ГлавнаяПрозаМалые формыРассказы → Служи, где хочешь

Служи, где хочешь

25 сентября 2012 - Александр Шипицын
article79339.jpg
 
 
            Мы с другом после выпуска из училища на Краснознаменный Тихоокеанский флот на две недели раньше срока прибыли. Чтобы раньше других лучшие места занять. О Тихоокеанском флоте, далее будем его ТОФ называть, а то букв тут много вспоминать приходится, мы только и знали, что он в соленой воде плавает, и вода эта где-то далеко за Байкалом плещется.
            Чтобы полнее получить представление о масштабах и размерах нашей необъятной Родины, мы решили в первый раз туда на поезде прокатиться. Вот и катились 8 суток. Сутки до Москвы и неделю от Москвы до Владивостока на «Красной стреле».
            Нас еще в училище предупредили: Родине не изменять, с иностранцами в контакты не вступать и на всех дающих не запрыгивать. Это только сотрудникам КГБ можно, они идеологически подготовлены к этому, а мы же только физически.   И надо же, мы из Кишинева в Москву на поезде «София–Москва» отчалили. Переполненном идеологически и сексуально противоположным элементом. Меня еще невеста на вокзале провожала. Это она и ее мама так думали, что невеста. И я верность ей хранил до самого обеда. Только в окно смотрел, а офигенных болгарок и не замечал вовсе.
Верность верностью, но и кушать хочется.
            На обед в вагон-ресторан пошли. К нам тут же за стол две ладненькие румыночки сели. Вроде помочь просят с заказом. Обалдеть, одна пониже, черненькая, другая шатенка, глазки черные, зрачков не видно, и блестят так, что по стенам блики бегают. Примерно нашего возраста. Мест в ресторане было полно, но сели они за наш стол. Они по одну сторону стола, мы по другую. Как две высокие договаривающиеся стороны. Они дразниться начали, по-румынски. Не подумали, что молодой морской офицер по-молдавски кумекать может. Откуда им знать, что этот маринарь вМолдавии вырос? Одна, черненькая и пониже, будто в окно вагонное глядит и другой что-то объясняет:
- Мэй, Аурика! Вот бы от такого русского родить!
И на Виктора уголком глаза показывает.
 Я Витьке, не глядя в их сторону, перевожу:
            - Вон та, что потемнее, хочет от русского родить. Тебя в виду имеет. Ты как, не возражаешь?
            - Нет, конечно. Фигурка – класс! Давай пару бутылочек вина возьмем. А как вторая к зачатию относится?
            - А кто ее спрашивать будет? Уговорим.
- Ты что, так хорошо румынским владеешь, что и уломать сможешь?
- А тут чем меньше говоришь, тем лучше тебя понимают. А вино зачем брать? У нас в купе канистра «крепляка» стоит.
            - Да хоть одну, для затравки и знакомства.
            Заказали. Официантка приносит бутылку «Пино» молдавского производства. Мы девушкам жестами, мол, как вы? Я – Александр, он – Виктор. Они поняли. Черненькую Марианна зовут, а ту, что выше и светлее, я уже говорил, Аурика. Я решил свое знание молдавского языка приберечь на потом. Девушки хихикают. Аурика подруге говорит, что она так и знала, и парни нас, вот увидишь, поимеют. Так грубовато высказала, как румынские лошадники про жеребцов и кобыл говорят. Протестов со стороны Марианны не поступило. И мне показалось, что и Аурика это не в негативе говорит. А Витек уже наливает.
            За соседним столиком два югослава, тоже «Пино» заказывают и во все горло хохочут. Официантка приносит им бутылку «Пино», а они ей:
            - Нэт, дэвушка ты нам «пИна» дай! - и заливаются от смеха.
            Я на них с интересом поглядел. Официантка стоит вся красная, ничего понять не может. В руках бутылка «Пино». А югославы хохочут и «пИна» требуют. Что-то официантке не понравилось, она развернулась и ушла к себе. Один югослав мне подмигнул и на русском с легким акцентом объясняет,
            - «ПИна» по-нашему – это то, что только у женщины есть. Ха-ха-ха!
            За обедом с девицами жестами разговаривали. И мычали в основном. Хотя все, что они говорили, я понимал. Но виду не подавал. А их и понять не тяжело. По совместному согласию черненькая Марианна к Виктору пересела, а я к Аурике-шатенке сел, чтобы легче на ощупь, если что неясно будет, разговаривать. Короче, определились.
 Девчонки в Москву повеселиться ехали. Это мы из нескольких английских и русских слов, что девчонки знали, поняли. А тут приключения уже в дороге начались. Вот удивительно (это я только сейчас понял) – взрослые люди, понимают, что друг от друга надо, но пока пару виражей не заложишь, не состоится. А в молодости и двух слов друг дружке не сказали, а уже, гляди, целуются или пуще того, уже кто и под юбку полез, не встречая ни малейшего сопротивления. 
            После обеда, а мы за всех четверых заплатили, девушек жестами в свое купе позвали. Аурика на Марианну понимающе глянула, а та в ладошку прыснула, но идут. Гляжу, в тамбурах мой товарищ изо всех сил пролетарский интернационализм поддерживает. То есть вокруг спины Марианну обнял и всю ее правую грудь обхватил и не отпускает, даже когда опасность оступиться минует. И она не прочь, только смеется вызывающе. У меня девица повыше и стройнее будет, но я все еще со своей кишиневской невестой борюсь. А уже третий тамбур проходим. Тут поезд из стороны в сторону закидало. И так удачно. Аурика обеими пушками в меня уперлась. Мне и деваться некуда. Так и впился в ее губы. Она, мстительная оказалась, в мои. Стоим, присосавшись, как аквариумные сомики, и не знаем, что дальше делать.
            Мне одного прикосновения хватило. Грудь у нее высокая, твердая, упругая. А она когда на меня привалилась, постаралась, чтобы я и всю прелесть ее бедер ощутил. Дальше я уже полусогнутый шел. Брюки на нас черные, форменные, прямого кроя, но места в них мало. Все опасался я, что со стороны видно будет. Даже черный мундир с золотыми погонами не спасет. Мне все казалось, что все мое состояние видят. Собственно, так оно и было. За спиной слышу:
            – Гляди, лейтенанты уже румынок сняли. Молодцы, не теряются!
