ГлавнаяПрозаМалые формыРассказы → простецкие рассказы

простецкие рассказы

11 мая 2013 - юрий сотников
article136043.jpg

        Простецкие рассказы из повестей и романов

 

Капитан Май и полковник Рафаиль ранним утром уехали в город. Это была та самая, обещанная инспектором мирная командировка. Вот только жаль, патронов они не прихватили  побольше. Потому что центральную больницу города захватили обезумевшие наркоманы. Так выглядела хроника бунта в утренних передачах:

  - фойе больницы остаются охранять двое убийц с автоматами; другие бегут наверх, по этажам.- Всем на пол!!- и посетители клиники улеглись на живот  пупками, штанами да юбками.- Сыночка мой!- завизжала баба, вторым брюхатая, и сползла на бок, чтоб паснёнка в утробе не раздавить, а старший её сынок кровь с себя вытирал, плача безголосо. Когда наземь падал, то разбил нос - но это ничего, лишь бы жив был.

   Наркоманы внизу спокойно переговариваются, а на этажах бой идёт с безоружными. Врачи да больные из кабинетов выскочили, но бежать некуда: с лестничных проходов прут душегубы, сами испуганные - карабины в руках их дрожат, и каждая шальная пуля  салютом орёт - свершилось! - Назад пути нет убийцам: они измываются над людьми предельно, до истощения сил и нервов. Поганенький хмыря, которому вчера синюшка вокзальная не дала, полез к молоденькой медсестре, сломав  прикладом череп храброму хирургу. Тому бы скальпель, а он в драку с голыми руками, и теперь выживет ли – неизвестно. А хмырь, не сумев сморчок свой  девке присунуть, дуло карабина  вопхнул ей в зад, и хохочет. Он садист, его слюна по подбородку течёт, трёхдневная щетина  не скрыла гнойных  прыщей от грязи суматошных ночлежек. В отравленных мозгах одержимые ангелы, в глазах его христосятся бесы.

   Одна старуха пришла со псом - видно, уже неходячая без поводыря. Как упала, тузика выронила; ну, зверь дурной, лаять на всех стал, а белобрысый молчаливый парень, который больше улыбался  и оружия при себе не держал, нож из ботинка вытянул. Пузо собаке взрезал, да пуще хохотал, разбрасывая кругом внутренности:- Эх, люди, раз живём!

   Потом с пятого этажа выбрасывают раздетого главврача - не отдал ключи от сейфов… Журналистов и телевизьёнщиков  к себе вызвали… ну это уже  детали.

   Оперативному  начальнику доложили. Стоял, сидел он, или маялся по кабинету - никаких планов в голове, потеряна надежда. Словно на его шее тыква мочёная - выпиленные глаза, а рот ей ножом скривили. С такими  ж ухмылками по коридорам  носятся подчинённые - что делать? - Заголять да бегать. Те, кто уже заголил, давно отрапортовали - больница окружена, войска в готовности - чинуши обелили себя спешно.

   Главный позвал  в тихий кабинет  своих  доверенных оперативников.- Предлагайте всё, что нельзя. Даже самые сумасбродные планы. И о морали забудьте на сегодня - вы бессовестные, нечеловечные, подлые. Никаких соплей; вместе с документами выньте сердца и сложите  в мой сейф.

   Когда запер он шкаф  железный, обернулся к ребятам, сказал:- Теперь вы нелюди.

   А Май да Рафаиль спокойно ещё всходили по длинной лестнице, осматривая высокое здание городской милиции. Они надели гражданские костюмы; узрев форму, тот пьяный и грязный оборванец, что трёт вшивую спину об дорожный столб, обязательно ляпнул бы им в лицо гадость. Ясно - желает  попасть из уличного холода в тёплый отстойник распределителя. Из  ботинков выглядывают пальцы  и шепчутся боязливо, обозревая окрестности. Жалости у Мая  почти не осталось: сгинул бы пропойца с глаз долой, раз не  детишка малый, не замощный старик. Тут дядьку Рафаиля схватила за рукав  цветастая многонарожавшая гадалка, и Май еле увёл сердобольного полковника из орущей толпы.

  Суета  по этажам и мышиная возня, шёпот по кабинетам - всё это было привычно. Наверное, опять  в милицию пожаловали столичные  лампасники с проверкой, для сведения цифири  своих ненужных бумаг. А за клетками и линейками разлинованных листов  томились заключённые, в припадках ярости и недоуменной  злобы грызя прутья тетрадных решёток.

