно»! Монашка, блин, – Желька шумно выдохнула из себя очередную порцию гогота. – Танька, запарила ты меня! Пошла вон, дура! – она вдруг резко, с каким-то даже остервенением выбила ногой мяч из рук Таньки.

Мяч, стремительно вращаясь, взлетел ввысь, бешено закрутились голубые полоски. Через мгновение гулко ударился об асфальт и бодро запрыгал по тротуару.

- У-у-у! Ящиик! – съежив лицо от яркого солнца, пропела Танька и косолапо, большими шагами побежала ловить мяч.

 

Зеленая «семерка» появилась на тротуаре неожиданно. Тягучий визг тормозом отчетливо пронзил моё сознание. Я безголосо крикнула: «Мама!». Слышала тяжелое дыхание Жельки за спиной. «Ой!» - взвизгнула Женька.

Из остановившейся «семерки» вывалился красный как кумач дядя Коля, сосед из второго подъезда, и стал орать забористым матом:

- Дура, мать её! Имбицилка! Понарожают недоделанных, итит твою! Чуть сердце не выпало, итит! – дядя Коля беспорядочно махал руками в сторону бежавшей за мячом Таньки и нервно ходил вокруг капота машины. Потом тяжело опустился на водительское кресло, рывком захлопнул дверь и резко рванул с места. Из открытого окна его машины сыпались проклятия, возмущения и матерный лай.

- Точно, блин! – очухалась Анжелка. - Понарожают уродов вот таких! Нормальным людям жить мешают! Щас ,блин, дядя Коля в тюрягу из-за неё залетел бы лет на семь! – Желька смачно сплюнула на асфальт. –Чё, Катька её сразу в дурку не сдала?  Да и вообще, на фиг они такие нужны? Только государству обуза. Таких недоделанных сразу усыплять надо!

- Ну, да! Дура, она дура и есть. Дура – это диагноз безнадежный, - как заправский доктор, вынесла вердикт Женька.

Я стиснула зубы и бросила злые глаза в сестер. Ярость из живота хлынула прямо в мозг:

- Это у вас диагноз безнадежный! Это вас усыпить надо! Сами вы дуры! – я вскочила со скамейки и помчалась к Таньке.

Она стояла возле карусели абсолютно счастливая  и ловила сморщенным лицом яркое солнце.

Увидев меня, закивала добрым открытым ртом. Протянула мячик и весело рапортовала:

- Ящик ааймала! Ящик ааймала! Нна!

- Молодец, Таня. Хорошая Таня! Красивая Таня! – приговаривала я, взяв у неё мяч, настойчиво потянула за руку, уводя за собой.

Танька засеменила мелкими шажками, как гейша.

- Пойдем, Таня, пойдем. Мы им еще покажем кузькину мать, - подгоняла я возбужденно.

- Кискя ать, киська ать! Х-х-х! – повторяла Танька и радовалась, как блаженная.

Преодолев злополучный тротуар, мы встали напротив Жельки. Она сидела на скамейке и с усмешкой смотрела осиными глазами, нагло, будто ожидала клоунского шоу.

Я презренно смерила её взглядом.

-Танька, а ну ударь Жельку! С силой ударь. Вот сюда, – я небрежно коснулась Желькиного плеча.

Танька скривила большие влажные губы в подобии улыбки.

-Ну же! Танька давай! – не унималась я, распаляясь все больше.

Анжелика зло засмеялась. Она торжествовала. Женька шумно вздыхала, цокала,  качала головой и с восхищением поглядывала на сестру большими темно-синими глазами.

Я начала тянуть за руку, подталкивать Таньку к Жельке:

- Давай! Слышишь, Танька! Ударь! Она чуть не убила тебя! Не бойся! Бей! – кричала я. Ярость поглощала меня целиком, захватывая в капкан разум и душу.

- Нни! Нейзя! Нни нада! Больна! – Танька упираясь, дрожала всем телом. Её глаза сделались влажными и беззащитными. Она заплакала. С рыданьями из неё выходили слова. Толчками, отрывисто и надрывно.

Я вдруг очнулась от злости. Выдохнула натужно.

- Тихо, тихо, Танечка. Красавица. Ну, всё, все. Больше ничего не будет, - поглаживая по спине, успокаивала её, как ребенка. – Держи мяч. Сейчас домой пойдем, да? Танюша?

Танька взяла мяч и быстро закивала, все еще содрогаясь и всхлипывая, утирала крупные слезы по-детски, тыльной стороной ладони.