            Заходим к себе в купе, а наши попутчики, с которыми мы купе делили, говорят:
            – Мы пойдем в вагон-ресторан, пообедаем. Вас ждали. Мы потом в другой вагон к дяде пойдем. Мы на похороны едем (только сейчас разглядел венок на верхней полке). После обеда к дяде пойдем, поддержим его. Так что мы не скоро. Вы тут присмотрите, если что.
            Мир праху того, кого дядя хоронить ехал. И от покойников польза бывает. Эти двое еще и дверь не закрыли, а мстительная Аурика опять за мои губы принялась. Понравилось, видно. Да и чего не понравиться? Метр восемьдесят два. Чистенький, трезвый, в меру накачанный. Одеколоном «Красная Москва» пахнет. Здоровый насквозь. Одет – с иголочки, ботинки сияют, а погоны золотом горят. Краем глаза вижу, Витек Марианну и вовсе на полку завалил. И одеждой так шуршат, что и глухому все ясно станет. У меня ума хватило дверь на защелку прикрыть и свет выключить.
            В ноябре дни короткие, а вечера длинные. А этот вечер, как минута, пролетел. Международный контакт установили глубокий и прочный, вопреки всем указаниям и запретам КГБ. Отдышались. Мундиры с пола подняли, на «плечиках» развесили, и в синие спортивные костюмы переоделись. Стали друг другу, в помощь мычанию, на бумажках писать-рисовать, чтобы понятнее было. Я Аурику на румынско-лошадном спросил, понравилось ли ей и не хочет ли она еще? Она давай меня в спину кулачками лупить, только не больно, царапалась она больнее. Мне следов от ее маникюра надолго хватило. Но я ей объяснил, что кроме ругательств ничего не помню. Ну и что взаимоотношений полов касается по-румынски знаю. Она не поверила, но обмякла и опять за мои губы взялась. Пришлось снова свет гасить.
            Вижу, это никогда не кончится. Я пирог с кроликом, что мать на дорогу дала, достал и канистру с лидией-крепляком вытащил. Это вино такое – «Лидия» называется, крепленое, непривычному человеку двух стаканов хватит, что бы весь вечер веселым ходить. Чтобы у девушек новых приступов мстительности не возникло, дверь в купе открытой оставил. Минут через пять два парня заглядывают. Одного мы в вагоне-ресторане видели. Югослав, но не тот что «пИна» просил, а другой, он через столик от нас сидел. А второй молодой румын, лет восемнадцать, Петером зовут. И уже обер-кельнером в ресторане работает, в Плоешти.
            Югослав представился:
            – Младший лейтенант Югославской Народной Армии Немихов Делча. Могу вам подчиниться.
            – Очень приятно, – ответил я, пожимая ему руку, - Я – Александр, а он Виктор. А эти девушки – Марианна и Аурика.
            – Мы их знаем. Еще в Бухаресте познакомились. Могу вам подчиниться, – повторил он, поглядывая на стаканы с «Лидией», что мы на стол поставили.
            – А зачем ты должен подчиняться?
            – Вы лейтенанты Советской Армии, а я младший лейтенант. Могу подчиниться.
            – Да ладно, чего там подчиняться. Присаживайтесь. И ты, Петер.
            Я сходил к проводнице и принес еще два стакана. Часа через два канистра была пуста, пирог с кроликом съеден. Армии побратались. Младший лейтенант ушел. А Петер остался, так как оказалось, что Марианна его сестра. Удивительно, но Петеру хватило тех двух стаканов, о которых я говорил. Он размахивал руками и рассказывал, как он много зарабатывает. Марианна сначала одергивала его, а потом махнула рукой.
            Куда-то запропастилась Аурика. Я предложил Петеру сопроводить меня в туалет. Оказывается, ему тоже уже давно надо. Туалет был занят. Мы решили покурить и подождать в тамбуре. Выходная вагонная дверь оказалась не запертой. Я открыл ее и, крепко ухватившись за поручень, оправился в летящую мимо нас темень. Петер повозился с замком голубых джинсов, но махнул рукой и ко мне не присоединился. Когда длинная и мощная струя моего естества иссякла, я закрыл дверь и поволок обер-кельнера в купе.
            Виктор все еще обнимал Марианну. На лежащих, на столе бумажках были написаны адреса. Как они поняли друг друга, я не знаю? Латинскими буквами на одной бумажке был написан адрес Марианны в Плоешти. Виктор написал такой адрес, что письмо Ваньки Жукова было образцом точности и информативности по сравнению с ним. Мы сидели друг напротив друга, и я заметил, что Марианна делает Петеру большие глаза. Я проследил направление ее взгляда и увидел, что джинсы Петера похожи на клоунские штаны. Внутренняя часть их была существенно темнее наружной. Очевидно, он, устав бороться с молнией, махнул рукой и сделал свое дело прямо в штаны.
            Настроение у Марианны упало, и она уже не впивалась каждые пять минут Витьке в губы. Я сказал, что надо Аурику поискать, но Марианна сказала, что Аурика уже спит, так как она в этом поезде еще не спала от самого Бухареста – и предыдущую ночь с югославами веселилась. Мы поднялись и проводили румын до ближайшего тамбура. Там Виктор и Марианна последний раз поклялись друг другу в вечной любви и….расстались навсегда. Мы их даже в Москве на вокзале не видели. Да и некогда нам было: сели в такси и пулей на другой вокзал. «Красная стрела» только нас и ждала. Мы успели билеты закомпостировать и в поезд прыгнуть.
            Тут нам тоже повезло. Проводницами в нашем вагоне две симпатичные девушки работали. И мы им приглянулись. И настолько, что только один из нас в нашем законном купе ночевал, а второй в это время в служебном купе время с отдыхающей сменой проводил. Эта идиллия такой семейной была, что на третий день девушки наши рубашки постирали и погладили, а мы уже сачковать стали. И пятую ночь оба на своих местах провели. А тут еще три юные сибирячки что-то подозрительно часто через наш вагон бегать стали. Но с этими мы только болтали и время весело проводили, пока обе наши проводницы служебный долг исполняли.