   Спешка стала непохожей на генеральскую, когда от горотдела с воем умчались четыре машины, набитые людьми да оружием как консервные банки.

  - Что случилось, дежурный?

  - Я только сменился, и слышал лишь краем уха. Три   солдата первогодка  сбежали из части, убив караульного и прихватив автоматы, а потом вместе со знакомыми наркоманами  захватили больницу. Двух врачей уже выбросили из окон.

   Капитан Круглов взъерошил волосы:- Опять наркотики. Прямо мёртвая петля вокруг них. А в той петле трупы да деньги.

   Полковник Рафаиль остановил такси. Через десять минут они проскочили на красный светофор, на автоматные очереди. Водитель угнулся к рулю:- Дальше не поеду. Расплачивайтесь.

   По больничной площади, по заячьему полю разбойники устроили охоту. Они с окошек  подранивали взрослых, и беспризорные дети метались вокруг родителей, визжа, плача. Оперативники хотели укрыть их от сильного свинцового дождя, но сами опадали под ветром, чёрным ливнем  над головой. А одуревшие наркоманы смеялись, покручивая на кольцах гранаты, и хохотали в голос от каждого попадания по лоткам с капустой да огурцами, по людям. На подоконниках они расставили школьные ранцы с наклейками из мультфильмов, чтобы усмирить праведный гнев армейских пулемётов и сбить меткость  снайперов, занявших позиции на окрестных крышах. Больничные входы были заминированы, украшены гирляндами взрывчатки словно  к новоявленному сатанинскому празднику.

  Смех наркоманов стал гадким да истеричным. Проходит время, и прозревающие глаза отказываются верить в кошмар опийного угара: нет - в благом кайфе  они только летали, вожделели и умирали от счастья; их  окружали разноцветные шары, а не горячие синеватые гильзы; им в тело вливался тонкий запах женских благовоний, гаремный аромат, а не угольный смрад  пороха да крови - это изуверский фильм психопата, монстра, это чужая роль! и жизнь, и трупы!.. солдаты уже ненавидели заложников, себя, и просвета  не было во тьме исходящего прозрения.

   Убийцы выбросили из окна беременную бабу; расшвыряли её на асфальте – голую, красную, изнасилованную блажью воинских бездумных муштровок, ночных недосыпных тревог да маршбросков, похотью рукоблудия и банных дней.

   Её трёхлетнего оглоеда подхватил  полковник Рафаиль, отсушив руки, но добежал с рёвой-коровой  до непробиваемых  щитов оцепления. Два опера, схватившись, ловили под окном  взрослую запуганную девку; а у неё в кармане тихо лежала раздетая граната, синее жжёное железо с чернью шлакового прокала. Когда всех троих разорвало взрывом на куски, начальник оперативной милиции повёл на штурм своих мужиков, забыв о приказе ждать. Разбойников добивали на месте, не давая поднять руки.

  Взойдя на больничное крыльцо, дядька Рафаиль огляделся и заплакал:- разлетелись они по асфальту, по обочине, деды с внуками, с мамками дочери; лоскутами обвисли  густые, кровью склеенные кусты; а на них игрушки, куклы тряпичные, из материи заграничной; то не кажется, то не грезится, мёртвая площадь в небе чернеется - страшно ли, глупо ли, но и небо усеяно трупами.

  - Я знаю, как время обернуть назад,- успокаивал его Май,- меня старый дед научил. Нужно гнобыля поймать, на куски его растерзать, ведро воды, мясо туды, в ступе истолочь, через пытоки переволочь.

  ===================================================================

 

  - Куришь?- спрашиваю её очень твёрдым голосом, надеясь этим камнем если не глупую голову ей разбить, то хоть угрозой в сердце достучаться.

  Но она не смутилась:- Курю,- так буднично, серо, что понятно уже как давно зашла к ней в лёгкие пагуба табака. И я испугался: спросить, пьёшь ли - а вдруг да; по мужикам ли бегаешь - и неоднократно, на днях только слезла. Мигом разрушится вся моя химера из хрусталя, зазвенев не червоным  золотом, а фальшивыми грошами.

  - Любишь  меня?- Я выхрипел это голосом, объевшимся тараканов: и лишние, которым уже некуда было деваться от давящей тяжести, полезли от моих глаз, кыляя её зрачки своими длиннющими  усами.

