ГлавнаяВся прозаМалые формыРассказы → созерцательные рассказы

созерцательные рассказы

3 мая 2013 - юрий сотников
article134642.jpg

                        Созерцательные рассказы

 

  - Ё-моё! Весь подвал залило!- схватился мой прораб за голову, обнимая побагровевшую плешь.- Кто из вас, дураков, не закрыл кран?!

  - Да никто.- В башке моей родилась хищная мысль, хлестанув по морде хвостом.- Просто бежавшая поверху крыса свалилась на кран и он провернулся.

 - Что ты мне лепишь?!- Начальственный раж уже начал зашкаливать, ведь он отвечает за этот потоп и ему выгребать эту вонь да помои.- Ручка вентиля открывается вверх!

  - Значит, она снизу подпрыгнула, дура, и ударилась  об  неё головой. Потом упала вниз, потеряла сознание и не смогла очнуться, чтобы спасти нас.

  - Тогда где же она?- Посиневший прораб явно злобно ждал очередной моей пакости.

  - У крыс беспримерная взаимовыручка: и вот примчалась их скорая помощь,- я приметил ему колёсико от игрушечной машинки, плававшее у наших ног,- и спасла бедную страдалицу.

  - А мы?- Злоба в его косорылых глазах уже сменилась тупым удивлением.

  - А нас послали  на хер.

  Он дошёл до нервного предела, но мне ещё больше хотелось измываться над ним. И плевать, что раскисли ботинки, цемент, электроды - это была моя месть за те деньги, которые он украл на зарплатах да сметах.

===================================================================

  Сегодня поссорились обе моих ноги. А будя их три, то и третья влезла бы в свару. Я ведь правша, и на правую больше опора, сильнее нагрузка, тяжеле венец. Она долго терпела, и в первый раз тихонько заныла, когда одел ей с цветочком носок - что я, девчонка? А вчера я купил для обеих совсем новые туфли: приятный подарок, но вот левой он оказался тютелькой впору,а на правой самую малость едва тесноват.

  И она взбеленилась.- ты её лучше моешь мылой и пеной! ты ей пальцы щекоткой массируешь - прямо принцесса она! а я для тебя лишь трудяга, целый день на ногах, и взамен мне ни ласки ни нежности. подаю на развод!- и стащила носок с безымянного пальца.

  Левая пыталась её успокоить, даже тёрлась как кошка - мы, мол, сестрички.Но правая от этой, будто бы выпрошенной любви, от почти сострадания ещё пуще взъярила - и схватились они, заплелись, не расцепишь.

  Третий час так лежу, кушать хочется. Горло мучает жажда, а душу обида: я ли их не лелеял, не берёг от трудов непосильных. Всё больше на плечи, на свой позвоночник, на крестец принимал - а вы со мной так, ножки ноженьки.

===================================================================

...Помутился Янко на богатстве: целыми днями одно талдычит – у детей детство пропадёт, если цирк не построить. А для того деньги нужны немалые, их на паперти  подаянием не соберёшь. И вот одно желание снедает малого, уже и нас поднапряг. – Элеватор, – говорит, – мы и руками соберём, железа в достатке, головы на плечах. Но ребячью веселель должны сами циркачи строить: им под куполом летать, кубыряться. Справа, на хорах, оркестр марши и вальсы заиграет; из стен световые пушки на арену стрельнут, и ядра прямо над головами зрителей рассыплются в разноцветную радугу.

И поджёг всё же Янка наши сердца. Засбоили душевные клапаны – спать шутя не могли, а все ночи до последней считали серебро и золото в зарытых кубышках. Ни копейки в карман не положили, всё ему под отчёт. И чтоб больше будни из рук не валились, в папоротниковые сумерки пошли втроём. Вернее, я с Янкой, а Серафим вперёд побежал, и за хвостом своим велел держаться. Целый план начертал ему дед Пимен – до того места, где раньше барина жили.