- Тише, Танечка не плачь, Ирка не возьмет твой мяч! – Желька театрально продекламировала, добивая Таньку снова и снова. – Камедь, блин! Женя, пойдем отсюда.

Сестры демонстративно встали и, пересмеиваясь, отчалили к своему подъезду.

Тогда я не знала, что мои слова «больше ничего не будет» окажутся пророческими.

Через три дня Танька умерла. Во сне. Тихо и безмятежно.

- Сердце не выдержало жары, - сказал врач Скорой.

- Людей оно не выдержало.  У сердца ить только две болезни: сердечность и бессердечность. У Танечки нашей блаженной была сердечность. От её завсегда помирают, - уточнила баба Варя с первого этажа, вытирая платком печальные глаза.

 

Я не была на Танькиной могиле лет двадцать пять. Давным-давно я вышла замуж и уехала в новую жизнь, в новую страну. Вскоре перевезла родителей и навсегда забыла этот город.

 

В храме звучала спокойная тишина. Лишь умиротворенно шелестел неровный огонь свечей, оживляя иконы. Образы смотрели строго и скорбно. Я поставила свечку за упокой. Упокой, Господи, душу усопшей рабы Твоей, Татианы, и прости ей все согрешения, и даруй ей Царствие Небесное. Господи, да не было у Таньки никаких грехов. Это я погрязла в них, как в болоте. Прости меня. Я слабая и грешная. И всех нас прости, Боже. И Жельку, и Женьку. Всех. Слезы переполняли глаза и скатывались по щекам, срывались и падали на светлый плащ. Я отмывала душу. Душа становилась чище и легче. Открывала очи души, и она прозревала. Я оплакивала Таньку, свою жизнь  и свою вину перед мамой, отцом, дочерью, мужем и всеми, кого приходилось обижать. Слезы печали сменились слезами благодарности. Я была благодарна Богу за то, что в моей жизни была Танька, хоть я тогда и не прошла проверку на душевную вшивость. За то, что в моей жизни меня любили и ненавидели, обижали и прощали, ждали и выгоняли. За то, что я жива и способна научиться любить и прощать. У меня еще есть возможность исправить свою глупую жизнь.

Не забывай меня, Танька. А если я тебя забуду, ты приходи ко мне в желто-оранжевом платье с малиновым мячиком с двумя голубыми полосками.

 

 

© Copyright: Светлана Тен, 2014

Регистрационный номер №0225033

от 5 июля 2014

[Скрыть] Регистрационный номер 0225033 выдан для произведения:

 Сегодня мне опять приснилась Танька. Танька-дурочка из моего детства. Она стояла в застиранном платье цвета уставшего солнца посреди детской площадки нашего уютного двора возле покосившихся каруселей и улыбалась мне. В руках у неё был небольшой малиновый мячик с двумя голубыми полосками. Потом она растворилась в бледно голубой дымке, оставив сладко-горькое послевкусие.

          Таньку в нашем провинциальном уральском городке знал каждый третий. Жила она с матерью в однокомнатной квартире по соседству с нами – на одной площадке. Дом наш был самый большой в микрорайоне – пятиэтажный, восьмиподъездный. Народу проживало в нем словно муравьев в муравейнике. Возле каждого подъезда лавочка. На ней всегда восседали бабульки -  «смотрящие» в платочках. Про нас, детей, они знали все. Тогда в семидесятых, восьмидесятых в каждой семье было по два, а то и по три ребенка. Жизнь советских детей протекала во дворах. Мы прыгали в неровно начерченные мелом «классики», пытаясь не попасть банкой из-под гуталина или гэдээровского крема с насыпанным песком на черту. Попал – все! Остаешься на «второй год». Прыгали в «резиночки», выходили всем двором играть в казаки-разбойники, в «наших» и «немцев», зарывали в таинственным местах «секретики», ловили майских жуков и сажали их в спичечные коробки, отчего те впадали в коматозное состояние. Зимой с оголтелым гиканьем (сейчас это называется драйвом) неслись на деревянной доске с ледяной горки, катались на коньках, разбивая носы в кровь, делали в снегу «бабочек», лепили снеговиков, снежных баб и их детей. Войдя в роль, сами становились похожими на детей снежной бабы. Играли месяцами и зимой, и летом. Мы сами формировали и заполняли свой день. Без участия взрослых. Им было не до нас. Они строили светлое будущее. Приходилось учиться на своих ошибках – взаимоотношения, микроклимат в коллективе, разборки и даже драки.