  Она вытащила сигарету  из огня и вместе со ртом смяла её в пальцах. Рот то ли плакал, то ль смеялся кривясь.

  Только мне было не до жалости:- Ты  подумала о моей боли возле твоего гроба, когда ты умрёшь от рака? А потом ещё зарывать на кладбище и слушать пьяные поминальные песни, если доживу эти дни. И всё из-за твоего удовольствия пососать вонючую туберкулёзную палочку.- Я сорвался:-  Живёшь как последняя проблядь, лишь бы понежиться.

=================================================================

 

 

   Машины  на проезжей дороге - те ж люди.И так же спешат, обгоняют и толкают друг дружку, боясь не успеть.Вот чёрный большой вездеход, раскорячившись посеред всеми колёсами, несётся не глядя на прочих - а в кабине здоровый толстяк жмёт педаль как гашетку и злобно ругается, харкая сгустки соплей за окно. Следом за ним в иностранной блескучей машинке едет томная дамочка: они обе похожи духами, тенями и пудрой - и даж у болонки на заднем сиденье размалёваны губы помадой.Чтобы им не мешать, с главной трассы  к обочке свернул трандулет, сбивая о камни худые масластые ноги - за рулём боязливый мужик, мужичок, что как видно трудом своим кормится. А всех позади спокойно трындит мотоцикл - бродяга, пацан - и я знаю, куда он собрался: по полям и лесам, да по кладбищам; а в седле - бултых ножками - сидю я.

   Я нёсся на мотоцикле будто на лошади, вжавшись яйцами в луку седла. Жеребец мой попёрдывал отработанными газами, хоть нос затыкай: но я спешил и поэтому не раздражался, а то бы в другое время навалял ему по бокам стременами да шпорами.В зеркальце за мной уже давно ничего не было: только лысая плешь дороги и чёрное поле в синеватом мареве дыма. До трамплина сталось рукой  подать.

  И вот он показался - сломанный мост к небесам. Я слишком резво прибавил газку, в нетерпении поспешая, и мотор зачихал, сбился, разнёсся как  мерин, объевшийся бобовых стрючков. Сердце моё захолонуло - опять не успеваю до края - но всё же я выжал рукоять, надеясь взмыть кверху петардовой свечой. Последнее я услышал, что кто-то прохихикал: тихонько и сожалеюще.

================================================================

Как я провёл эти дни? Они меня провели. Лживо и ехидно, с искрен­ней радостью в глазах от неудач моих и ошибок. Было солнце со звёздными обещаниями. Были дожди, провисшие мокрой сеткой-авоськой с килограммом огурцов, грязной картошкой, да ещё зелени придаток.

Гороскопы дарили встречу – клялись былью и небылью на шпагах, крестах и полумесяцах, а я уже редко выходил из леса, ожидая у опушки как пёс привратный. Млеял от тёплого ветра и бродил по кустарникам в дни сломленного воздержания, когда не оставалось сил бороться, и лихорадочная похоть прыгала, воздев руки в развратной молитве: – хочу!

Сдавался я, стыдом деться некуда: моё распалённое семя разбросано по земле хожей, втоптано следами ботинок, ушло в почву засеянных полей вместе с небесным водосходом. И будет на твоём столе, любимая – осенью, в ковриге чёрного хлеба...

На ребят не обижаюсь – они мне только товарищи. Почти чужие. Съедает сердце тоска по малышу и Олёнке. Был бы телефон – позвонил; самолёты летают – возьму билет и улечу, покрывая любовью и страстью ненавистные километры, на которых за несколько дней выросли непроходимые леса и река-непроплыва течёт. Вчера спустил в затон надувную лодку, и крутя головой по сторонам, оттолкнулся от берега, чтоб уже назад не возвращаться, когда Олёнка меня с честью примет. Метров двадцать шаланда моя проплыла, но ржавая коряга проткнула ей горло, и кровь хлестать стала как из водопроводной трубы – я взялся с испугом рану перетяги­вать рубахой, но куда там – смертельно. Тогда я с лодки гоп, бросив печаль по утопшей, да поплыл вразмашку, мастеря на ходу новый стиль с прихлёбом, слезами и рычанием, но чьи-то браконьерские сети опутали ноги мне, утянули под воду – и стал я, умирая от удушья, раскидывать лапами мокрую землю, и разорвал её надвое как скибу апельсина. Всё же дополз по расщелине до другого берега, райского. Там люди в одних ку­пальниках от тепла ходят, яблочки жуют. Подумал я, что в чужую страну попал, потому спрашиваю: – Кто вы, да как сторона ваша называется? – А смазливая парочка влюблённых мне в ответ улыбается: – Мы праведники местные, в этом раю нам счастье заказано. Но попасть сюда можно только за хорошие дела, а ты воровски приполз. Уходи, не то стражу позовём. – И малый с поднятым кулаком сделал ко мне угрожающий шаг.