– Как пройдёте к поместью, возьми, Серафимушка, в раскинутые руки две люминиевые палки и обходи толком по кругу, стремясь к дому попасть. Лишь только железяки в руках станут сходиться по чужой воле – тут можно копать без обмана, да без боязни. А ежели испугаетесь, делу швах. Не получится ни хрена у вас.

Только солнце зашло, и серость на землю отдыхать спустилась – мы вышли на цыпках из ворот. На верхней доске Серафим звезду срисовал мелом. Чтоб на обратном пути нам нечисть кладовая глаза не застила. Я за следом своим по зёрнышку сыпал, а Янко пел шёпотом взбадривающие песни.

– Ты, Серафим, далече не убегай, чтобы виден был, – предупредил Янко малого. – Стаей держаться будем, зубами грызть.

В тени заборов и палисадов, через мост по-за рекой, вышли на луг, а за его зелёной поляной грозяще темнели кущи Дарьиного сада.

– Обойти бы надо с флангов, с передовой мы как на  ладони, – предложил я, но Янко не согласился. – Тот, кому надо, уже давно нас заметил. Штыки примкнуть! и напрямик.

Луг у реки топкий – то на кочку стану, то в воду. Ноги вымокли – аж постреливать начали через пятки да по сердцу. Я как-то неловко оскользнулся, выпал в грязь, а поднялся – нет никого впереди. Думал, что отстал от своего отряда, и бегом вослед, но сзади Серафим меня окликнул: – Стой, Ерёма! Помоги Янке.

Огляделся я в темени и заметил двух отроков на одной верёвке. Янко в болотине завяз, а малый ему шарфа край кинул и тянет наудачу. Я за воротник схватил топленника, матерюсь божественно – про господа и мать его – а Серафим спокойно шепчет, чтобы всуе Иисуса не поминал. Всё же на дьявольское дело идём, хоть и с благим намерением. Но как тут умолчишь, когда под ногами не твердь земная, а стылое болотное серево. У меня кровь из носа пошла – видно, от стакана самогона для храбрости. А Янка ладонь порвал о подводную коряжину.

– Вот дурни вы, не догадались фонарик захватить. – Серафим добрый упрекнул нас, а про себя забыл.

– Ты-то сам не умнее оказался, – ответил я ему.

– Не щерьтесь, ещё сто раз в дороге помиритесь.

Больше мы не тонули. А всё же жаль, что луна ярочью  не светила. Вышел месяц из облака: крендель у него мускулистый, как у атлета спортивного – толку мало. Тепла и света недостаёт горемыкам. Зато Пимен божился, будто в новолуние затихает егозня лесная даже в самых нечистых местностях.

Горьковатый запах зреющего орешника ударил с правой поддых, и кислорода стало не хватать. Открыли рты – забилась в панике между зубов колючая мошкара, и прихрустела. За Серафимом сияющим гнусы с мотыльками неслись целой стаей, и со стороны села видна была хвостатая комета, так что полуночники назавтра рассказывали сказки деревенским неверям.

Взобрались мы на волглу Дарьиного холма и между старыми деревьями парка дом белый увидали, хрустальное привидение. Он звенел тонким стрёкотом сверчков, поющих о любви на амурных иглах акаций. – Мне пронзи-иила сердце стрела твоего взгля-аада, кроме поцелу-ууя, ничего не на-аадо.

Пройдохи выли серенады под выбитыми окнами особняка, совсем не помня о грудах золота и самоцветов, зарытых в корнях деревьев. Зато Янка не забыл, и пока я оглядывал видимую часть паркового имения, он расстелил рисованую карту на спине у гипсовой собаки и объяснил Серафиму тайную путь-дорожку. Малыш взял две алюминиевые палки, похожие на висе­лицы; потуже затянул на шее верёвку шарфовую, и пошёл по кругу с вы­тянутыми руками, точно лунатик. А мы за ним, сторожко оглядывая ближний кустарник.