            С каждым днем солнце заходило все раньше и раньше. Когда оно спряталось за горизонт в полпервого дня, мы поняли, что пора переводить часы. В Хабаровске наши попутчики вышли и на их место сели подполковник и дама лет сорока. Даму провожал муж, и она печально вздыхала, глядя на него в окно. Муж себе иллюзий не строил и глядел на жену глазами хомяка, у которого колхозники выкапывают его запасы на зиму. Когда хомячья фигура обобранного мужа растаяла на Хабаровском перроне, дама отчетливо сказала: «Свобода!».
Подполковник тут же затеял военный флирт, и нам пришлось предоставить ему поле боя, хотя дама очень уж недвусмысленно на Виктора поглядывала. Но мы убежали к сибирячкам и часа четыре не возвращались. Когда вернулись, дама выглядела вполне жизнью удовлетворенной, а подполковник все подмигивал нам заговорщицки. В знак благодарности он просветил нас относительно условий жизни и службы на Дальнем Востоке. Он хоть и не относился к морской авиации, многое о ней знал. Я уже не помню, что он рассказывал обо всех гарнизонах, но помню, что он нас предупреждал относительно Монгохто. Хуже гарнизона по условиям службы нет, кто туда попал – пропащий человек. У нас с Виктором в сознании отложилось только что-то мохнатое и грозное, наподобие паука, только гораздо страшнее.
            Во Владивостоке оказалось, что не мы одни такие умные, а есть еще и похитрее нас. Когда мы прибыли в штаб авиации ТОФ на Вторую речку, то первый, кого мы встретили на входе, был наш однокурсник, Саша Ромашка, прилетевший на самолете. Он уже все разведал и сказал нам, что лучше всего ехать в Советскую Гавань. Это, дескать, большой современный портовый город и девушек там полно, и товары японские по номиналу продают прямо на улицах. И климат там – курорт! Только не вздумайте, сказал он, выбрать Монгохто. Это на языке местного народа – орочей – означает Долина Смерти. И кто туда попадет – конченный человек. Оттуда пути назад нет. Еще ни один оттуда не вернулся. И еще он сказал, что встретил нашего однокурсника Октая. Он уже четыре дня здесь, но в штаб еще не ходил, так как познакомился с морячкой, у которой муж в плаванье и живет, в основном, у нее. Саша их, якобы возле обелиска встретил.
            Мы поблагодарили Сашу, сказали, что про Монгохто мы уже слышали, а Сов Гавань нам очень хвалили, высококультурное место и полуторный оклад там платят. Я еще заметил, что наше государство просто так полуторный оклад платить не будет. Но друзья зашикали на меня. Вон на Камчатке двойной оклад, а условия – лучше не придумаешь. Только туда всем подряд ходу нет. Камчатка только для тех, у кого лапа волосатая есть. А простому смертному туда не попасть.
            Так оно и вышло. Главный штурман авиации флота, не успели мы войти и доложить, предупредил нас, что в Елизово, на Камчатке, мест нет. А не хотим ли мы послужить для начала, скажем, в Монгохто? Мы дружно запротестовали. Главный штурман многозначительно посмотрел на своего зама, подполковника, скромно стоящего возле аэронавигационного глобуса метрового диаметра.
            – Ну, что ж, – повернулся тот к нам, – ребята, вижу, неплохие. Так и рвутся служить. Я думаю, можно предложить им наш полный список, пусть служат там, где им захочется. Мы при этом радостно переглянулись, а Витька даже ручки потер.
            – Да, – солидно и серьезно продолжил его речь главный штурман, – вот, выбирайте: Монгохто, Каменный Ручей, Аркан, Ландыши и ….и…ладно, так и быть, и Сов Гавань.
            При последнем слове мы дружно воскликнули:
            – Сов Гавань, Сов Гавань, мы хотим служить в Сов Гавани.
            – Что ж Сов Гавань, так Сов Гавань. У нас просто: кто первым приехал, тот и выбирает – служи, где хочешь. Как медалист. Ваших хлопцев почти пятьдесят человек на ТОФ распределили. Считайте, вы лучшие места забрали. А остальным придется служить, где прикажем. Андрей Степанович, проводи ребят в строевой отдел, пусть им там назначения выпишут. Ну-с, надежда штурманской службы Тихоокеанского флота, желаю вам удачи и службы до больших звезд.
            Когда мы с предписаниями на руках покидали штаб авиации, с нами вышел один подполковник. Я заметил, что «краб» на его шапке был приколот вверх ногами, вниз звездой и обратил его внимание на это обстоятельство:
            – Вот сволочи, – вместо благодарности воскликнул он, – все бы шутили! Ох, ребята, в веселую контору вы попали. Тут надо смотреть в оба.
            При этом мы внимательно осмотрели свои шапки. Но весь прикол заключался не в этом.
            Мы получили разрешение в комендатуре и поселились в гостинице. А весь второй день решили посвятить знакомству с Владивостоком и на третий вылететь в Сов Гавань. Поужинали мы в гостиничном буфете цыплятами странного цвета синевы с продрисью и не слишком чисто выбритыми..
            Утро началось с того, что я никак не мог вытащить Виктора из туалета. И в дальнейшем, при прогулке по городу, каждые полчаса у него появлялось страдальческое выражение, и он информировал:
            – Опять подкатывает, – и мы нарезали расширяющиеся круги в поисках ближайшего туалета. Цыплята подсобили, так что первое знакомство с Владивостоком ограничилось изучением общественных туалетов.
            На другой день мы вылетели в вожделенную Сов Гавань, в которую нам троим из всего выпуска так повезло устроиться. С этой удачей мы не преминули поздравлять себя в первом же кафе, как только у Виктора прекратились его «подкатывания».
И вот над уссурийской тайгой мы летим к месту службы, к месту, куда хотели бы попасть все наши товарищи, но попали только мы одни.
            Мы летели на север чуть больше двух часов и садились уже в полной темноте. С воздуха, да еще ночью Сов Гавань представилась нам огромной. Правда, огоньки горели маленькими, тусклыми кучками. Некоторые были собраны в четкие квадраты, как мы позже узнали – зоны и лагеря. Летящий рядом со мной мариман пояснил, указывая на эти жалкие кучки:
            - Сов Гавань по площади не уступает Москве, вот только разбросана, как Рио-де-Жанейро.
