ГлавнаяВся прозаМалые формыРассказы → Пряники для кобылы

 

Пряники для кобылы

30 января 2015 - Николай Талызин

Сидим мы в курилке. На улице ещё темно, зима... Мороз сопли вышибает! Переодеваться в рабочую робу неохота, в цеху свежо. Мастер, вон, уже ругается, бухтит, пора, мол, планёрку проводить, а вы ещё всё в чистом. Ну и, конечно, байки-анекдоты мужики травят... А промеж нас молодых раз-два и не обчёлся даже: Ренат да Серёга. Все остальные молодые в менеджерах, юристах-экономистах и супервайзерах. На завод хрен заманишь, даже достойной зарплатой: здесь же вкалывать надо. Про молодёжь я вот к чему: Василь Васильич уже восьмой десяток разменял, а всё трудится. Вдовец, дети-внуки разлетелись, вот он и прирос к заводу. Слава Богу, здоровье ещё позволяет ему у станка стоять. А мастер шумит, что вот-вот рабочий день начнётся... И...вдруг... затих. Пошлые анекдоты, пустые рыбацкие и охотничьи байки закончились...
Василь Васильич заговорил.

- Эх, вы, братцы. Скоро юбилей Великой Победы, а вы всё про баб и водку на рыбалке...

Кто бы другой это сказал, сразу же бы осекли: - Хорош нам политинформацию читать, телевизор нашёлся!

А Василь Васильичу никто возразить не посмел. Даже мастер перестал гнать бригаду переодеваться.

- Так вот, братцы,- продолжал Васильич,- это было где-то лет через двадцать после майской Победы. То есть в середине шестидесятых, быть может чуть раньше...

- О! - подумало большинство бригады,- Я даже не родился в это время. А я только в школу пошёл, а через пару лет мне на пенсию...

Василь Васильич, сделав паузу, продолжал:

- Был у завода подшефный совхоз или колхоз, я уж точно и не помню. И каждый год завод посылал на помощь селянам нас, рабочих, заводчан, на уборку урожая. Отдел кадров отбирал, сколько требуется людей с тракторными правами, кто работал механизатором, водителей да и просто разнорабочих. Наш станочный цех как бы основное производство, поэтому редко кого от нас отправляли, обходились работниками служб предприятия и участков обеспечения. Однако в этот год меня и Иваныча послали на помощь селянам. Я-то родом из деревни, только что устроился на завод, а Иваныч служил ездовым в артиллерии, то есть с конями в войну управлял. О войне, о боях никогда Иваныч никому не рассказывал. Да и вообще, молчун был. Мы даже не знали, женат ли, есть ли дети, внуки. Сам в себе, короче. Бирюк. Так его и звали..

Да, ну, ладно... Приехали мы на село, председатель расселил нас в спортзале сельской школы. Кому раскладушку, а кому и просто тюфяк с соломой на пол. Мы не в обиде. По-русски отметили местным самогоном новоселье, а на утро - на работу! Не позорить же рабочий класс перед крестьянством! Рано утром, чуть свет, да и рассвета-то ещё нет, повёл нас местный бригадир к месту новой нашей работы. Идём еле проснувшейся толпой, поднять-то подняли, да не разбудили... Бредём мимо какого-то забора, сараи слева. По запаху я, как бывший сельский житель, сразу определил: конюшня. И!... И! Тут! О чём я вам и хотел рассказать!!! Тут... Словом не расскажешь. Тут! Какое-то не лошадиное, даже неземное ржание! Рёв лошадиный... Никогда такого не слышал. Мы-то, как бы с похмелья, сразу и не поняли, так переглянулись. Что-то случилось неестественное, не поймёшь. А Иваныч остолбенел... Встал, и ни шагу... Бледный какой-то, и лицо вытянулось, только зубы оскалились. Мужики ему, что, мол, испугался, что ли? А он, израненный фронтовик, на забор, через забор, бегом в конюшню. Всё, думаем, спятил наш Бирюк!