Мне немного непонятно было, и шёпотом я спросил Янку опасливого: – Почему Серафиму клад должен даться, а не кому из нас?

– У него душа глаже. Почти ребёнок. Злым и жадным богатство на вред пойдёт.

– А-аа, вон в чём дело, – чуть громче шелеста листьев сказал я, но на мой голос из барских сломленных конюшен залаяла бродячая собака. А может, то была гипсовая статуя, и стало ещё страшнее. Светлый дом следил за нами: с какой стороны бы не подходили – всюду смотрели его выколотые глаза. Он только случая ждал подходящего, чтобы спустить с цепи свою живодёрную псарню.

Полночи прошло, Серафим устал. – Руки мои, рученьки, надо отдохнуть. Всё, ребята, если копать – то в подвалах. Здесь, на виду, слуги могли заметить, прохожие крестьяне.

– Ладно отбрёхиваться, просто обленился до упаду. Всё бы тебе на облаках возлежать, – укорил ехидно Янко, а я вступился: – Походи сам как лу­натик, да руки слепо вытяни. Они и отсохнуть могут.

Серафим обиделся: не смотрел на нас – надул губы. Он старался из сил, а мы не поблагодарили. Чтоб себя доказать, опять схватил проклятые же­лезки и пошёл к чёрту. Да-да, на самые кулички: один, без провожатых – ужасный парнишка, никакого страха.

Остановился к утру на последнем дыхательном круге у дверей входных. Янка вывалил язык с устали, я шаркал сбитыми ногами, а Серафима теши­ла злость. – Ну что, гераклы – дальше пойдём, или здесь вас, дохлых, прикопать?

– Который час?

Глянул я на серое небо сначала, потом на блёстки утренней росы, стекающие по сапогам. – Пятый, – отвечаю.

И спать, спа-аать – в охмотья кошеной прошлогодней травы, в мышиную перепрелую пердынь. Я забрал у Серафима гадальные палки, выбросил, но Янка слова не сказал, будто не видел.

Мир просыпался – умываясь дождями, снегами, росами; мир запевал весёлую песню наступающего дня, а мы, ёжась от лёгкой прохлады, уже посапывали в свои сны под колыбельную музыку. Рыбачьим колокольцем дрожит хрустальный свежий воздух, качаясь на верёвах поселкового храма – в моём сне маленький Умка подыгрывал ему на барабане, собирая свой детсадовский отряд. К нему подбежал пятилетний горнист, вытер ладонью кисель с губ, и дунул в трубу общее построение: – Компот в рот, конфеты в карман, – выбивали дробь кленовые палочки. – Пописать, покакать, идём налегке, – горкотала труба.

============================================================

  Интересно - маленькие дети, уходя, так и остаются на небе с маленькими же неразумными душами? А взрослые души вспоминают ли полноту жизни – когда там, на небе?..

  Вот летит он, малыш: а вверху ад, рай, чистилище. Ему ведь ещё нечего обелять, не нахватал он репьёв по дороге. Только мелкий грешок подзапишет господь в его личную книжицу: что машинку у товарища отобрал - да и то, может, черканёт нехотя с большой чернильною кляксой, которая всё на судьбе замалюет.

  И с какого же года  отмеряются настоящие грехи? осознанная пакость. То ли с пяти лет, когда ткнул девчонку в глаз палкой, отнимая конфету с косолапым мишкой, а отнял зрение красоту счастье. Или в шестнадцать годков, подсобрав таких же подлых друзей, ограбил дом и избил вусмерть вояку пенсионера, который только раз в жизни, у гитлеровских фашистов встретил такую злобу. А может быть, отсчёт начинается со зрелости, когда тащишь глухую хромую мамашу в дом  престарелых, по дороге уговаривая со слащавой улыбочкой, что там для неё готовится райская жизнь и нужно всего лишь подписать сынуле подарочек на квартиру - от вожделенья дрожит рука; и хвост, у того кто таится сзади.