              Танька была старше меня на два года. Её мать, Екатерина Семеновна, в народе Катька-бульдозер, родила её, как говаривали взрослые, «в девках» – нагуляла. «Девке» было тогда почти сорок. Она была некрасивая с мелкими, словно бусинками, глазами, большим ртом и рыхлым носом. Фигура её больше напоминала фигуру сумаиста: маленькая голова с жидким хвостиком сразу перерастала в мощные плечи и руки, плечи – в округлый живот. Все это уверенно держалось на сильных коротких ногах. Она работала уборщицей в школе за семьдесят рублей в месяц и хотела простого бабьего счастья. Счастье  родилось умственно отсталым. В медицине это называется «олигофрения», в народе – «дебилка», «идиотка», «психичка» или просто -  «дурочка». «Танька – дура, в лес подула, шишки ела, обалдела! Танька-дура, Танька-дура: нос картошкой, губы плошкой!» – стройным хором дразнили дворовые дети, строя немыслимые рожицы, изображали её походку, речь и манеры. Все это сдабривалось громким смехом. Я старалась не участвовать в этой травле, но и поперек толпы не шла – не хотела быть белой вороной. В советском прошлом не принято  и неудобно было быть против всех, и даже опасно. «Один за всех, все за одного» иногда означало все против одного. Все были против Таньки. И я. Как все. Хотя и Таньку, и Катю мне было жалко.

              Жили они тихо и бедно. Из мебели в квартире были изношенный временем малиновый диван с проплешинами и ободранными углами, кровать с железными спинками-прутьями и панцирной сеткой да круглый стол, покрытый цветастой клеенкой. На облупившемся деревянном полу вдоль комнаты лежал домотканый пестрый половик, на стене - тонкий маленький коврик с оленями. Несмотря на чистоту и аккуратность, в квартире пахло Танькиной болезнью. Химический запах лекарств смешивался со специфическим запахом мочи. Мама брала меня с собой всякий раз, когда приносила Кате овощи и фрукты с нашего сада. Она хотела, чтобы я выросла доброй и милосердной.

Пока взрослые разговаривали, я сдавала Таньке технику чтения – читала сказки, рассказы, декламировала стихи наизусть. В девять лет у меня были свои планы на жизнь – быть лучшей ученицей в классе и стать актрисой, причем, тоже лучшей. И мне казалось, что Танька слушала и понимала. Кроме мамы она была единственным моим зрителем. Но мама только улыбалась моим мечтам, а Танька в меня верила. Она садилась за стол прямо напротив меня, неизменно прижимая к животу небольшой малиновый мяч с двумя голубыми полосками.

В моменты кульминации она эмоционально запрокидывала голову, протягивая к потолку  руки с мячом, и ухала словно филин: «у-ху!», «у-ху!». Иногда в её косоглазом взгляде было что-то собачье – скулящее и безысходное. В эти мгновения она медленно опускала голову на мяч и тихо подвывала мокрыми толстыми губами: «а-у», «а-у». На кухне в унисон ей причитала Катя:

- Я, Галина Сергеевна, Бога молю, чтобы терпения дал, чтоб не оставил нас с Танечкой. Страшно подумать, что с ней будет, если меня не станет. Иногда во сне так сердце замирает, что и не бьется совсем. Вскрикну вдруг, проснусь, задышу, прислушаюсь. Нет, живу пока. На Танечку взгляну, а она не спит, глаза раскроет, руки потянет: «Ама, ама! Ни нада, ни нада!». Господь слышит её и еще сил мне дает на этот день. Знает, видно, никому она здесь, кроме меня и не нужна.

Я стояла у дверей комнаты и слушала Катино  бесконечное горе, а Танька била руками по мячу и кричала: «Ще! Ще!»

Однажды я спросила маму:

- Мам, а разве Бог есть?

Мама напряженно посмотрела на меня:

- Почему ты спрашиваешь? Нет, Бога нет. Его придумали древние люди, потому что не могли объяснить многие физические явления. А сейчас наука все объяснила. Вы ведь проходили в школе. Забыла?

- Тогда почему ты не расскажешь об этом Кате? Зачем она молится? Кому? Если Бога нет? И почему наука не может вылечить Таньку? Наука ведь все знает.

Мама смутилась и нахмурила лоб. В её взгляде появилась растерянность:

- Иркин, Воробыш, ты задаешь недетские вопросы. Не могу я так Кате сказать. Пока она верит, у неё есть надежда. Надежа ей придает силы, - она немного помолчала. - Это все очень сложно. Наука, конечно, еще не может объяснить всего. Она все время развивается.