            Всю глубину его оценки я осознавал потом 12 лет, пока наконец понял, что такое Сов Гавань. За это время она, как амеба, оставаясь такой же бесформенной, разделилась на два района – Сов Гаванский и Ванинский, дважды горела и восстанавливалась. Где-то на периферии этой амебы располагалась авиационная дивизия, в которой нам предстояло служить.
            После посадки мы нашли в здании деревянного аэропорта помощника коменданта и показали свои предписания.
            – А, так это вы в Монгохто едете служить? Значит так, – начал он объяснять дальнейшую дорогу к нашему месту службы, а я пытался остановить его и сказать, что нам в Монгохто не надо, мы едем служить в Сов Гавань. Но он отмахнулся от меня буркнув, что это все одно и то же. Какой глупый капитан! Нам не надо в Монгохто, нам надо чтобы он объяснил, как добраться до части в/ч 90724, что расположена в Сов Гавани. А ни в какую Монгохту мы не хотим.
            Тогда капитан махнул рукой на наше недоумение и просто рассказал нам маршрут следования:
            – Садитесь на автобус, едете до «Заветов Ильича», там садитесь на другой автобус и едете до Ванино, в Ванино идете на вокзал и едете на поезде, если успеете, до станции Ландыши, там на коробку и вас довезут до Монгохто…
            – Нам не надо в Монгохто… и в Ландыши нам не надо.
            – Ну, хорошо-хорошо, в в/ч 90724, там спросите.
            В автобусе мы заговорили с хорошо поддатым и пыльным сверхсрочником. Он сказал, что иначе, чем через Ландыши, нам в свою часть не попасть. Я вспомнил, как сильно разбросанной выглядит Сов Гавань с воздуха, и успокоил Витю и Сашу:
            - Очевидно, береговая черта сильно изрезана, и наша часть просто находится с другой стороны Сов Гавани. Сверхсрочник хмыкнул, и больше участия в беседе с нами не принимал. Вскоре мы поняли, почему он такой пыльный. Наши щегольские черные шинели тоже стали покрываться пылью, обильно просачивающейся сквозь неплотно закрытые разбитые двери старого автобуса. Да и дорога оставляла желать лучшего. Кидало так, что на меня постоянно валилась пирамида наших чемоданов.
            Нам повезло, когда мы прибыли в «Заветы Ильича» автобус на Ванино стоял полупустой, а когда приехали в Ванино, поезд на Владивосток, что идет через Ландыши, еще стоял у перрона. Не понимая, зачем мы это делаем, мы все же купили билеты до Ландышей. Судя по разговорам у главного штурмана, между Сов Гаванью и Ландышами должно быть не менее одной тысячи километров, а тут два автобуса и поездом час десять минут ехать. Да еще все эту проклятую Монгохту вспоминают, а Сов Гавань обетованная все дальше и дальше, и непохоже, чтобы мы вокруг залива опять к ней возвращались. Хотя темно, и кто его знает. Поживем, увидим.
            Дожили мы до Ландышей. Проводник посоветовал нам поторапливаться, если мы хотим на коробку, что до Монгохто идет, попасть. Я вообще перестал что-либо понимать и вручил свою судьбу воле Божьей. На коробку садились так, как в 18-м году атаковали поезда. А с нами еще и гора чемоданов. Но, как это ни удивительно, – и успели, и втиснулись.
            Полчаса бешеной тряски, пять минут стоянки на КПП, где проверили наши предписания. Оказалось, все точно, мы едем туда, куда надо – в Монгохто.
            Мы смирились и, узнав, где находится оперативный дежурный, потащили к нему нашу гору чемоданов. Хорошо еще, что канистра и пироги с кроликами были забыты еще до Москвы.
            – Добро пожаловать в Монгохто, – приветствовал нас оперативный дежурный дивизии, выслушав наш доклад о прибытии.
            – Товарищ подполковник, скажите, пожалуйста, как так получилось? Мы не хотели в Монгохто служить, и нам пообещали, что мы будем служить в Сов Гавани, а тут получается, что мы попали в Монгохто?
            – Ребята, Монгохто расположено в Сов Гаванском районе, а ближайшая железнодорожная станция, это Ландыши. Во Владивостоке любят пошутить и всегда предлагают на выбор Сов Гавань, Ландыши и Монгохто.
 Я вспомнил перевернутый краб у подполковника в штабе авиации
            – Нам еще предложили какой-то Аркан и Каменный ручей. Может, надо было что-то из них выбрать?
            – Можно, – согласился оперативный дежурный. – Вы бы ничего не потеряли. Так как Каменный Ручей это название нашего гарнизона, стоящего у истоков Каменного Ручья.
            – А Аркан?
            – А Аркан – это позывной нашего аэродрома на первом канале.
 
            Я прослужил в страшной Монгохто двенадцать лет. И никогда не жалел, что попал в этот суровый и прекрасный край. Я не достиг больших звезд там, как сулил нам главный штурман авиации ТОФ. Но я нашел там свое счастье, которое и сейчас со мной. И которое тоже благословляет шутку главного штурмана. Если бы не он, мы бы не встретились, не родили бы дочь и не было бы у нас нашего внука – цели и смысла нашей жизни.
 
            Рассказ будет неполным, если я не упомяну, что через две недели после нашего прибытия в Монгохто, когда мы уже начали летать, мы встретили на Театральной улице, главной улице Монгохто, Октая. Он тащил на спине огромный тюк летного обмундирования. Мы обрадовались и начали стучать друг другу по плечу:
            - Октайчик, старина, ты как сюда попал? Мы уже две недели здесь. Уже летаем.
            - А я только вчера сюда приехал. Моряк к моей морячке из плаванья вернулся и она меня отпустила. В штабе немного поворчали, что я так поздно приехал. И в виде наказания направили служить сюда. Кроме вас, никто сюда ехать не захотел. А уж меня заставили. Да мне все равно, где служить.
            Мы с Виктором переглянулись и захохотали, а Октай с недоумением переводил взгляд с одного на другого.