==================================================================

   Очень часто по утрам зрею молодую маму, которая везёт в детский садик двух малолетних шкетов. Один сидит в салазках, булькая носом на всех и на всё, а второй соня еле плетётся за руку, спотыкаясь об каждую ледышку. Она редко когда заругается на них, а так всё больше думает, мечтая вдаль. Может быть о том, что старший вырастет космонавтом и покажет ей красавицу Землю с огромной высоты - а то ведь она видела всего лишь крохотный краешек, где её  трудное счастье притулилось, где серая морока обуздала. Младший станет великим строителем, и проведя седую мать по вычурным анфиладам богатейших квартир, скажет:- выбирай любую.

  А пока она каждое утро просыпается в пять, чтоб успеть приготовить накраситься вымести; долго будит детишек - они всегда крепко спят, видят  добрые сны и встают тяжело - и мужа - хорошо если есть он, пьяница хмырь.

============================================================

  Главное в божьем создании - это его внутренняя состоятельность. Чтобы было чем глаза застить окружающим, а то ведь они могут и пальцем показать, стыдя: твоё, мол, духовное наполнение совсем недостойно той крупной формы, в которую тебя всевышний облёк. Вот взять хоть моих друзей, среди коих встречаются вполне вельможные и объёмистые персоны. Сразу видна стать и порода, так что знаменитые великосветские художники стоят в очереди на писание их придворных портретов. При золочёных рамах мои друзья ещё ярче сверкают своим дворянским полуцарственным обликом, сливки общества, элита отечества - а средь них я всегда буду первый как бог, высочайший, и недостижимость сего космического идеала предоставляет лишь возможность грезить о внутренннем наполнении моей беспримерной духовной сущности.

  Вы спрашиваете, кто я? Склонитесь. Я его величество гульфик на парадных рейтузах государя императора.

 

 

© Copyright: юрий сотников, 2013

Регистрационный номер №0134642

от 3 мая 2013

[Скрыть] Регистрационный номер 0134642 выдан для произведения:

                        Созерцательные рассказы

 

  - Ё-моё! Весь подвал залило!- схватился мой прораб за голову, обнимая побагровевшую плешь.- Кто из вас, дураков, не закрыл кран?!

  - Да никто.- В башке моей родилась хищная мысль, хлестанув по морде хвостом.- Просто бежавшая поверху крыса свалилась на кран и он провернулся.

 - Что ты мне лепишь?!- Начальственный раж уже начал зашкаливать, ведь он отвечает за этот потоп и ему выгребать эту вонь да помои.- Ручка вентиля открывается вверх!

  - Значит, она снизу подпрыгнула, дура, и ударилась  об  неё головой. Потом упала вниз, потеряла сознание и не смогла очнуться, чтобы спасти нас.

  - Тогда где же она?- Посиневший прораб явно злобно ждал очередной моей пакости.

  - У крыс беспримерная взаимовыручка: и вот примчалась их скорая помощь,- я приметил ему колёсико от игрушечной машинки, плававшее у наших ног,- и спасла бедную страдалицу.

  - А мы?- Злоба в его косорылых глазах уже сменилась тупым удивлением.

  - А нас послали  на хер.

  Он дошёл до нервного предела, но мне ещё больше хотелось измываться над ним. И плевать, что раскисли ботинки, цемент, электроды - это была моя месть за те деньги, которые он украл на зарплатах да сметах.

===================================================================

  Сегодня поссорились обе моих ноги. А будя их три, то и третья влезла бы в свару. Я ведь правша, и на правую больше опора, сильнее нагрузка, тяжеле венец. Она долго терпела, и в первый раз тихонько заныла, когда одел ей с цветочком носок - что я, девчонка? А вчера я купил для обеих совсем новые туфли: приятный подарок, но вот левой он оказался тютелькой впору,а на правой самую малость едва тесноват.