– Погоди! погодь чуть, – молю его, не в силах с колен подняться. – Мою Олёнку не знаете случайно? рыжая в веснушках.

– Лошадь, что ли? – схохмил злой мужик, и первый заржал над своей глупой шуткой, скаля белые зубы на смеющую подругу. – Уматывай отсюда, в аду свою тёлку ищи.

Я б загрыз его за такие слова, и глаза ему выдавил, да сердце моё доброе к хулиганам и грубиянству всякому, пока всерьёз не задели. Встал в струнку, как Серафим учил, причащая воздух и мысли возвышенные – oпёрся на радость эту костями, смуту в душе пересиливая – и воспарил.

– Малахольный!! – орут мне снизу чистые пардонные люди, а я в них грязью бросаюсь, что с реки налипла: – Пошли прочь!

В небе ужились самолёты, ракеты – даже бесы верхом на грехе летают: но у всех дела и заботы, спросить толком некого. Заорал я маленькому хвостатому притуху: – Помоги! – а он в ответ: – проси того, кому молишься.

– Господь всеявый, окаянный сатана, пришедший в мир наш прародителем и царём последним – выручи меня, мелкого труса, потерявшего со страху любовь! Замолись!!...

======================================================

================================================================

  Она обыкновенная кроткая девчонка осьмнадцати лет - может, и с мужиком ещё не была. Я так чувствую по её доверчивому взгляду, а он означает, что никто её не обижал, не обманывал. Товарищи, кто меня видел с ней, шепчут за пазуху мне, будто именно в таком тихом  омуте черти водятся. Нежничает - притворяется, втираясь в доверие – а после первого же дружеского  поцелуя в щёчку потянет в милицию - изнасиловал, мол. В квартиру впустил - присматривается к вещам - тайно делает слепки ключей - обворует, сказавшись убогой, а квартиру в огонь.

  Но я-то вижу поглубче, что нету в душе у ней грязи, и на теле поганых следов. А всё равно червь грызёт: такой длинный, как сквозь землю хвостом пропихнулся с далёкой зарубежной окраины. Она ищет для жизни верных друзей, я же от них метеором лечу. Раз дал мне господь личную свою орбиту, то и нечего подпускать к ней чужеродные планеты да спутники. Бывает, полюбишь - в притяженьи сольёшься, полетаешь лет пять вот так накоротке друг с дружкой. А потом бац - взрыв, апокалипсис для нас, двух безумствующих страстных планет, и для населяющих мелких народов.

  Я говорю  уже мудрым разумом  сорокалетнего мужика. Настолько умудрённым, что боюсь лишний раз подпустить  к себе даже близкую душу. А девка открыться кому-нибудь хочет, и я для неё становлюсь всё роднее - ох, дура.

==================================================================

 

   Сегодня она опять приходила ко мне.- Белая горячка?- Да нет. Девчонка эта неприкаянная. Ходит по городу, друзей себе ищет. Я не могу быть одна - говорит. Ей обязательно нужен хороший товарищ, чтоб выслушал, а то и советом помог. Конечно: в её двадцать лет всегда нужно быть на людях, познавая разные души и вообще мир - но она слишком добра ко всем, и кои прекрасны и которые во злобе; я бы даже назвал её блажной, хоть сам от неё отстал недалече по своему мягкосердию.

  Но оно у меня жестокое. Я такой отпор могу дать севшему на шею да погоняющему, что та плеть оставит глубокие язвы на его теле, которые не зарубцуются досмерти - что черви моего презрения век будут в них ползать, подъедая рваную плоть и гниющую душу.