 

 

© Copyright: Александр Шипицын, 2012

Регистрационный номер №0079339

от 25 сентября 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0079339 выдан для произведения:
 
 
            Мы с другом после выпуска из училища на Краснознаменный Тихоокеанский флот на две недели раньше срока прибыли. Чтобы раньше других лучшие места занять. О Тихоокеанском флоте, далее будем его ТОФ называть, а то букв тут много вспоминать приходится, мы только и знали, что он в соленой воде плавает, и вода эта где-то далеко за Байкалом плещется.
            Чтобы полнее получить представление о масштабах и размерах нашей необъятной Родины, мы решили в первый раз туда на поезде прокатиться. Вот и катились 8 суток. Сутки до Москвы и неделю от Москвы до Владивостока на «Красной стреле».
            Нас еще в училище предупредили: Родине не изменять, с иностранцами в контакты не вступать и на всех дающих не запрыгивать. Это только сотрудникам КГБ можно, они идеологически подготовлены к этому, а мы же только физически.   И надо же, мы из Кишинева в Москву на поезде «София–Москва» отчалили. Переполненном идеологически и сексуально противоположным элементом. Меня еще невеста на вокзале провожала. Это она и ее мама так думали, что невеста. И я верность ей хранил до самого обеда. Только в окно смотрел, а офигенных болгарок и не замечал вовсе.
Верность верностью, но и кушать хочется.
            На обед в вагон-ресторан пошли. К нам тут же за стол две ладненькие румыночки сели. Вроде помочь просят с заказом. Обалдеть, одна пониже, черненькая, другая шатенка, глазки черные, зрачков не видно, и блестят так, что по стенам блики бегают. Примерно нашего возраста. Мест в ресторане было полно, но сели они за наш стол. Они по одну сторону стола, мы по другую. Как две высокие договаривающиеся стороны. Они дразниться начали, по-румынски. Не подумали, что молодой морской офицер по-молдавски кумекать может. Откуда им знать, что этот маринарь вМолдавии вырос? Одна, черненькая и пониже, будто в окно вагонное глядит и другой что-то объясняет:
- Мэй, Аурика! Вот бы от такого русского родить!
И на Виктора уголком глаза показывает.
 Я Витьке, не глядя в их сторону, перевожу:
            - Вон та, что потемнее, хочет от русского родить. Тебя в виду имеет. Ты как, не возражаешь?
            - Нет, конечно. Фигурка – класс! Давай пару бутылочек вина возьмем. А как вторая к зачатию относится?
            - А кто ее спрашивать будет? Уговорим.
- Ты что, так хорошо румынским владеешь, что и уломать сможешь?
- А тут чем меньше говоришь, тем лучше тебя понимают. А вино зачем брать? У нас в купе канистра «крепляка» стоит.
            - Да хоть одну, для затравки и знакомства.
            Заказали. Официантка приносит бутылку «Пино» молдавского производства. Мы девушкам жестами, мол, как вы? Я – Александр, он – Виктор. Они поняли. Черненькую Марианна зовут, а ту, что выше и светлее, я уже говорил, Аурика. Я решил свое знание молдавского языка приберечь на потом. Девушки хихикают. Аурика подруге говорит, что она так и знала, и парни нас, вот увидишь, поимеют. Так грубовато высказала, как румынские лошадники про жеребцов и кобыл говорят. Протестов со стороны Марианны не поступило. И мне показалось, что и Аурика это не в негативе говорит. А Витек уже наливает.
            За соседним столиком два югослава, тоже «Пино» заказывают и во все горло хохочут. Официантка приносит им бутылку «Пино», а они ей:
            - Нэт, дэвушка ты нам «пИна» дай! - и заливаются от смеха.
            Я на них с интересом поглядел. Официантка стоит вся красная, ничего понять не может. В руках бутылка «Пино». А югославы хохочут и «пИна» требуют. Что-то официантке не понравилось, она развернулась и ушла к себе. Один югослав мне подмигнул и на русском с легким акцентом объясняет,
            - «ПИна» по-нашему – это то, что только у женщины есть. Ха-ха-ха!
            За обедом с девицами жестами разговаривали. И мычали в основном. Хотя все, что они говорили, я понимал. Но виду не подавал. А их и понять не тяжело. По совместному согласию черненькая Марианна к Виктору пересела, а я к Аурике-шатенке сел, чтобы легче на ощупь, если что неясно будет, разговаривать. Короче, определились.
 Девчонки в Москву повеселиться ехали. Это мы из нескольких английских и русских слов, что девчонки знали, поняли. А тут приключения уже в дороге начались. Вот удивительно (это я только сейчас понял) – взрослые люди, понимают, что друг от друга надо, но пока пару виражей не заложишь, не состоится. А в молодости и двух слов друг дружке не сказали, а уже, гляди, целуются или пуще того, уже кто и под юбку полез, не встречая ни малейшего сопротивления. 
            После обеда, а мы за всех четверых заплатили, девушек жестами в свое купе позвали. Аурика на Марианну понимающе глянула, а та в ладошку прыснула, но идут. Гляжу, в тамбурах мой товарищ изо всех сил пролетарский интернационализм поддерживает. То есть вокруг спины Марианну обнял и всю ее правую грудь обхватил и не отпускает, даже когда опасность оступиться минует. И она не прочь, только смеется вызывающе. У меня девица повыше и стройнее будет, но я все еще со своей кишиневской невестой борюсь. А уже третий тамбур проходим. Тут поезд из стороны в сторону закидало. И так удачно. Аурика обеими пушками в меня уперлась. Мне и деваться некуда. Так и впился в ее губы. Она, мстительная оказалась, в мои. Стоим, присосавшись, как аквариумные сомики, и не знаем, что дальше делать.
            Мне одного прикосновения хватило. Грудь у нее высокая, твердая, упругая. А она когда на меня привалилась, постаралась, чтобы я и всю прелесть ее бедер ощутил. Дальше я уже полусогнутый шел. Брюки на нас черные, форменные, прямого кроя, но места в них мало. Все опасался я, что со стороны видно будет. Даже черный мундир с золотыми погонами не спасет. Мне все казалось, что все мое состояние видят. Собственно, так оно и было. За спиной слышу:
            – Гляди, лейтенанты уже румынок сняли. Молодцы, не теряются!
