ГлавнаяПрозаМалые формыРассказы → ПРЕДИСЛОВИЕ К НЕИЗДАННОЙ КНИГЕ, КОТОРОГО МОГЛО БЫ И НЕ БЫТЬ

ПРЕДИСЛОВИЕ К НЕИЗДАННОЙ КНИГЕ, КОТОРОГО МОГЛО БЫ И НЕ БЫТЬ

6 февраля 2012 - Владимир Безладнов
ПРЕДИСЛОВИЕ К НЕИЗДАННОЙ КНИГЕ, КОТОРОГО МОГЛО БЫ И НЕ БЫТЬ
 
«Дом опустевший хлопает ставнями.
Скоро снесут его – слишком уж стар…
Все мы становимся сентиментальными –
Все, кто от жизни немного устал…», –
негромко, чтобы не разбудить родственников и соседей, пою я, аккомпанируя себе на старенькой гитаре, купленной сорок с лишним лет назад, клеенной-переклеенной не единожды, но, как это ни странно, вполне прилично звучащей до сих пор…
 
«…Я возвращаюсь мыслями в прошлое
Сквозь бесконечность прожитых дней,
И вспоминается только хорошее:
Лица друзей вспоминаются мне»…
 
…Я пою, и Геликон – огромный, толстый, лысый Геликон – подпевает мне. Слов он не знает, да и не может знать – песня написана совсем недавно, поэтому вторит мне каким-то невнятным утробным мычанием. Элегантный, как всегда, Юрик молча слушает, подперев обеими руками седую, как лунь, голову. Его безукоризненно отутюженный смокинг висит в прихожей на складной вешалке, которую Юрик принес с собой – он ввалился ко мне прямо с официального приема в Таврическом по случаю первого в истории приезда в наш город легендарной канадской рок-группы с парадоксальным названием «Silent old guards» («Молчаливая старая гвардия», если правильно перевести на русский), в которой он, вот уже, без малого, четверть века бессменно играет на басу – и его белоснежная сорочка с галстуком-бабочкой резко контрастирует с бесформенным вытянутым свитером и потрепанными джинсами Геликона, появившегося следом за ним, ровно через пять минут, точно гоголевский черт, невесть откуда.
С диким воплем, он обхватил меня, прямо в дверях, своими огромными лапищами, пронес по узкому и длинному, как кишка, коридору на кухню, осторожно поставил на пол и, оттянув за уши голову, долго вглядывался в мое ошарашенное лицо.
– Господи-и!.. До чего же страшо-он!.. хрен бородатый!..
– Витька!.. – я смотрел в его счастливые, увлажнившиеся глаза и никак не мог поверить, что это он, – Витька!.. ты-то откуда взялся?..
– Сюрприз! Ты, вон – этому пентюху канадскому спасибо скажи. Намылил мне на днях, что в Питер с концертом едет. «Когда?» – спрашиваю, ну, и – ноги в руки, билет в зубы – и сюда. Ну, что? Почеломкаемся, что ли, пердун старый?
– На себя бы посмотрел… кабанище!.. Небось, в самолет два билета покупать пришлось? В одном-то кресле уже и не помещаешься, а?.. Вон, ряшищу какую отрастил, сюрпризер толстомордый!.. Из-за щек ушей не видно!.. – нежно отругивался я в промежутках между сочными – по-русски – Геликоновыми поцелуями.
– Сюрприз! – радостно бубнил Витька, – Сюрприз!.. А ты что думал? Что я тебя, как этот интеллигент вшивый, по телефону предупреждать буду? Шиш! Не дождешься!..
 