Василь Васильич прервал свой рассказ, смахнул с лица, как бы пыль или назойливую муху, взглянул на мастера. Тот молчал. И Васильич, пару раз глубоко вздохнув, продолжил.

Колхозный бригадир тоже растерялся и двинулся в обход через ворота на конюшню. Мы следом. В предрассветной серости стойла стоял на коленях Иваныч прямо в конском навозе и причитал:

- Ласточка моя, думал не свидимся. Родная моя. Дожили...

И ничто не нарушало тишину надвигающегося утра, даже ещё не проснувшиеся воробьи молчали, не нарушая их разговор: старой кобылы и израненного фронтовика. Мы смущенно стояли, машинально лаская коней в соседних стойлах. Старая кобыла, которую Иваныч называл Ласточкой, положила свою огромную морду на неширокое плечо своего друга, пытаясь подломить одну из передних ног. Но, видимо, из-за солидного по лошадиным меркам возраста, ей это не совсем удавалось. Знаете, говорят, что только человек может переживать и плакать. Слёзы бывают только у человека. Врут! По морде Ласточки катились огромные капли влаги. Лошадь плакала... Почти у всех мужиков тоже накатились слёзы.

- Пойдём, Иваныч.

- Пойдём... Бригадир, я потом вдвойне отработаю, Отпусти меня сегодня, будь добр. Хотя бы до обеда...

Мы ушли на битву за урожай, а Иваныч, как потом рассказывали местные конюхи, весь день чистил свою Ласточку, сам водил её к реке на водопой, выгуливал по заливному лугу. И о чём-то говорил с нею, говорил, говорил... Потом сходил в сельпо, побрехал с продавщицей, требуя три кило самых свежих пряников.

Вечером Иваныч явился в школьный спортзал с закуской и выпивкой. Но не с местным самогоном, а с настоящей «Московской». Оббив сургуч с пробки, налил по , как он говорил фронтовых, сто граммов. Крякнув и занюхав горбушкой, наш Бирюк начал своё повествование. Первое и единственное.

Служил я ездовым в артиллерии. За годы ярости и горя много сгинуло жеребцов и кобыл. А тут, уже ближе к Победе, дали мне ещё необъезженную молодую Ласточку. Помучили мы друг друга, но притёрлись, примирились. Отчаянная кобылка, ничего на войне не боялась. Но, что бы найти с ней общий язык, знаете, сколько сахара ей скормил. Всё своё нехитрое солдатское имущество на колотый рафинад сменял. Сладкоежка эта Ласточка. Но меня за полверсты узнавала: ржёт, радуется. Так и стали воевать.

И уж весна, вот-вот Победа! А тут «фрицы» откуда-то прорвались, шарахнули, я и не знаю чем. Батарея вдребезги! А мы, ездовые, как заряжающие трудились, расчёты-то неполные. Что дальше было — не знаю или не помню. Очнулся, страшные боли в ногах: перебило мне кости. И кто-то меня волочит, да так грубо, неаккуратно. Хочу крикнуть, мол, санитар, будь человеком, чай ещё не труп тащишь. Глаза еле продрал сквозь спёкшуюся кровь. А меня не санитар волочит... Это меня капризная и строптивая кобылка за поясной ремень зубами схватила и тащит. От жуткой боли в ногах я несколько раз «выключался». Очнусь, а она меня волочит. Хочу сказать ей: «Тпру-у, стой..», а язык присох. И она, моя Ласточка, не отпускает ремень, тащит мои перебитые конечности, а я болтаюсь, как сноп овсяной...

Отвалялся я в госпиталях. Срослись мои молодые кости. А Победа уже без меня была завоёвана. Где Ласточка? Разве найдёшь? Тут-то людей теряли... Вот так мы и расстались-потерялись.

А сегодня... Она как заржёт! Вот моя спасительница! Моя Ласточка. Почуяла меня, узнала...

Мы выпили. Говорить ни о чём не хотелось. Мужики вытерли рукавами мокрые глаза и тихо разошлись. Якобы спать. Но не сразу уснули... Война! Будь она неладна...