            Заходим к себе в купе, а наши попутчики, с которыми мы купе делили, говорят:
            – Мы пойдем в вагон-ресторан, пообедаем. Вас ждали. Мы потом в другой вагон к дяде пойдем. Мы на похороны едем (только сейчас разглядел венок на верхней полке). После обеда к дяде пойдем, поддержим его. Так что мы не скоро. Вы тут присмотрите, если что.
            Мир праху того, кого дядя хоронить ехал. И от покойников польза бывает. Эти двое еще и дверь не закрыли, а мстительная Аурика опять за мои губы принялась. Понравилось, видно. Да и чего не понравиться? Метр восемьдесят два. Чистенький, трезвый, в меру накачанный. Одеколоном «Красная Москва» пахнет. Здоровый насквозь. Одет – с иголочки, ботинки сияют, а погоны золотом горят. Краем глаза вижу, Витек Марианну и вовсе на полку завалил. И одеждой так шуршат, что и глухому все ясно станет. У меня ума хватило дверь на защелку прикрыть и свет выключить.
            В ноябре дни короткие, а вечера длинные. А этот вечер, как минута, пролетел. Международный контакт установили глубокий и прочный, вопреки всем указаниям и запретам КГБ. Отдышались. Мундиры с пола подняли, на «плечиках» развесили, и в синие спортивные костюмы переоделись. Стали друг другу, в помощь мычанию, на бумажках писать-рисовать, чтобы понятнее было. Я Аурику на румынско-лошадном спросил, понравилось ли ей и не хочет ли она еще? Она давай меня в спину кулачками лупить, только не больно, царапалась она больнее. Мне следов от ее маникюра надолго хватило. Но я ей объяснил, что кроме ругательств ничего не помню. Ну и что взаимоотношений полов касается по-румынски знаю. Она не поверила, но обмякла и опять за мои губы взялась. Пришлось снова свет гасить.
            Вижу, это никогда не кончится. Я пирог с кроликом, что мать на дорогу дала, достал и канистру с лидией-крепляком вытащил. Это вино такое – «Лидия» называется, крепленое, непривычному человеку двух стаканов хватит, что бы весь вечер веселым ходить. Чтобы у девушек новых приступов мстительности не возникло, дверь в купе открытой оставил. Минут через пять два парня заглядывают. Одного мы в вагоне-ресторане видели. Югослав, но не тот что «пИна» просил, а другой, он через столик от нас сидел. А второй молодой румын, лет восемнадцать, Петером зовут. И уже обер-кельнером в ресторане работает, в Плоешти.
            Югослав представился:
            – Младший лейтенант Югославской Народной Армии Немихов Делча. Могу вам подчиниться.
            – Очень приятно, – ответил я, пожимая ему руку, - Я – Александр, а он Виктор. А эти девушки – Марианна и Аурика.
            – Мы их знаем. Еще в Бухаресте познакомились. Могу вам подчиниться, – повторил он, поглядывая на стаканы с «Лидией», что мы на стол поставили.
            – А зачем ты должен подчиняться?
            – Вы лейтенанты Советской Армии, а я младший лейтенант. Могу подчиниться.
            – Да ладно, чего там подчиняться. Присаживайтесь. И ты, Петер.
            Я сходил к проводнице и принес еще два стакана. Часа через два канистра была пуста, пирог с кроликом съеден. Армии побратались. Младший лейтенант ушел. А Петер остался, так как оказалось, что Марианна его сестра. Удивительно, но Петеру хватило тех двух стаканов, о которых я говорил. Он размахивал руками и рассказывал, как он много зарабатывает. Марианна сначала одергивала его, а потом махнула рукой.
            Куда-то запропастилась Аурика. Я предложил Петеру сопроводить меня в туалет. Оказывается, ему тоже уже давно надо. Туалет был занят. Мы решили покурить и подождать в тамбуре. Выходная вагонная дверь оказалась не запертой. Я открыл ее и, крепко ухватившись за поручень, оправился в летящую мимо нас темень. Петер повозился с замком голубых джинсов, но махнул рукой и ко мне не присоединился. Когда длинная и мощная струя моего естества иссякла, я закрыл дверь и поволок обер-кельнера в купе.
            Виктор все еще обнимал Марианну. На лежащих, на столе бумажках были написаны адреса. Как они поняли друг друга, я не знаю? Латинскими буквами на одной бумажке был написан адрес Марианны в Плоешти. Виктор написал такой адрес, что письмо Ваньки Жукова было образцом точности и информативности по сравнению с ним. Мы сидели друг напротив друга, и я заметил, что Марианна делает Петеру большие глаза. Я проследил направление ее взгляда и увидел, что джинсы Петера похожи на клоунские штаны. Внутренняя часть их была существенно темнее наружной. Очевидно, он, устав бороться с молнией, махнул рукой и сделал свое дело прямо в штаны.
            Настроение у Марианны упало, и она уже не впивалась каждые пять минут Витьке в губы. Я сказал, что надо Аурику поискать, но Марианна сказала, что Аурика уже спит, так как она в этом поезде еще не спала от самого Бухареста – и предыдущую ночь с югославами веселилась. Мы поднялись и проводили румын до ближайшего тамбура. Там Виктор и Марианна последний раз поклялись друг другу в вечной любви и….расстались навсегда. Мы их даже в Москве на вокзале не видели. Да и некогда нам было: сели в такси и пулей на другой вокзал. «Красная стрела» только нас и ждала. Мы успели билеты закомпостировать и в поезд прыгнуть.
            Тут нам тоже повезло. Проводницами в нашем вагоне две симпатичные девушки работали. И мы им приглянулись. И настолько, что только один из нас в нашем законном купе ночевал, а второй в это время в служебном купе время с отдыхающей сменой проводил. Эта идиллия такой семейной была, что на третий день девушки наши рубашки постирали и погладили, а мы уже сачковать стали. И пятую ночь оба на своих местах провели. А тут еще три юные сибирячки что-то подозрительно часто через наш вагон бегать стали. Но с этими мы только болтали и время весело проводили, пока обе наши проводницы служебный долг исполняли.