  И она взбеленилась.- ты её лучше моешь мылой и пеной! ты ей пальцы щекоткой массируешь - прямо принцесса она! а я для тебя лишь трудяга, целый день на ногах, и взамен мне ни ласки ни нежности. подаю на развод!- и стащила носок с безымянного пальца.

  Левая пыталась её успокоить, даже тёрлась как кошка - мы, мол, сестрички.Но правая от этой, будто бы выпрошенной любви, от почти сострадания ещё пуще взъярила - и схватились они, заплелись, не расцепишь.

  Третий час так лежу, кушать хочется. Горло мучает жажда, а душу обида: я ли их не лелеял, не берёг от трудов непосильных. Всё больше на плечи, на свой позвоночник, на крестец принимал - а вы со мной так, ножки ноженьки.

===================================================================

...Помутился Янко на богатстве: целыми днями одно талдычит – у детей детство пропадёт, если цирк не построить. А для того деньги нужны немалые, их на паперти  подаянием не соберёшь. И вот одно желание снедает малого, уже и нас поднапряг. – Элеватор, – говорит, – мы и руками соберём, железа в достатке, головы на плечах. Но ребячью веселель должны сами циркачи строить: им под куполом летать, кубыряться. Справа, на хорах, оркестр марши и вальсы заиграет; из стен световые пушки на арену стрельнут, и ядра прямо над головами зрителей рассыплются в разноцветную радугу.

И поджёг всё же Янка наши сердца. Засбоили душевные клапаны – спать шутя не могли, а все ночи до последней считали серебро и золото в зарытых кубышках. Ни копейки в карман не положили, всё ему под отчёт. И чтоб больше будни из рук не валились, в папоротниковые сумерки пошли втроём. Вернее, я с Янкой, а Серафим вперёд побежал, и за хвостом своим велел держаться. Целый план начертал ему дед Пимен – до того места, где раньше барина жили.

– Как пройдёте к поместью, возьми, Серафимушка, в раскинутые руки две люминиевые палки и обходи толком по кругу, стремясь к дому попасть. Лишь только железяки в руках станут сходиться по чужой воле – тут можно копать без обмана, да без боязни. А ежели испугаетесь, делу швах. Не получится ни хрена у вас.

Только солнце зашло, и серость на землю отдыхать спустилась – мы вышли на цыпках из ворот. На верхней доске Серафим звезду срисовал мелом. Чтоб на обратном пути нам нечисть кладовая глаза не застила. Я за следом своим по зёрнышку сыпал, а Янко пел шёпотом взбадривающие песни.

– Ты, Серафим, далече не убегай, чтобы виден был, – предупредил Янко малого. – Стаей держаться будем, зубами грызть.

В тени заборов и палисадов, через мост по-за рекой, вышли на луг, а за его зелёной поляной грозяще темнели кущи Дарьиного сада.

– Обойти бы надо с флангов, с передовой мы как на  ладони, – предложил я, но Янко не согласился. – Тот, кому надо, уже давно нас заметил. Штыки примкнуть! и напрямик.

Луг у реки топкий – то на кочку стану, то в воду. Ноги вымокли – аж постреливать начали через пятки да по сердцу. Я как-то неловко оскользнулся, выпал в грязь, а поднялся – нет никого впереди. Думал, что отстал от своего отряда, и бегом вослед, но сзади Серафим меня окликнул: – Стой, Ерёма! Помоги Янке.

Огляделся я в темени и заметил двух отроков на одной верёвке. Янко в болотине завяз, а малый ему шарфа край кинул и тянет наудачу. Я за воротник схватил топленника, матерюсь божественно – про господа и мать его – а Серафим спокойно шепчет, чтобы всуе Иисуса не поминал. Всё же на дьявольское дело идём, хоть и с благим намерением. Но как тут умолчишь, когда под ногами не твердь земная, а стылое болотное серево. У меня кровь из носа пошла – видно, от стакана самогона для храбрости. А Янка ладонь порвал о подводную коряжину.