Иваныч работал на веялке на току. В дальние бригады его не посылали. Вечером он забирал из душной конюшни свою Ласточку и уходил в ночное с ней одной. Наверное, им вдвоём было хорошо. Было о чем поговорить, что вспомнить израненному фронтовику и старой кобыле.

Закончилась уборка, мы вернулись на завод. А Бирюк, Иваныч на работу не вышел. Уволился. Говорят, что уехал в село, к своей Ласточке.

После рассказа Василь Васильича планёрки не было. Все разошлись по своим станкам, молча, смахивая с глаз ладонью предательскую мужскую слезу.

© Copyright: Николай Талызин, 2015

Регистрационный номер №0268209

от 30 января 2015

[Скрыть] Регистрационный номер 0268209 выдан для произведения:
Сидим мы в курилке. На улице ещё темно, зима... Мороз сопли вышибает! Переодеваться в рабочую робу неохота, в цеху свежо. Мастер, вон, уже ругается, бухтит, пора, мол, планёрку проводить, а вы ещё всё в чистом. Ну и, конечно, байки-анекдоты мужики травят... А промеж нас молодых раз-два и не обчёлся даже: Ренат да Серёга. Все остальные молодые в менеджерах, юристах-экономистах и супервайзерах. На завод хрен заманишь, даже достойной зарплатой: здесь же вкалывать надо. Про молодёжь я вот к чему: Василь Васильич уже восьмой десяток разменял, а всё трудится. Вдовец, дети-внуки разлетелись, вот он и прирос к заводу. Слава Богу, здоровье ещё позволяет ему у станка стоять. А мастер шумит, что вот-вот рабочий день начнётся... И...вдруг... затих. Пошлые анекдоты, пустые рыбацкие и охотничьи байки закончились... Василь Васильич заговорил. - Эх, вы, братцы. Скоро юбилей Великой Победы, а вы всё про баб и водку на рыбалке... Кто бы другой это сказал, сразу же бы осекли: - Хорош нам политинформацию читать, телевизор нашёлся! А Василь Васильичу никто возразить не посмел. Даже мастер перестал гнать бригаду переодеваться. - Так вот, братцы,- продолжал Васильич,- это было где-то лет через двадцать после майской Победы. То есть в середине шестидесятых, быть может чуть раньше... - О! - подумало большинство бригады,- Я даже не родился в это время. А я только в школу пошёл, а через пару лет мне на пенсию... Василь Васильич, сделав паузу, продолжал: - Был у завода подшефный совхоз или колхоз, я уж точно и не помню. И каждый год завод посылал на помощь селянам нас, рабочих, заводчан, на уборку урожая. Отдел кадров отбирал, сколько требуется людей с тракторными правами, кто работал механизатором, водителей да и просто разнорабочих. Наш станочный цех как бы основное производство, поэтому редко кого от нас отправляли, обходились работниками служб предприятия и участков обеспечения. Однако в этот год меня и Иваныча послали на помощь селянам. Я-то родом из деревни, только что устроился на завод, а Иваныч служил ездовым в артиллерии, то есть с конями в войну управлял. О войне, о боях никогда Иваныч никому не рассказывал. Да и вообще, молчун был. Мы даже не знали, женат ли, есть ли дети, внуки. Сам в себе, короче. Бирюк. Так его и звали.. Да, ну, ладно... Приехали мы на село, председатель расселил нас в спортзале сельской школы. Кому раскладушку, а кому и просто тюфяк с соломой на пол. Мы не в обиде. По-русски