 

 

© Copyright: юрий сотников, 2013

Регистрационный номер №0136043

от 11 мая 2013

[Скрыть] Регистрационный номер 0136043 выдан для произведения:

        Простецкие рассказы из повестей и романов

 

Капитан Май и полковник Рафаиль ранним утром уехали в город. Это была та самая, обещанная инспектором мирная командировка. Вот только жаль, патронов они не прихватили  побольше. Потому что центральную больницу города захватили обезумевшие наркоманы. Так выглядела хроника бунта в утренних передачах:

  - фойе больницы остаются охранять двое убийц с автоматами; другие бегут наверх, по этажам.- Всем на пол!!- и посетители клиники улеглись на живот  пупками, штанами да юбками.- Сыночка мой!- завизжала баба, вторым брюхатая, и сползла на бок, чтоб паснёнка в утробе не раздавить, а старший её сынок кровь с себя вытирал, плача безголосо. Когда наземь падал, то разбил нос - но это ничего, лишь бы жив был.

   Наркоманы внизу спокойно переговариваются, а на этажах бой идёт с безоружными. Врачи да больные из кабинетов выскочили, но бежать некуда: с лестничных проходов прут душегубы, сами испуганные - карабины в руках их дрожат, и каждая шальная пуля  салютом орёт - свершилось! - Назад пути нет убийцам: они измываются над людьми предельно, до истощения сил и нервов. Поганенький хмыря, которому вчера синюшка вокзальная не дала, полез к молоденькой медсестре, сломав  прикладом череп храброму хирургу. Тому бы скальпель, а он в драку с голыми руками, и теперь выживет ли – неизвестно. А хмырь, не сумев сморчок свой  девке присунуть, дуло карабина  вопхнул ей в зад, и хохочет. Он садист, его слюна по подбородку течёт, трёхдневная щетина  не скрыла гнойных  прыщей от грязи суматошных ночлежек. В отравленных мозгах одержимые ангелы, в глазах его христосятся бесы.

   Одна старуха пришла со псом - видно, уже неходячая без поводыря. Как упала, тузика выронила; ну, зверь дурной, лаять на всех стал, а белобрысый молчаливый парень, который больше улыбался  и оружия при себе не держал, нож из ботинка вытянул. Пузо собаке взрезал, да пуще хохотал, разбрасывая кругом внутренности:- Эх, люди, раз живём!

   Потом с пятого этажа выбрасывают раздетого главврача - не отдал ключи от сейфов… Журналистов и телевизьёнщиков  к себе вызвали… ну это уже  детали.

   Оперативному  начальнику доложили. Стоял, сидел он, или маялся по кабинету - никаких планов в голове, потеряна надежда. Словно на его шее тыква мочёная - выпиленные глаза, а рот ей ножом скривили. С такими  ж ухмылками по коридорам  носятся подчинённые - что делать? - Заголять да бегать. Те, кто уже заголил, давно отрапортовали - больница окружена, войска в готовности - чинуши обелили себя спешно.

   Главный позвал  в тихий кабинет  своих  доверенных оперативников.- Предлагайте всё, что нельзя. Даже самые сумасбродные планы. И о морали забудьте на сегодня - вы бессовестные, нечеловечные, подлые. Никаких соплей; вместе с документами выньте сердца и сложите  в мой сейф.

   Когда запер он шкаф  железный, обернулся к ребятам, сказал:- Теперь вы нелюди.

   А Май да Рафаиль спокойно ещё всходили по длинной лестнице, осматривая высокое здание городской милиции. Они надели гражданские костюмы; узрев форму, тот пьяный и грязный оборванец, что трёт вшивую спину об дорожный столб, обязательно ляпнул бы им в лицо гадость. Ясно - желает  попасть из уличного холода в тёплый отстойник распределителя. Из  ботинков выглядывают пальцы  и шепчутся боязливо, обозревая окрестности. Жалости у Мая  почти не осталось: сгинул бы пропойца с глаз долой, раз не  детишка малый, не замощный старик. Тут дядьку Рафаиля схватила за рукав  цветастая многонарожавшая гадалка, и Май еле увёл сердобольного полковника из орущей толпы.

  Суета  по этажам и мышиная возня, шёпот по кабинетам - всё это было привычно. Наверное, опять  в милицию пожаловали столичные  лампасники с проверкой, для сведения цифири  своих ненужных бумаг. А за клетками и линейками разлинованных листов  томились заключённые, в припадках ярости и недоуменной  злобы грызя прутья тетрадных решёток.

   Спешка стала непохожей на генеральскую, когда от горотдела с воем умчались четыре машины, набитые людьми да оружием как консервные банки.

  - Что случилось, дежурный?