– Вот дурни вы, не догадались фонарик захватить. – Серафим добрый упрекнул нас, а про себя забыл.

– Ты-то сам не умнее оказался, – ответил я ему.

– Не щерьтесь, ещё сто раз в дороге помиритесь.

Больше мы не тонули. А всё же жаль, что луна ярочью  не светила. Вышел месяц из облака: крендель у него мускулистый, как у атлета спортивного – толку мало. Тепла и света недостаёт горемыкам. Зато Пимен божился, будто в новолуние затихает егозня лесная даже в самых нечистых местностях.

Горьковатый запах зреющего орешника ударил с правой поддых, и кислорода стало не хватать. Открыли рты – забилась в панике между зубов колючая мошкара, и прихрустела. За Серафимом сияющим гнусы с мотыльками неслись целой стаей, и со стороны села видна была хвостатая комета, так что полуночники назавтра рассказывали сказки деревенским неверям.

Взобрались мы на волглу Дарьиного холма и между старыми деревьями парка дом белый увидали, хрустальное привидение. Он звенел тонким стрёкотом сверчков, поющих о любви на амурных иглах акаций. – Мне пронзи-иила сердце стрела твоего взгля-аада, кроме поцелу-ууя, ничего не на-аадо.

Пройдохи выли серенады под выбитыми окнами особняка, совсем не помня о грудах золота и самоцветов, зарытых в корнях деревьев. Зато Янка не забыл, и пока я оглядывал видимую часть паркового имения, он расстелил рисованую карту на спине у гипсовой собаки и объяснил Серафиму тайную путь-дорожку. Малыш взял две алюминиевые палки, похожие на висе­лицы; потуже затянул на шее верёвку шарфовую, и пошёл по кругу с вы­тянутыми руками, точно лунатик. А мы за ним, сторожко оглядывая ближний кустарник.

Мне немного непонятно было, и шёпотом я спросил Янку опасливого: – Почему Серафиму клад должен даться, а не кому из нас?

– У него душа глаже. Почти ребёнок. Злым и жадным богатство на вред пойдёт.

– А-аа, вон в чём дело, – чуть громче шелеста листьев сказал я, но на мой голос из барских сломленных конюшен залаяла бродячая собака. А может, то была гипсовая статуя, и стало ещё страшнее. Светлый дом следил за нами: с какой стороны бы не подходили – всюду смотрели его выколотые глаза. Он только случая ждал подходящего, чтобы спустить с цепи свою живодёрную псарню.

Полночи прошло, Серафим устал. – Руки мои, рученьки, надо отдохнуть. Всё, ребята, если копать – то в подвалах. Здесь, на виду, слуги могли заметить, прохожие крестьяне.

– Ладно отбрёхиваться, просто обленился до упаду. Всё бы тебе на облаках возлежать, – укорил ехидно Янко, а я вступился: – Походи сам как лу­натик, да руки слепо вытяни. Они и отсохнуть могут.

Серафим обиделся: не смотрел на нас – надул губы. Он старался из сил, а мы не поблагодарили. Чтоб себя доказать, опять схватил проклятые же­лезки и пошёл к чёрту. Да-да, на самые кулички: один, без провожатых – ужасный парнишка, никакого страха.

Остановился к утру на последнем дыхательном круге у дверей входных. Янка вывалил язык с устали, я шаркал сбитыми ногами, а Серафима теши­ла злость. – Ну что, гераклы – дальше пойдём, или здесь вас, дохлых, прикопать?

– Который час?

Глянул я на серое небо сначала, потом на блёстки утренней росы, стекающие по сапогам. – Пятый, – отвечаю.

И спать, спа-аать – в охмотья кошеной прошлогодней травы, в мышиную перепрелую пердынь. Я забрал у Серафима гадальные палки, выбросил, но Янка слова не сказал, будто не видел.