- А когда она разовьется? Когда сможет вылечить Таньку? Когда Танька состарится и умрет? И вообще, почему Танька такая родилась? – я пытливо заглянула маме в глаза.

- Природа дала сбой, - неуверенно ответила мама.

- Почему?

- Я не знаю, Иркин, - мама выбросила белый флаг.

Больше мы никогда не возвращались к этому разговору. Но одно я поняла уже тогда, как бы наука не развивалась, а океан непознанного, неизведанного, непостижимого будет существовать бесконечно.

 

С каждым годом Таньку я навещала все реже. Наши встречи становились короче. У меня поменялись планы на жизнь: я уже не хотела быть лучшей, не хотела быть актрисой. Детская мечта кончилась. Я опустила занавес. Зрители мне больше не нужны. Я взрослела, приспосабливалась к жизни. Хотела жить красиво, весело, не напрягаясь. Во мне крепло равнодушие и цинизм.

 

В тот июльский день было жарко. Утомленный градусник за окном показывал тридцать четыре в тени. Раскаленный шар солнца неподвижно висел в чистой лазури неба. Слабый ветер обжигал. Расплавленный воздух был похож на пленку, сквозь которую изображения слегка искажались и медленно плыли. Деревья, трава, цветы устало дремали под пылающими лучами солнца. Люди двигались лениво, как бы нехотя, поминутно вытирая блестящие от пота лица и шеи. И только мы, дети, были рады жаре. Жара на Урале могла закончиться внезапно, с очередным дождем.  Лето в этот день было похоже на настоящее, южное, почти как в Сочи, а не на средне уральское, умеренно континентальное и неустойчивое.

 

Я и сестры-близнецы Пахомовы, Желька и Женька, сидели на скамейке возле подъезда в тени раскидистой старой яблони, вдыхали сладкий аромат липы, смешанный с благовонием мяты, ромашки и сухой травы, и вели «светскую» беседу. Точнее, беседу вели Желька и я, а Женька читала книгу. Она читала всегда и везде: дома, в школе, на улице, в автобусе, в магазине. Кажется, Женька родилась с книгой, как с необходимым для жизни органом. Росла Женька, росла и книга. Её прелестная головка вмещала в себя всю Ленинскую библиотеку.

 

Желька( Анжелика) явилась на свет  на десять минут раньше сестры смазливой и вольной. В свои тринадцать она, в отличие от меня, больше напоминающую недокормленного суслика, была похожа на распускающийся бутон прекрасного цветка. Через шифоновую блузку на месте грудей просвечивали два волнующих  бугорка. Бедра округлились и стали шире выточенной талии. Во взгляде появилась томная женственность. Пухлые губки складывались в легкую печаль. На неё обращали внимание и наши одноклассники, и мальчики постарше. Желька, конечно, предпочитала великовозрастных.

 

Разговоры в тот день были о них, о мальчиках, ибо мы решительно входили в пубертатный период жизни. Нам казалось, мы говорим о любви, хотя и не представляли, что это такое.

Наше пустословие Женька разбавляла «наукой». Рассказывала о Древней Греции. Рассказывала легко и увлекательно, как Елена Андреевна, наша литераторша. Впоследствии Женька станет обычным бухгалтером в обычном Управлении культуры.

Болтовня неожиданно прервалась продолжительным скрипом двери подъезда. Сначала из-за двери показался малиновый мячик с двумя голубыми полосками, затем Танька, высокая, крепкая, в выцветшем желто-оранжевом платье, чуть выше колена, бережно прижимавшая мячик к своей груди, словно дитя. Густые ореховые волосы были аккуратно собраны в тугой конский хвост. Она повернулась в нашу сторону, повела косыми глазами, улыбнулась открытым ртом. Так и стояла с минуту. Затем задрала голову к небу, подняла мяч вверх и восторженно произнесла:

- Лава огу! Лава огу! Лава огу за сё!

Желька с издевкой хлопнула в ладоши:

- О! Дура вышла на прогулку! Эй, дура, ты кого там выкрикиваешь? Бога что ли? – она истерически захохотала.

Женька на секунду оторвала глаза от книги и безучастно посмотрела на Таньку-дурочку.

Я промолчала.

Танька неуклюже, по-утиному, сбежала со ступенек и встала прямо напротив Анжелики.

- Нна! – отрывисто сказала Танька, протягивая ей мяч.