  - Я только сменился, и слышал лишь краем уха. Три   солдата первогодка  сбежали из части, убив караульного и прихватив автоматы, а потом вместе со знакомыми наркоманами  захватили больницу. Двух врачей уже выбросили из окон.

   Капитан Круглов взъерошил волосы:- Опять наркотики. Прямо мёртвая петля вокруг них. А в той петле трупы да деньги.

   Полковник Рафаиль остановил такси. Через десять минут они проскочили на красный светофор, на автоматные очереди. Водитель угнулся к рулю:- Дальше не поеду. Расплачивайтесь.

   По больничной площади, по заячьему полю разбойники устроили охоту. Они с окошек  подранивали взрослых, и беспризорные дети метались вокруг родителей, визжа, плача. Оперативники хотели укрыть их от сильного свинцового дождя, но сами опадали под ветром, чёрным ливнем  над головой. А одуревшие наркоманы смеялись, покручивая на кольцах гранаты, и хохотали в голос от каждого попадания по лоткам с капустой да огурцами, по людям. На подоконниках они расставили школьные ранцы с наклейками из мультфильмов, чтобы усмирить праведный гнев армейских пулемётов и сбить меткость  снайперов, занявших позиции на окрестных крышах. Больничные входы были заминированы, украшены гирляндами взрывчатки словно  к новоявленному сатанинскому празднику.

  Смех наркоманов стал гадким да истеричным. Проходит время, и прозревающие глаза отказываются верить в кошмар опийного угара: нет - в благом кайфе  они только летали, вожделели и умирали от счастья; их  окружали разноцветные шары, а не горячие синеватые гильзы; им в тело вливался тонкий запах женских благовоний, гаремный аромат, а не угольный смрад  пороха да крови - это изуверский фильм психопата, монстра, это чужая роль! и жизнь, и трупы!.. солдаты уже ненавидели заложников, себя, и просвета  не было во тьме исходящего прозрения.

   Убийцы выбросили из окна беременную бабу; расшвыряли её на асфальте – голую, красную, изнасилованную блажью воинских бездумных муштровок, ночных недосыпных тревог да маршбросков, похотью рукоблудия и банных дней.

   Её трёхлетнего оглоеда подхватил  полковник Рафаиль, отсушив руки, но добежал с рёвой-коровой  до непробиваемых  щитов оцепления. Два опера, схватившись, ловили под окном  взрослую запуганную девку; а у неё в кармане тихо лежала раздетая граната, синее жжёное железо с чернью шлакового прокала. Когда всех троих разорвало взрывом на куски, начальник оперативной милиции повёл на штурм своих мужиков, забыв о приказе ждать. Разбойников добивали на месте, не давая поднять руки.

  Взойдя на больничное крыльцо, дядька Рафаиль огляделся и заплакал:- разлетелись они по асфальту, по обочине, деды с внуками, с мамками дочери; лоскутами обвисли  густые, кровью склеенные кусты; а на них игрушки, куклы тряпичные, из материи заграничной; то не кажется, то не грезится, мёртвая площадь в небе чернеется - страшно ли, глупо ли, но и небо усеяно трупами.

  - Я знаю, как время обернуть назад,- успокаивал его Май,- меня старый дед научил. Нужно гнобыля поймать, на куски его растерзать, ведро воды, мясо туды, в ступе истолочь, через пытоки переволочь.

  ===================================================================

 

  - Куришь?- спрашиваю её очень твёрдым голосом, надеясь этим камнем если не глупую голову ей разбить, то хоть угрозой в сердце достучаться.

  Но она не смутилась:- Курю,- так буднично, серо, что понятно уже как давно зашла к ней в лёгкие пагуба табака. И я испугался: спросить, пьёшь ли - а вдруг да; по мужикам ли бегаешь - и неоднократно, на днях только слезла. Мигом разрушится вся моя химера из хрусталя, зазвенев не червоным  золотом, а фальшивыми грошами.

  - Любишь  меня?- Я выхрипел это голосом, объевшимся тараканов: и лишние, которым уже некуда было деваться от давящей тяжести, полезли от моих глаз, кыляя её зрачки своими длиннющими  усами.

  Она вытащила сигарету  из огня и вместе со ртом смяла её в пальцах. Рот то ли плакал, то ль смеялся кривясь.

  Только мне было не до жалости:- Ты  подумала о моей боли возле твоего гроба, когда ты умрёшь от рака? А потом ещё зарывать на кладбище и слушать пьяные поминальные песни, если доживу эти дни. И всё из-за твоего удовольствия пососать вонючую туберкулёзную палочку.- Я сорвался:-  Живёшь как последняя проблядь, лишь бы понежиться.