Мир просыпался – умываясь дождями, снегами, росами; мир запевал весёлую песню наступающего дня, а мы, ёжась от лёгкой прохлады, уже посапывали в свои сны под колыбельную музыку. Рыбачьим колокольцем дрожит хрустальный свежий воздух, качаясь на верёвах поселкового храма – в моём сне маленький Умка подыгрывал ему на барабане, собирая свой детсадовский отряд. К нему подбежал пятилетний горнист, вытер ладонью кисель с губ, и дунул в трубу общее построение: – Компот в рот, конфеты в карман, – выбивали дробь кленовые палочки. – Пописать, покакать, идём налегке, – горкотала труба.

============================================================

  Интересно - маленькие дети, уходя, так и остаются на небе с маленькими же неразумными душами? А взрослые души вспоминают ли полноту жизни – когда там, на небе?..

  Вот летит он, малыш: а вверху ад, рай, чистилище. Ему ведь ещё нечего обелять, не нахватал он репьёв по дороге. Только мелкий грешок подзапишет господь в его личную книжицу: что машинку у товарища отобрал - да и то, может, черканёт нехотя с большой чернильною кляксой, которая всё на судьбе замалюет.

  И с какого же года  отмеряются настоящие грехи? осознанная пакость. То ли с пяти лет, когда ткнул девчонку в глаз палкой, отнимая конфету с косолапым мишкой, а отнял зрение красоту счастье. Или в шестнадцать годков, подсобрав таких же подлых друзей, ограбил дом и избил вусмерть вояку пенсионера, который только раз в жизни, у гитлеровских фашистов встретил такую злобу. А может быть, отсчёт начинается со зрелости, когда тащишь глухую хромую мамашу в дом  престарелых, по дороге уговаривая со слащавой улыбочкой, что там для неё готовится райская жизнь и нужно всего лишь подписать сынуле подарочек на квартиру - от вожделенья дрожит рука; и хвост, у того кто таится сзади.

==================================================================

   Очень часто по утрам зрею молодую маму, которая везёт в детский садик двух малолетних шкетов. Один сидит в салазках, булькая носом на всех и на всё, а второй соня еле плетётся за руку, спотыкаясь об каждую ледышку. Она редко когда заругается на них, а так всё больше думает, мечтая вдаль. Может быть о том, что старший вырастет космонавтом и покажет ей красавицу Землю с огромной высоты - а то ведь она видела всего лишь крохотный краешек, где её  трудное счастье притулилось, где серая морока обуздала. Младший станет великим строителем, и проведя седую мать по вычурным анфиладам богатейших квартир, скажет:- выбирай любую.

  А пока она каждое утро просыпается в пять, чтоб успеть приготовить накраситься вымести; долго будит детишек - они всегда крепко спят, видят  добрые сны и встают тяжело - и мужа - хорошо если есть он, пьяница хмырь.

============================================================

  Главное в божьем создании - это его внутренняя состоятельность. Чтобы было чем глаза застить окружающим, а то ведь они могут и пальцем показать, стыдя: твоё, мол, духовное наполнение совсем недостойно той крупной формы, в которую тебя всевышний облёк. Вот взять хоть моих друзей, среди коих встречаются вполне вельможные и объёмистые персоны. Сразу видна стать и порода, так что знаменитые великосветские художники стоят в очереди на писание их придворных портретов. При золочёных рамах мои друзья ещё ярче сверкают своим дворянским полуцарственным обликом, сливки общества, элита отечества - а средь них я всегда буду первый как бог, высочайший, и недостижимость сего космического идеала предоставляет лишь возможность грезить о внутренннем наполнении моей беспримерной духовной сущности.

  Вы спрашиваете, кто я? Склонитесь. Я его величество гульфик на парадных рейтузах государя императора.

 

 

Рейтинг: 0 187 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Популярная проза за месяц
117
116
113
107
102
96
96
93
92
91
90
86
82
79
78
73
72
70
70
69
66
66
66
64
63
61
61
58
56
54