- Ты на кого смотришь, дебилка? А? На кого она смотрит? – Желька посмотрела на меня, скосив глаза и широко раскрыв рот, зашлась в безумном смехе, запрокинув голову назад. Танькины бегающие косые глаза смотрели везде одновременно: и на сестер, и на меня, на старую яблоню, в какую-то даль, на соседского орущего под балконом кота и еще невесть знает куда.

- Тань, ты иди на карусель, покачайся, пока малышня не набежала, - я попыталась свести на нет глумление над беззащитной. Но Танька настойчиво  и благодушно предлагала свою любимую игрушку Жельке:

- Нна! Нна ящик!

- Ящик! - Анжелку перегнуло пополам. – На фиг мне твой сраный «ящик»? Танька, а ты срешься? А? Но ссышься уж точно, - она уронила голову на мое плечо и содрогнулась всем телом, захлебываясь злым хохотом.

- Да хватит тебе! - занервничала я.

- Нельзя смеяться над убогими, - не отрываясь от чтива, Женька как будто подытожила очередную главу, шумно переворачивая страницу.

- Ты еще скажи «грешно»! Монашка, блин, – Желька шумно выдохнула из себя очередную порцию гогота. – Танька, запарила ты меня! Пошла вон, дура! – она вдруг резко, с каким-то даже остервенением выбила ногой мяч из рук Таньки.

Мяч, стремительно вращаясь, взлетел ввысь, бешено закрутились голубые полоски. Через мгновение гулко ударился об асфальт и бодро запрыгал по тротуару.

- У-у-у! Ящиик! – съежив лицо от яркого солнца, пропела Танька и косолапо, большими шагами побежала ловить мяч.

 

Зеленая «семерка» появилась на тротуаре неожиданно. Тягучий визг тормозом отчетливо пронзил моё сознание. Я безголосо крикнула: «Мама!». Слышала тяжелое дыхание Жельки за спиной. «Ой!» - взвизгнула Женька.

Из остановившейся «семерки» вывалился красный как кумач дядя Коля, сосед из второго подъезда, и стал орать забористым матом:

- Дура, мать её! Имбицилка! Понарожают недоделанных, итит твою! Чуть сердце не выпало, итит! – дядя Коля беспорядочно махал руками в сторону бежавшей за мячом Таньки и нервно ходил вокруг капота машины. Потом тяжело опустился на водительское кресло, рывком захлопнул дверь и резко рванул с места. Из открытого окна его машины сыпались проклятия, возмущения и матерный лай.

- Точно, блин! – очухалась Анжелка. - Понарожают уродов вот таких! Нормальным людям жить мешают! Щас ,блин, дядя Коля в тюрягу из-за неё залетел бы лет на семь! – Желька смачно сплюнула на асфальт. –Чё, Катька её сразу в дурку не сдала?  Да и вообще, на фиг они такие нужны? Только государству обуза. Таких недоделанных сразу усыплять надо!

- Ну, да! Дура, она дура и есть. Дура – это диагноз безнадежный, - как заправский доктор, вынесла вердикт Женька.

Я стиснула зубы и бросила злые глаза в сестер. Ярость из живота хлынула прямо в мозг:

- Это у вас диагноз безнадежный! Это вас усыпить надо! Сами вы дуры! – я вскочила со скамейки и помчалась к Таньке.

Она стояла возле карусели абсолютно счастливая  и ловила сморщенным лицом яркое солнце.

Увидев меня, закивала добрым открытым ртом. Протянула мячик и весело рапортовала:

- Ящик ааймала! Ящик ааймала! Нна!

- Молодец, Таня. Хорошая Таня! Красивая Таня! – приговаривала я, взяв у неё мяч, настойчиво потянула за руку, уводя за собой.

Танька засеменила мелкими шажками, как гейша.

- Пойдем, Таня, пойдем. Мы им еще покажем кузькину мать, - подгоняла я возбужденно.

- Кискя ать, киська ать! Х-х-х! – повторяла Танька и радовалась, как блаженная.

Преодолев злополучный тротуар, мы встали напротив Жельки. Она сидела на скамейке и с усмешкой смотрела осиными глазами, нагло, будто ожидала клоунского шоу.

Я презренно смерила её взглядом.

-Танька, а ну ударь Жельку! С силой ударь. Вот сюда, – я небрежно коснулась Желькиного плеча.

Танька скривила большие влажные губы в подобии улыбки.

-Ну же! Танька давай! – не унималась я, распаляясь все больше.

Анжелика зло засмеялась. Она торжествовала. Женька шумно вздыхала, цокала,  качала головой и с восхищением поглядывала на сестру большими темно-синими глазами.