=================================================================

 

 

   Машины  на проезжей дороге - те ж люди.И так же спешат, обгоняют и толкают друг дружку, боясь не успеть.Вот чёрный большой вездеход, раскорячившись посеред всеми колёсами, несётся не глядя на прочих - а в кабине здоровый толстяк жмёт педаль как гашетку и злобно ругается, харкая сгустки соплей за окно. Следом за ним в иностранной блескучей машинке едет томная дамочка: они обе похожи духами, тенями и пудрой - и даж у болонки на заднем сиденье размалёваны губы помадой.Чтобы им не мешать, с главной трассы  к обочке свернул трандулет, сбивая о камни худые масластые ноги - за рулём боязливый мужик, мужичок, что как видно трудом своим кормится. А всех позади спокойно трындит мотоцикл - бродяга, пацан - и я знаю, куда он собрался: по полям и лесам, да по кладбищам; а в седле - бултых ножками - сидю я.

   Я нёсся на мотоцикле будто на лошади, вжавшись яйцами в луку седла. Жеребец мой попёрдывал отработанными газами, хоть нос затыкай: но я спешил и поэтому не раздражался, а то бы в другое время навалял ему по бокам стременами да шпорами.В зеркальце за мной уже давно ничего не было: только лысая плешь дороги и чёрное поле в синеватом мареве дыма. До трамплина сталось рукой  подать.

  И вот он показался - сломанный мост к небесам. Я слишком резво прибавил газку, в нетерпении поспешая, и мотор зачихал, сбился, разнёсся как  мерин, объевшийся бобовых стрючков. Сердце моё захолонуло - опять не успеваю до края - но всё же я выжал рукоять, надеясь взмыть кверху петардовой свечой. Последнее я услышал, что кто-то прохихикал: тихонько и сожалеюще.

================================================================

Как я провёл эти дни? Они меня провели. Лживо и ехидно, с искрен­ней радостью в глазах от неудач моих и ошибок. Было солнце со звёздными обещаниями. Были дожди, провисшие мокрой сеткой-авоськой с килограммом огурцов, грязной картошкой, да ещё зелени придаток.

Гороскопы дарили встречу – клялись былью и небылью на шпагах, крестах и полумесяцах, а я уже редко выходил из леса, ожидая у опушки как пёс привратный. Млеял от тёплого ветра и бродил по кустарникам в дни сломленного воздержания, когда не оставалось сил бороться, и лихорадочная похоть прыгала, воздев руки в развратной молитве: – хочу!

Сдавался я, стыдом деться некуда: моё распалённое семя разбросано по земле хожей, втоптано следами ботинок, ушло в почву засеянных полей вместе с небесным водосходом. И будет на твоём столе, любимая – осенью, в ковриге чёрного хлеба...

На ребят не обижаюсь – они мне только товарищи. Почти чужие. Съедает сердце тоска по малышу и Олёнке. Был бы телефон – позвонил; самолёты летают – возьму билет и улечу, покрывая любовью и страстью ненавистные километры, на которых за несколько дней выросли непроходимые леса и река-непроплыва течёт. Вчера спустил в затон надувную лодку, и крутя головой по сторонам, оттолкнулся от берега, чтоб уже назад не возвращаться, когда Олёнка меня с честью примет. Метров двадцать шаланда моя проплыла, но ржавая коряга проткнула ей горло, и кровь хлестать стала как из водопроводной трубы – я взялся с испугом рану перетяги­вать рубахой, но куда там – смертельно. Тогда я с лодки гоп, бросив печаль по утопшей, да поплыл вразмашку, мастеря на ходу новый стиль с прихлёбом, слезами и рычанием, но чьи-то браконьерские сети опутали ноги мне, утянули под воду – и стал я, умирая от удушья, раскидывать лапами мокрую землю, и разорвал её надвое как скибу апельсина. Всё же дополз по расщелине до другого берега, райского. Там люди в одних ку­пальниках от тепла ходят, яблочки жуют. Подумал я, что в чужую страну попал, потому спрашиваю: – Кто вы, да как сторона ваша называется? – А смазливая парочка влюблённых мне в ответ улыбается: – Мы праведники местные, в этом раю нам счастье заказано. Но попасть сюда можно только за хорошие дела, а ты воровски приполз. Уходи, не то стражу позовём. – И малый с поднятым кулаком сделал ко мне угрожающий шаг.