            С каждым днем солнце заходило все раньше и раньше. Когда оно спряталось за горизонт в полпервого дня, мы поняли, что пора переводить часы. В Хабаровске наши попутчики вышли и на их место сели подполковник и дама лет сорока. Даму провожал муж, и она печально вздыхала, глядя на него в окно. Муж себе иллюзий не строил и глядел на жену глазами хомяка, у которого колхозники выкапывают его запасы на зиму. Когда хомячья фигура обобранного мужа растаяла на Хабаровском перроне, дама отчетливо сказала: «Свобода!».
Подполковник тут же затеял военный флирт, и нам пришлось предоставить ему поле боя, хотя дама очень уж недвусмысленно на Виктора поглядывала. Но мы убежали к сибирячкам и часа четыре не возвращались. Когда вернулись, дама выглядела вполне жизнью удовлетворенной, а подполковник все подмигивал нам заговорщицки. В знак благодарности он просветил нас относительно условий жизни и службы на Дальнем Востоке. Он хоть и не относился к морской авиации, многое о ней знал. Я уже не помню, что он рассказывал обо всех гарнизонах, но помню, что он нас предупреждал относительно Монгохто. Хуже гарнизона по условиям службы нет, кто туда попал – пропащий человек. У нас с Виктором в сознании отложилось только что-то мохнатое и грозное, наподобие паука, только гораздо страшнее.
            Во Владивостоке оказалось, что не мы одни такие умные, а есть еще и похитрее нас. Когда мы прибыли в штаб авиации ТОФ на Вторую речку, то первый, кого мы встретили на входе, был наш однокурсник, Саша Ромашка, прилетевший на самолете. Он уже все разведал и сказал нам, что лучше всего ехать в Советскую Гавань. Это, дескать, большой современный портовый город и девушек там полно, и товары японские по номиналу продают прямо на улицах. И климат там – курорт! Только не вздумайте, сказал он, выбрать Монгохто. Это на языке местного народа – орочей – означает Долина Смерти. И кто туда попадет – конченный человек. Оттуда пути назад нет. Еще ни один оттуда не вернулся. И еще он сказал, что встретил нашего однокурсника Октая. Он уже четыре дня здесь, но в штаб еще не ходил, так как познакомился с морячкой, у которой муж в плаванье и живет, в основном, у нее. Саша их, якобы возле обелиска встретил.
            Мы поблагодарили Сашу, сказали, что про Монгохто мы уже слышали, а Сов Гавань нам очень хвалили, высококультурное место и полуторный оклад там платят. Я еще заметил, что наше государство просто так полуторный оклад платить не будет. Но друзья зашикали на меня. Вон на Камчатке двойной оклад, а условия – лучше не придумаешь. Только туда всем подряд ходу нет. Камчатка только для тех, у кого лапа волосатая есть. А простому смертному туда не попасть.
            Так оно и вышло. Главный штурман авиации флота, не успели мы войти и доложить, предупредил нас, что в Елизово, на Камчатке, мест нет. А не хотим ли мы послужить для начала, скажем, в Монгохто? Мы дружно запротестовали. Главный штурман многозначительно посмотрел на своего зама, подполковника, скромно стоящего возле аэронавигационного глобуса метрового диаметра.
            – Ну, что ж, – повернулся тот к нам, – ребята, вижу, неплохие. Так и рвутся служить. Я думаю, можно предложить им наш полный список, пусть служат там, где им захочется. Мы при этом радостно переглянулись, а Витька даже ручки потер.
            – Да, – солидно и серьезно продолжил его речь главный штурман, – вот, выбирайте: Монгохто, Каменный Ручей, Аркан, Ландыши и ….и…ладно, так и быть, и Сов Гавань.
            При последнем слове мы дружно воскликнули:
            – Сов Гавань, Сов Гавань, мы хотим служить в Сов Гавани.
            – Что ж Сов Гавань, так Сов Гавань. У нас просто: кто первым приехал, тот и выбирает – служи, где хочешь. Как медалист. Ваших хлопцев почти пятьдесят человек на ТОФ распределили. Считайте, вы лучшие места забрали. А остальным придется служить, где прикажем. Андрей Степанович, проводи ребят в строевой отдел, пусть им там назначения выпишут. Ну-с, надежда штурманской службы Тихоокеанского флота, желаю вам удачи и службы до больших звезд.
            Когда мы с предписаниями на руках покидали штаб авиации, с нами вышел один подполковник. Я заметил, что «краб» на его шапке был приколот вверх ногами, вниз звездой и обратил его внимание на это обстоятельство:
            – Вот сволочи, – вместо благодарности воскликнул он, – все бы шутили! Ох, ребята, в веселую контору вы попали. Тут надо смотреть в оба.
            При этом мы внимательно осмотрели свои шапки. Но весь прикол заключался не в этом.
            Мы получили разрешение в комендатуре и поселились в гостинице. А весь второй день решили посвятить знакомству с Владивостоком и на третий вылететь в Сов Гавань. Поужинали мы в гостиничном буфете цыплятами странного цвета синевы с продрисью и не слишком чисто выбритыми..
            Утро началось с того, что я никак не мог вытащить Виктора из туалета. И в дальнейшем, при прогулке по городу, каждые полчаса у него появлялось страдальческое выражение, и он информировал:
            – Опять подкатывает, – и мы нарезали расширяющиеся круги в поисках ближайшего туалета. Цыплята подсобили, так что первое знакомство с Владивостоком ограничилось изучением общественных туалетов.
            На другой день мы вылетели в вожделенную Сов Гавань, в которую нам троим из всего выпуска так повезло устроиться. С этой удачей мы не преминули поздравлять себя в первом же кафе, как только у Виктора прекратились его «подкатывания».
И вот над уссурийской тайгой мы летим к месту службы, к месту, куда хотели бы попасть все наши товарищи, но попали только мы одни.
            Мы летели на север чуть больше двух часов и садились уже в полной темноте. С воздуха, да еще ночью Сов Гавань представилась нам огромной. Правда, огоньки горели маленькими, тусклыми кучками. Некоторые были собраны в четкие квадраты, как мы позже узнали – зоны и лагеря. Летящий рядом со мной мариман пояснил, указывая на эти жалкие кучки:
            - Сов Гавань по площади не уступает Москве, вот только разбросана, как Рио-де-Жанейро.