Я начала тянуть за руку, подталкивать Таньку к Жельке:

- Давай! Слышишь, Танька! Ударь! Она чуть не убила тебя! Не бойся! Бей! – кричала я. Ярость поглощала меня целиком, захватывая в капкан разум и душу.

- Нни! Нейзя! Нни нада! Больна! – Танька упираясь, дрожала всем телом. Её глаза сделались влажными и беззащитными. Она заплакала. С рыданьями из неё выходили слова. Толчками, отрывисто и надрывно.

Я вдруг очнулась от злости. Выдохнула натужно.

- Тихо, тихо, Танечка. Красавица. Ну, всё, все. Больше ничего не будет, - поглаживая по спине, успокаивала её, как ребенка. – Держи мяч. Сейчас домой пойдем, да? Танюша?

Танька взяла мяч и быстро закивала, все еще содрогаясь и всхлипывая, утирала крупные слезы по-детски, тыльной стороной ладони.

- Тише, Танечка не плачь, Ирка не возьмет твой мяч! – Желька театрально продекламировала, добивая Таньку снова и снова. – Камедь, блин! Женя, пойдем отсюда.

Сестры демонстративно встали и, пересмеиваясь, отчалили к своему подъезду.

Тогда я не знала, что мои слова «больше ничего не будет» окажутся пророческими.

Через три дня Танька умерла. Во сне. Тихо и безмятежно.

- Сердце не выдержало жары, - сказал врач Скорой.

- Людей оно не выдержало.  У сердца ить только две болезни: сердечность и бессердечность. У Танечки нашей блаженной была сердечность. От её завсегда помирают, - уточнила баба Варя с первого этажа, вытирая платком печальные глаза.

 

Я не была на Танькиной могиле лет двадцать пять. Давным-давно я вышла замуж и уехала в новую жизнь, в новую страну. Вскоре перевезла родителей и навсегда забыла этот город.

 

В храме звучала спокойная тишина. Лишь умиротворенно шелестел неровный огонь свечей, оживляя иконы. Образы смотрели строго и скорбно. Я поставила свечку за упокой. Упокой, Господи, душу усопшей рабы Твоей, Татианы, и прости ей все согрешения, и даруй ей Царствие Небесное. Господи, да не было у Таньки никаких грехов. Это я погрязла в них, как в болоте. Прости меня. Я слабая и грешная. И всех нас прости, Боже. И Жельку, и Женьку. Всех. Слезы переполняли глаза и скатывались по щекам, срывались и падали на светлый плащ. Я отмывала душу. Душа становилась чище и легче. Открывала очи души, и она прозревала. Я оплакивала Таньку, свою жизнь  и свою вину перед мамой, отцом, дочерью, мужем и всеми, кого приходилось обижать. Слезы печали сменились слезами благодарности. Я была благодарна Богу за то, что в моей жизни была Танька, хоть я тогда и не прошла проверку на душевную вшивость. За то, что в моей жизни меня любили и ненавидели, обижали и прощали, ждали и выгоняли. За то, что я жива и способна научиться любить и прощать. У меня еще есть возможность исправить свою глупую жизнь.

Не забывай меня, Танька. А если я тебя забуду, ты приходи ко мне в желто-оранжевом платье с малиновым мячиком с двумя голубыми полосками.

 

 