– Погоди! погодь чуть, – молю его, не в силах с колен подняться. – Мою Олёнку не знаете случайно? рыжая в веснушках.

– Лошадь, что ли? – схохмил злой мужик, и первый заржал над своей глупой шуткой, скаля белые зубы на смеющую подругу. – Уматывай отсюда, в аду свою тёлку ищи.

Я б загрыз его за такие слова, и глаза ему выдавил, да сердце моё доброе к хулиганам и грубиянству всякому, пока всерьёз не задели. Встал в струнку, как Серафим учил, причащая воздух и мысли возвышенные – oпёрся на радость эту костями, смуту в душе пересиливая – и воспарил.

– Малахольный!! – орут мне снизу чистые пардонные люди, а я в них грязью бросаюсь, что с реки налипла: – Пошли прочь!

В небе ужились самолёты, ракеты – даже бесы верхом на грехе летают: но у всех дела и заботы, спросить толком некого. Заорал я маленькому хвостатому притуху: – Помоги! – а он в ответ: – проси того, кому молишься.

– Господь всеявый, окаянный сатана, пришедший в мир наш прародителем и царём последним – выручи меня, мелкого труса, потерявшего со страху любовь! Замолись!!...

======================================================

================================================================

  Она обыкновенная кроткая девчонка осьмнадцати лет - может, и с мужиком ещё не была. Я так чувствую по её доверчивому взгляду, а он означает, что никто её не обижал, не обманывал. Товарищи, кто меня видел с ней, шепчут за пазуху мне, будто именно в таком тихом  омуте черти водятся. Нежничает - притворяется, втираясь в доверие – а после первого же дружеского  поцелуя в щёчку потянет в милицию - изнасиловал, мол. В квартиру впустил - присматривается к вещам - тайно делает слепки ключей - обворует, сказавшись убогой, а квартиру в огонь.

  Но я-то вижу поглубче, что нету в душе у ней грязи, и на теле поганых следов. А всё равно червь грызёт: такой длинный, как сквозь землю хвостом пропихнулся с далёкой зарубежной окраины. Она ищет для жизни верных друзей, я же от них метеором лечу. Раз дал мне господь личную свою орбиту, то и нечего подпускать к ней чужеродные планеты да спутники. Бывает, полюбишь - в притяженьи сольёшься, полетаешь лет пять вот так накоротке друг с дружкой. А потом бац - взрыв, апокалипсис для нас, двух безумствующих страстных планет, и для населяющих мелких народов.

  Я говорю  уже мудрым разумом  сорокалетнего мужика. Настолько умудрённым, что боюсь лишний раз подпустить  к себе даже близкую душу. А девка открыться кому-нибудь хочет, и я для неё становлюсь всё роднее - ох, дура.

==================================================================

 

   Сегодня она опять приходила ко мне.- Белая горячка?- Да нет. Девчонка эта неприкаянная. Ходит по городу, друзей себе ищет. Я не могу быть одна - говорит. Ей обязательно нужен хороший товарищ, чтоб выслушал, а то и советом помог. Конечно: в её двадцать лет всегда нужно быть на людях, познавая разные души и вообще мир - но она слишком добра ко всем, и кои прекрасны и которые во злобе; я бы даже назвал её блажной, хоть сам от неё отстал недалече по своему мягкосердию.

  Но оно у меня жестокое. Я такой отпор могу дать севшему на шею да погоняющему, что та плеть оставит глубокие язвы на его теле, которые не зарубцуются досмерти - что черви моего презрения век будут в них ползать, подъедая рваную плоть и гниющую душу.

 

 

Рейтинг: +3 170 просмотров
Комментарии (3)
Юрий Ишутин ( Нитуши) # 11 мая 2013 в 15:11 0
Посидел,прикинул и не знаю даже,что написать...)Но как-то притянуло это всё...Удачи!
Вовка Р # 14 мая 2013 в 00:17 0
Красиво написано. Перечитал. Спасибо за удовольствие.
юрий сотников # 14 мая 2013 в 15:48 0
Спасибо за отзывы. Буду стараться ещё
Популярная проза за месяц
147
126
123
102
99
99
99
94
93
91
91
90
89
НАРЦИСС... 30 мая 2017 (Анна Гирик)
85
82
81
81
80
80
79
78
77
77
76
76
75
73
73
72
64