отметили местным самогоном новоселье, а на утро - на работу! Не позорить же рабочий класс перед крестьянством! Рано утром, чуть свет, да и рассвета-то ещё нет, повёл нас местный бригадир к месту новой нашей работы. Идём еле проснувшейся толпой, поднять-то подняли, да не разбудили... Бредём мимо какого-то забора, сараи слева. По запаху я, как бывший сельский житель, сразу определил: конюшня. И!... И! Тут! О чём я вам и хотел рассказать!!! Тут... Словом не расскажешь. Тут! Какое-то не лошадиное, даже неземное ржание! Рёв лошадиный... Никогда такого не слышал. Мы-то, как бы с похмелья, сразу и не поняли, так переглянулись. Что-то случилось неестественное, не поймёшь. А Иваныч остолбенел... Встал, и ни шагу... Бледный какой-то, и лицо вытянулось, только зубы оскалились. Мужики ему, что, мол, испугался, что ли? А он, израненный фронтовик, на забор, через забор, бегом в конюшню. Всё, думаем, спятил наш Бирюк! Василь Васильич прервал свой рассказ, смахнул с лица, как бы пыль или назойливую муху, взглянул на мастера. Тот молчал. И Васильич, пару раз глубоко вздохнув, продолжил. Колхозный бригадир тоже растерялся и двинулся в обход через ворота на конюшню. Мы следом. В предрассветной серости стойла стоял на коленях Иваныч прямо в конском навозе и причитал: - Ласточка моя, думал не свидимся. Родная моя. Дожили... И ничто не нарушало тишину надвигающегося утра, даже ещё не проснувшиеся воробьи молчали, не нарушая их разговор: старой кобылы и израненного фронтовика. Мы смущенно стояли, машинально лаская коней в соседних стойлах. Старая кобыла, которую Иваныч называл Ласточкой, положила свою огромную морду на неширокое плечо своего друга, пытаясь подломить одну из передних ног. Но, видимо, из-за солидного по лошадиным меркам возраста, ей это не совсем удавалось. Знаете, говорят, что только человек может переживать и плакать. Слёзы бывают только у человека. Врут! По морде Ласточки катились огромные капли влаги. Лошадь плакала... Почти у всех мужиков тоже накатились слёзы. - Пойдём, Иваныч. - Пойдём... Бригадир, я потом вдвойне отработаю, Отпусти меня сегодня, будь добр. Хотя бы до обеда... Мы ушли на битву за урожай, а Иваныч, как потом рассказывали местные конюхи, весь день чистил свою Ласточку, сам водил её к реке на водопой, выгуливал по заливному лугу. И о чём-то говорил с нею, говорил, говорил... Потом сходил в сельпо, побрехал с продавщицей, требуя три кило самых свежих пряников. Вечером Иваныч явился в школьный спортзал с закуской и выпивкой. Но не с местным самогоном, а с настоящей «Московской». Оббив сургуч с пробки, налил по , как он говорил фронтовых, сто граммов. Крякнув и занюхав горбушкой, наш Бирюк начал своё повествование. Первое и единственное. Служил я ездовым в артиллерии. За годы ярости и горя много сгинуло жеребцов и кобыл. А тут, уже ближе к Победе, дали мне ещё необъезженную молодую Ласточку. Помучили мы друг друга, но притёрлись, примирились. Отчаянная кобылка, ничего на войне не боялась. Но, что бы найти с ней общий язык, знаете, сколько сахара ей скормил. Всё своё нехитрое солдатское имущество на колотый рафинад сменял. Сладкоежка