            Всю глубину его оценки я осознавал потом 12 лет, пока наконец понял, что такое Сов Гавань. За это время она, как амеба, оставаясь такой же бесформенной, разделилась на два района – Сов Гаванский и Ванинский, дважды горела и восстанавливалась. Где-то на периферии этой амебы располагалась авиационная дивизия, в которой нам предстояло служить.
            После посадки мы нашли в здании деревянного аэропорта помощника коменданта и показали свои предписания.
            – А, так это вы в Монгохто едете служить? Значит так, – начал он объяснять дальнейшую дорогу к нашему месту службы, а я пытался остановить его и сказать, что нам в Монгохто не надо, мы едем служить в Сов Гавань. Но он отмахнулся от меня буркнув, что это все одно и то же. Какой глупый капитан! Нам не надо в Монгохто, нам надо чтобы он объяснил, как добраться до части в/ч 90724, что расположена в Сов Гавани. А ни в какую Монгохту мы не хотим.
            Тогда капитан махнул рукой на наше недоумение и просто рассказал нам маршрут следования:
            – Садитесь на автобус, едете до «Заветов Ильича», там садитесь на другой автобус и едете до Ванино, в Ванино идете на вокзал и едете на поезде, если успеете, до станции Ландыши, там на коробку и вас довезут до Монгохто…
            – Нам не надо в Монгохто… и в Ландыши нам не надо.
            – Ну, хорошо-хорошо, в в/ч 90724, там спросите.
            В автобусе мы заговорили с хорошо поддатым и пыльным сверхсрочником. Он сказал, что иначе, чем через Ландыши, нам в свою часть не попасть. Я вспомнил, как сильно разбросанной выглядит Сов Гавань с воздуха, и успокоил Витю и Сашу:
            - Очевидно, береговая черта сильно изрезана, и наша часть просто находится с другой стороны Сов Гавани. Сверхсрочник хмыкнул, и больше участия в беседе с нами не принимал. Вскоре мы поняли, почему он такой пыльный. Наши щегольские черные шинели тоже стали покрываться пылью, обильно просачивающейся сквозь неплотно закрытые разбитые двери старого автобуса. Да и дорога оставляла желать лучшего. Кидало так, что на меня постоянно валилась пирамида наших чемоданов.
            Нам повезло, когда мы прибыли в «Заветы Ильича» автобус на Ванино стоял полупустой, а когда приехали в Ванино, поезд на Владивосток, что идет через Ландыши, еще стоял у перрона. Не понимая, зачем мы это делаем, мы все же купили билеты до Ландышей. Судя по разговорам у главного штурмана, между Сов Гаванью и Ландышами должно быть не менее одной тысячи километров, а тут два автобуса и поездом час десять минут ехать. Да еще все эту проклятую Монгохту вспоминают, а Сов Гавань обетованная все дальше и дальше, и непохоже, чтобы мы вокруг залива опять к ней возвращались. Хотя темно, и кто его знает. Поживем, увидим.
            Дожили мы до Ландышей. Проводник посоветовал нам поторапливаться, если мы хотим на коробку, что до Монгохто идет, попасть. Я вообще перестал что-либо понимать и вручил свою судьбу воле Божьей. На коробку садились так, как в 18-м году атаковали поезда. А с нами еще и гора чемоданов. Но, как это ни удивительно, – и успели, и втиснулись.
            Полчаса бешеной тряски, пять минут стоянки на КПП, где проверили наши предписания. Оказалось, все точно, мы едем туда, куда надо – в Монгохто.
            Мы смирились и, узнав, где находится оперативный дежурный, потащили к нему нашу гору чемоданов. Хорошо еще, что канистра и пироги с кроликами были забыты еще до Москвы.
            – Добро пожаловать в Монгохто, – приветствовал нас оперативный дежурный дивизии, выслушав наш доклад о прибытии.
            – Товарищ подполковник, скажите, пожалуйста, как так получилось? Мы не хотели в Монгохто служить, и нам пообещали, что мы будем служить в Сов Гавани, а тут получается, что мы попали в Монгохто?
            – Ребята, Монгохто расположено в Сов Гаванском районе, а ближайшая железнодорожная станция, это Ландыши. Во Владивостоке любят пошутить и всегда предлагают на выбор Сов Гавань, Ландыши и Монгохто.
 Я вспомнил перевернутый краб у подполковника в штабе авиации
            – Нам еще предложили какой-то Аркан и Каменный ручей. Может, надо было что-то из них выбрать?
            – Можно, – согласился оперативный дежурный. – Вы бы ничего не потеряли. Так как Каменный Ручей это название нашего гарнизона, стоящего у истоков Каменного Ручья.
            – А Аркан?
            – А Аркан – это позывной нашего аэродрома на первом канале.
 
            Я прослужил в страшной Монгохто двенадцать лет. И никогда не жалел, что попал в этот суровый и прекрасный край. Я не достиг больших звезд там, как сулил нам главный штурман авиации ТОФ. Но я нашел там свое счастье, которое и сейчас со мной. И которое тоже благословляет шутку главного штурмана. Если бы не он, мы бы не встретились, не родили бы дочь и не было бы у нас нашего внука – цели и смысла нашей жизни.
 
            Рассказ будет неполным, если я не упомяну, что через две недели после нашего прибытия в Монгохто, когда мы уже начали летать, мы встретили на Театральной улице, главной улице Монгохто, Октая. Он тащил на спине огромный тюк летного обмундирования. Мы обрадовались и начали стучать друг другу по плечу:
            - Октайчик, старина, ты как сюда попал? Мы уже две недели здесь. Уже летаем.
            - А я только вчера сюда приехал. Моряк к моей морячке из плаванья вернулся и она меня отпустила. В штабе немного поворчали, что я так поздно приехал. И в виде наказания направили служить сюда. Кроме вас, никто сюда ехать не захотел. А уж меня заставили. Да мне все равно, где служить.
            Мы с Виктором переглянулись и захохотали, а Октай с недоумением переводил взгляд с одного на другого.
 

 

Рейтинг: 0 248 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Популярная проза за месяц
154
129
128
104
101
100
99
99
94
91
90
85
83
81
81
81
80
80
79
79
78
78
78
77
77
75
74
74
71
67