Рейтинг: +7 475 просмотров
Комментарии (9)
Игорь Вишев # 5 июля 2014 в 15:22 +1
Склоняю голову с почтением!
Очень сильная Проза!
Светлана Тен # 5 июля 2014 в 18:53 0
Спасибо, Игорь. Рада,что не перевелся еще вдумчивый читатель.
Мила Горина # 6 июля 2014 в 17:37 +1
Рассказ меня просто потряс. Написан великолепно. С теплом, Мила Горина 50ba589c42903ba3fa2d8601ad34ba1e
Светлана Тен # 7 июля 2014 в 14:35 0
Спасибо, Мила. Это очень хорошо, что потряс. Нам таките ощущения необходимы, иначе будет поздно.
Денис Маркелов # 7 июля 2014 в 17:09 +1
Очень тёплый рассках zyy
Светлана Тен # 7 июля 2014 в 18:36 0
Денис, спасибо за отзыв, но меня, если честно, потряс Ваш смайлик.
Надеюсь, Вы просто перепутали кнопки.
Ольга Кельнер # 12 июля 2014 в 13:51 +1
Очень трогательный рассказ, жалко таких беззащитных ,нелепых и очень добрых людей. Наверное каждому на своем жизненном пути приходилось встречаться с такими случаями.Когда злость и жестокость здоровых детей сталкивается с беспомощностью и незащищенностью больных. Света,Мне очень понравилось.Четкое разделение грани зла и добра. super
Светлана Тен # 13 июля 2014 в 11:36 +2
Спасибо за размышления, Элла. Меня не удивляет, а скорее огорчает тот факт,
что на этот рассказ были и совсем другие комментарии:
"реальность такова, что этот дебил БЕСПОЛЕЗНЫЙ и для общества и для родителей. Годами тратить на него нервы, средства,любовь...Это всё равно что в деревне холить,нежить корову, которая никогда не даст молока,не даст приплода. А смысл? Чтобы продеманстрировать людям свои сострадания и милосердие?
"...по сути рассказ о Большой Лжи и о жестокости. Ложь- это ложь матери Таньки, она обманывает себя чувством счастливого материнства, думает в первую очередь о себе."
" Представьте: если бы в древности все думали, что каждый дебил имеет право на жизнь. Ну и возились бы мамочки с бесполезными, тратя время и средства, вместо того чтобы растить здоровых полноценных граждан. Да человечество просто бы вымерло. Поэтому избавлялись от балласта.Как избавляются в животноводстве от бесплодного скота или в земледелии от бесплодных растений. Мне думается в этом есть человеческая мудрость."
" считаю, что человечнее и разумнее расходовать любовь,тепло, средства, медикаменты и прочее на здорового ребёнка, чем на дебила. Этому и нужно учить"
И еще более непонятные мне комментарии:
"могла Катька, в почти 40 лет, не рожать, а взять, хоть двух деток из брошенных, из дет. дома. Но скорей всего она думала только о себе. Родить надо! И надо, для того, чтобы в дальнейшем не болеть женскими болячками "
Эти комментарии от людей разных возрастных групп. Хотя, возраст в вопросах милосердия не имеет значения, думаю.
Разве может мать сделать что-то плохое тому, кого любит? Убить, например. Убить из милости. Не больно, через инъекцию. По-моему, это бред, придуманный людьми, ищущих справедливость. Откуда нам знать, что чувствует живой человек, когда ему вводят смерть? Мы можем предположить, что будет чувствовать при этом мать. Но разве кто-то из «милосердного» общества думает о матери такого ребенка. Отнюдь. Как, собственно, и о самом таком ребенке. Общество, предлагая уничтожить, изолировать, таких ненужных, неполноценных членов заботится исключительно о себе, о своем беззаботном существовании. Основной смысл жизни большинства, составляющих сегодняшнее общество – получить для себя, ничего не давая взамен. Получить что? Славу, богатство. Получить зачем? Чтобы жить легко и непринужденно, весело и празднично. Ни к этому ли призывает нас телекартинка (реклама)? Слоганы типа «Бери от жизни все!» преследуют и детей, и взрослых постоянно с билбордов, с экранов и мониторов, и главное у таких «воспитанников» — собственное «я», эгоизм. У нас отбирают свободу истинную, подменяя псевдосвободой, которая ведет к самообману. Эгоистичные люди не умеют любить, в них нет любви, так как эгоизм и любовь отрицают друг друга. И только когда нас самих шарахнет в самое темечко, только тогда к нам приходит прозрение. «Но те глаза, что слез не льют — не могут излучать сияние». Вот, собственно, зачем нам те, кто нам, казалось бы, за ненадобностью. Нам всем, погрязшим в свободе эгоизма и псевдолюбви, нужен урок сострадания и милосердия. Хотя бы потому, что никто не знает, каким образом сложится его жизнь, жизнь его близких. К примеру, Желька(это реальный персонаж, имя, естественно, изменено. К слову, вся эта история основана на реальных событиях) спилась окончательно. Вся её былая красота, спесь сошла. Она отвергнута не только обществом, но и сестрой, и матерью. Это предательство – самое страшное в её жизни. Её удел – одиночество, потому что все близкие люди её «списали». Думаю, что теперь пришло прозрение. И может, у неё еще есть шанс.