эта Ласточка. Но меня за полверсты узнавала: ржёт, радуется. Так и стали воевать. И уж весна, вот-вот Победа! А тут «фрицы» откуда-то прорвались, шарахнули, я и не знаю чем. Батарея вдребезги! А мы, ездовые, как заряжающие трудились, расчёты-то неполные. Что дальше было — не знаю или не помню. Очнулся, страшные боли в ногах: перебило мне кости. И кто-то меня волочит, да так грубо, неаккуратно. Хочу крикнуть, мол, санитар, будь человеком, чай ещё не труп тащишь. Глаза еле продрал сквозь спёкшуюся кровь. А меня не санитар волочит... Это меня капризная и строптивая кобылка за поясной ремень зубами схватила и тащит. От жуткой боли в ногах я несколько раз «выключался». Очнусь, а она меня волочит. Хочу сказать ей: «Тпру-у, стой..», а язык присох. И она, моя Ласточка, не отпускает ремень, тащит мои перебитые конечности, а я болтаюсь, как сноп овсяной... Отвалялся я в госпиталях. Срослись мои молодые кости. А Победа уже без меня была завоёвана. Где Ласточка? Разве найдёшь? Тут-то людей теряли... Вот так мы и расстались-потерялись. А сегодня... Она как заржёт! Вот моя спасительница! Моя Ласточка. Почуяла меня, узнала... Мы выпили. Говорить ни о чём не хотелось. Мужики вытерли рукавами мокрые глаза и тихо разошлись. Якобы спать. Но не сразу уснули... Война! Будь она неладна... Иваныч работал на веялке на току. В дальние бригады его не посылали. Вечером он забирал из душной конюшни свою Ласточку и уходил в ночное с ней одной. Наверное, им вдвоём было хорошо. Было о чем поговорить, что вспомнить израненному фронтовику и старой кобыле. Закончилась уборка, мы вернулись на завод. А Бирюк, Иваныч на работу не вышел. Уволился. Говорят, что уехал в село, к своей Ласточке. После рассказа Василь Васильича планёрки не было. Все разошлись по своим станкам, молча, смахивая с глаз ладонью предательскую мужскую слезу.
Рейтинг: +8 258 просмотров
Комментарии (13)
Влад Устимов # 30 января 2015 в 17:35 +2
Замечательный рассказ!
Николай Талызин # 30 января 2015 в 18:37 +3
Добрый вечер! Влад!
Спасибо за внимание и высокую оценку!
Всё только для Читателя (именно с заглавной буквы).
С уважением Николай.
НИКОЛАЙ ГОЛЬБРАЙХ # 31 января 2015 в 01:48 +2
50ba589c42903ba3fa2d8601ad34ba1e c0137
Николай Талызин # 31 января 2015 в 06:35 +4
Благодарю!
Людмила Алексеева # 10 февраля 2015 в 18:46 +1
РАССКАЗ ОЧЕНЬ ПОНРАВИЛСЯ !!! 8ed46eaeebfbdaa9807323e5c8b8e6d9
Любовь Сабеева # 6 марта 2015 в 03:24 +1
Нет слов...БРАВО! До глубины души затронул рассказ!
Николай Талызин # 6 марта 2015 в 05:59 +1
М Вам спасибо за чуткую душу...
С уважением Николай.
Людмила Казачок # 10 сентября 2015 в 16:51 0
Великолепный рассказ !
Николай Талызин # 11 сентября 2015 в 07:48 0
Благодарю, Людмила!
Евгений Востросаблин # 12 апреля 2016 в 13:23 0
Тихонько... Дорогой Николай... По сути, по содержанию рассказа Вашего, простите, ни словечка не скажу (уж во всяком-то случае, как все мы, наверное, прекрасно понимаем, ОДОБРЕНИЯ ни у нас, ни вообще во всём интернете УЖ ПРОСТО ТАК НЕ ПОЯВЛЯЮТСЯ, НЕ СТАВЯТСЯ и ниоткуда не берутся...)... А вот что, одно-единственное, тут тихонько скажу, вот чем, одним-единственным. ограничусь...

Поздравляю Вас, Николай, с тем, что на этот разочек ВАМ УДАЛСЯ ОТБОР...ОТБОР, говорю я...всяко-разный творческий ОТБОР только того, что НЕОБХОДИМО (и в самом деле- СОВЕРШЕННО НЕОБХОДИМО для всего Вашего целого)... Вот именно, Николай -говоря чисто ремесленно-профессионально- когда буквально каждая фраза, каждая мелочь ПРЕКРАСНО НЕОБХОДИМА, занимает своё, ПРЕКРАСНО НУЖНОЕ МЕСТО, играет свою, ПРЕКРАСНО НУЖНУЮ, необходимейшую РОЛЬ во всей той словесной картине, которую Вы тут очень и очень достойно как бы словесно изобразили, пером писательским вместо кисти живописца-художника...ЧТО (только, конечно же- на мой очень скромный читательский взгляд) - увы...увы...НЕ ВСЕГДА...НЕ ВПОЛНЕ ВАМ обычно УДАЁТСЯ... (вот эта самая строгая необходимость каждой фразы, каждой сюжетной детали, каждого сравнения-образа, да почти что- и строгая художественная, сюжетная, повествовательная необходимость и почти каждого, каждого отдельного слова)

Поздравляю Вас, Николай, С ПРЕКРАСНОЙ, и узко-ПИСАТЕЛЬСКОЙ, и ОБЩЕТВОРЧЕСКОЙ-ОБЩЕХУДОЖНИЧЕСКОЙ СТРОГОСТЬЮ-ВЗЫСКАТЕЛЬНОСТЬЮ К САМОМУ СЕБЕ, как к писателю, творцу-художнику...(что Вам, быть может, частенько- таки и не всегда, и не вполне удаётся, к большому сожалению)...На том тихонько и кланяюсь прекрасному, достойнейшему товарищу моему по сайту нашему, парнасскому...Мой уважительнейший поклон, Николай...


lenta9m
Николай Талызин # 13 апреля 2016 в 21:36 0
Здорово дневали, Евгений!
Я Вам прощаю "чуму на наш дом", так как я коммунист и атеист по убеждению ( но не член партий). Вам, как члену церкви напомню лишь несколько положений, дабы Вы не посылали людям "чуму на их дома" (это у Вас в анкете на странице):
Терпение не развивается мгновенно. Божья сила и доброта критически важны для развития терпения. Послание к Колоссянам 1:11 говорит нам, что Он укрепляет нас, чтоб мы имели «великое терпение и стойкость», в то время как Послание Иакова 1:3–4 говорит нам, что испытания являются Его способом усовершенствовать наше терпение. Оно еще более развивается и укрепляется, если мы доверяем Божьей безупречной воле и выбору времени, даже перед лицом злых людей, «погрязших во лжи» (Псалом 36:7). Наше терпение будет вознаграждено в конце, «потому что день возвращения Господа уже близок» (Иакова 5:7–8). «Благ Господь к тому, кто на Него уповает, кто к Нему стремится!» (Плач Иеремии 3:25).
Кроме того, что я коммунист и атеист, я иногда читаю Библию ( а сейчас, наблюдаю, что святую книгу читают и чтят лишь настоящие коммунисты и атеисты. Не те, кто зюганова почитают, а убеждённые и настоящие.
Ещё сообщу Вам, что я крещён (и ношу крест) Древлеправославной поморской церквью на Дону, т.е принадлежу к "беспоповцам", "кулугурам" и т.д.
Видите ли, Евгений, как переплетено в нашей жизни, как сложно разобраться: верующие Библию в руках не держали, а коммунисты крещены старой верой. Да и фамилия у меня старой русской династии защитников Отечества...
Есть у меня несколько рассказов, которые попросили разместить на православных сайтах. Я же, конечно, не стал препятствовать. Вот, например:
http://dobro26.ru/component/content/article/14-chtenie-dlya-dushi/71-nikolaj-talyzin-znamya-pobedy
Этот рассказ есть и на нашем сайте Парнас:
http://parnasse.ru/prose/small/thumbnails/znamja-pobedy.html

Как истинно верующему, я рекомендую мои рассказы:
http://parnasse.ru/prose/small/stories/gorkaja-jagoda-chereshni.html
http://parnasse.ru/prose/small/stories/gospod-pomog.html

А всё остальное найдёте на моей странице.
Будьте терпимее. Попробуйте понять (познать) ближнего.
С уважением Николай.
Марина Попенова # 27 июля 2016 в 13:08 0
Николай, я не могла сдержать слёз , пока читала и сейчас. Очень трогательный рассказ. Лошади, действительно, всё понимают! СПАСИБО ВАМ ОГРОМНОЕ ЗА ЭТО ПРОИЗВЕДЕНИЕ!
Николай Талызин # 27 июля 2016 в 13:17 0
Благодарю Вас, Марина за столь добрый и тёплый отзыв.
С уважением Николай.