Вообще, в нашем перерождающимся обществе все окрашено агрессией и злобой: злая радость, злая память. Даже любовь, и та злая. Отомщю неверному мужику, потому что любила гада. За любовь буду мстить до победного. Мы даже не понимаем, что любовь и месть рядом не стояли и стоять никогда не будут. У нас же в обществе стоят, да еще как. Мы про это стояние книги пишем, фильмы снимаем, потом скармливаем эти деликатесы полоумному зрителю.
А про добро и милосердие нам не интересно – банально все это. Нынче это вообще сродни юродству. Нищий, больной, умственно неполноценный, странный, БОМЖ, алкоголик, человек из другой жизни – это всем нам проверка на душевную вшивость, на высокомерие, брезгливость, на элементарную гуманность, на безжалостность, на окаменевшее сердце. Тогда перед нами будет стоять выбор: «ату его!» или проявить к нему милосердие, потому что ты человек.
«Ату!» уже пробовали. Нацисты, например, ратовали за то, чтобы больных, особенно психически, умственно отсталых уничтожать за ненадобностью обществу. Это было в СССР. Мамам от таких детей предлагали отказаться, иногда обманным путем. Науке нужен был материал. Чем не материал такой «нестандарт»? В моем детстве была такая жуткая прибауточка « Что с дурака взять, кроме анализа? Да и те плохие». Я тоже её активно использовала. Таких изолировали в дома-интернаты, подальше от благополучных, жизнерадостных и веселых глаз, дабы не смущать. Потому как в стране, строящей светлое будущее, никаких изъянов быть не должно. Другими словами, все зашибись. Не отвлекайтесь, товарищи! Пойдите уже строить коммунизм, рай на земле.
Вы предлагаете помилосердствовать и не дать жизни таким людям. Только кто дал право распоряжаться их жизнями? Кто хотя бы на миг попытался понять, что в душе у этих обделенных людей, какая безудержная жажда жизни. Что у них есть, кроме этого? Как восхищаются они от каждого мало-мальски удавшегося дня, от праздника на их загубленной улице. Так сделайте для них праздник. Нам, здоровым и удачливым, творческим и креативным, разве это сложно. Нам сложно. Сложно пожертвовать своим временем, своим. Благополучием. Да вообще пожертвовать собой.Быть добрым сегодня немодно, архаизм, пережиток какого-то там века.
А как многому у них можно поучиться. Как светятся их глаза счастьем. Как много в них жизни, добра, любви, чистоты. Танька ведь даже не умела обижаться. Всегда улыбалась, всегда была счастлива, в отличие от нас благополучных, относительно здоровых, порой пресыщенных. А главное, они нам напоминают о чужом горе. Нам, незлым, но уснувшим, заблудившимся в своем неверии. Мы всю жизнь стремимся к справедливости, забывая о любви к человеку, которому хуже тебя во стократ.
Прямо сейчас совершенно случайно на глаза в книжном попалась книгаД. Киза "Цветы для Элджернона". Советую почитать. Это, пожалуй, одно из самых человечных произведений, роман пронзительной психологической силы.
Элла Жежелла # 15 июля 2014 в 12:23 +1
О, я как раз недавно прочла книгу "Цветы для Элджернона", решилась после просмотра фильма, который тоже оставил впечатление.
Насчет "Быть добрым сегодня немодно, архаизм, пережиток какого-то там века" я не согласна, как раз наоборот. Доброта-в моде, но вслушайтесь, как это звучит. Как человеческие качества могут быть МОДНЫМИ или НЕМОДНЫМИ? Но, видите, и до такого мы дошли в наше-то непростое время. В том-то и дело, что "модная доброта", как и религиозность исключительно напоказ. Все молятся, крестятся, призывают к человечности, а сами этому не следуют совершенно! Истинная чистота, увы, есть только в Таньках-дурочках.
"Такие дети не нужны", "эвтаназии подвергнуть".
Особенно поражает, когда такое пишут женщины, у которых уже есть дети. Что за "естественный отбор"? А если у тебя был бы такой ребенок? Или твоего покалечат? Сегодня здоровый, а завтра - травма головы, и уже дебил. Давайте, я проведу эвтаназию. Ведь твой ребенок стал бесполезным. Вколем ему яд у тебя на глазах. А?
Не нужны, значит, "дурачки"?
А кто сказал, что ваше паршивое существование, паршивые дети (а у таких паршивых взрослых и отпрыски, скорее всего, не лучше вырастут), паршивая карьера имеют большое значение для Вселенной, Бога, Будды, если угодно?
Главное, что должен делать человек-по всем религиям - сеять любовь. "Дурачки"-то ее рассеивают. Как они любят своих матерей. Сказать, что мать зря родила такую дочь нельзя.
Такие вот безобидные Таньки только и способны искренне любить.
Так что с Вашим комментарием согласна, а с теми, кто пишет такую чушь... я не назову себя верующей, но что-то ТАМ есть. Как сейчас модно говорить, "карма" существует точно.
Как аукнется слово твое, так и откликнется...