Ну, конечно же – сюрприз! Сюрприз – это так знакомо… Уж что-что, а сюрпризы Геликон обожал с самого раннего детства, причем, далеко не всегда такие безобидно-радостные. Впрочем, тогда он еще не был Геликоном, а был просто Витькой – крепким, упитанным, стриженным налысо хулиганистым мальчишкой со смешной и звонкой фамилией Чивч.
Как-то раз, когда мы с ним учились то ли в первом, то ли во втором классе, он подбил меня, Фимку Майзеля и еще парочку одноклассников на коллективный побег из дому. Я уж и не вспомню сейчас, в какую полярную экспедицию мы собирались тогда, но готовился я к ней очень тщательно: тайно собирал теплые вещи в огромный, по моим тогдашним габаритам, рюкзак (дело было, помнится, в мае), запасал сухари, все свои копилочные деньги потратил на покупку консервов – а в результате… оказалось, что вся эта грандиозная затея – «пшик». Сначала на тайное место встречи, а именно – на чердак нашего семиэтажного дома, не явились завербованные Витькой волонтеры (скорее всего, подумал я тогда, струсили в последний момент), потом, после нескольких часов ожидания неизвестно чего и поедания продовольственных запасов, поднялся Майзель и, сказав: «Да ну вас на фиг, дураки, я домой пойду», – ушел, несмотря на все Витькины уговоры, угрозы, а также – другие (невербальные) убеждающие доводы. «Ладно, не бздите! Не заложу», – сказал он на прощание и ушел, а мы с Витькой до позднего вечера наблюдали сверху за суматохой, поднявшейся, через какое-то время во дворе, и он заговорщическим шепотом вешал мне на уши какую-то лапшу. Потом мы уснули, прижавшись друг к другу, чтобы не замерзнуть, и, наконец, наступило утро следующего дня. Растолкал меня Витька.
– Ну, все, пора, – сказал он, надевая свой рюкзак, который, кстати, был раза в три меньше моего, – теперь уже можно. Пошли.
Я выглянул в окно. Двор, как и вечером, был полон народу.
– Ты что, чокнулся? Как же мы пройдем?
– А мы и не будем никуда проходить.
– То есть, как?
– А так! Ключ от квартиры есть?
– От какой квартиры?
– От какой, от какой?.. от твоей!
– Ну, есть.
– Ну, вот!.. Ты спустишься по своей лестнице, я – по своей. И – по домам. Родители с работы вернутся, а мы дома! Представляешь, какая радость для них будет? Нас везде ищут, переживают, а мы – вот они. Сами нашлись! Теперь-то отец мне точно велосипед «Орленок» купит…
– Так ты все это… ради велосипеда?!.. Ну, ты и га-ад!..
В то утро мы подрались… в первый и единственный раз в жизни подрались, после чего очень долго (целых три дня) не разговаривали друг с другом и, встречаясь во дворе, демонстративно отворачивались и проходили мимо. Разумеется, никакого велосипеда Витька не получил, а если бы даже и получил, то все равно вряд ли смог бы на него сесть: рука у его отца – стоматолога-хирурга Андрея Викторовича Чивча была тяжелой, и брюки он носил не на подтяжках, как мой отец, а на широком ремне с весьма увесистой пряжкой…
Господи!.. Какие же далекие, давным-давно забытые детские глупости всплывают в памяти, иной раз, в самый неожиданный момент!..
 
«…Милые, добрые детские шалости,
Общая юность – твоя и моя…
Не пропадайте больше, пожалуйста!
Не пропадайте больше, друзья!»…
 
…В тот день, когда они – вместе, одним самолетом – улетали из Пулково, я был уверен, что теряю их навсегда. Но ведь, вот – сидим же мы, как сидели когда-то, много лет назад, в маленькой, тесной кухоньке моей, все еще коммунальной, питерской квартиры и пьем, не спеша, нашу родную отечественную «табуретовку» питерского разлива. Боже мой!.. сколько же лет мы не виделись друг с другом?.. Да, пожалуй, уже больше тридцати.
 
«Табуретовку» принес Геликон, гордо выставил ее на стол и толстым пальцем презрительно ткнул в пижонский коньяк, принесенный Юриком, и еще что-то в красивой импортной бутылке, купленное мною после Юркиного звонка, по случаю предстоящей встречи.
– Значит так: все это фуфло – в холодильник! Мне оно – в этой сраной Голландии – знаешь… во где уже стоит! – провел он ребром ладони по тому месту, которое у нормальных людей называется шеей, – Раз уж мы в России, то и продукт российский потреблять будем. А все эти хренди-бренди… пусть эти гребаные голландцы пьют… ну, и твои канадцы тоже, – повернулся он к Юрику, – хотя, нет… у вас же там, сплошь, хохлы да французы… им, блин, бургундское подавай, да горилку с салом…
– В Голландии?
– Ну, да. А чего ты так удивился? Как-никак, женат-то я на голландке. Забыл?
– Ну, почему – забыл? Просто ты собирался…
– Да мало ли, что собирался!.. В жизни мы много чего собираемся… – чувствовалось, что разговор на эту тему ему неприятен, – Ладно!.. об этом как-нибудь потом. Давайте-ка выпьем, братцы-кролики!.. выпьем за нас… за встречу… за то, что мы все еще есть!..
 
«…Жизнь разбросала нас в разные стороны,
Многие, знаю, в Вечность ушли…
Но мы общаемся – как это здорово! –
В общем пространстве общей Земли.
 
Может, вы в жизни что-то исправили?..
Может, слегка не поладили с ней?.. –
Кто-то – в Америке, кто-то – в Израиле,
Кто-то – в измученной нашей стране»…
 
…Витька с Юриком были первыми. Пионерами, если можно так выразиться. Это уже позднее, когда проблема выезда из страны стала решаться значительно проще, следом за ними, в дальние края потянулись и другие: Майзель с Припштейном, вместе со своей многочисленной родней, – на историческую родину, Валентина, побыв непродолжительное время моей женой, после двух последующих замужеств, ринулась в новое, на сей раз, за одного из шведских родственников Левы Сундстрема, Пивоваров уехал на стажировку в Ла Скала, и до сих пор поет то в Европе, то в Америке, раз в несколько лет приезжая домой, чтобы дать благотворительный концерт. Остальные, в поисках лучшей жизни, тоже расползлись, как тараканы, в разные стороны. Но эти-то, хоть, время от времени, приползают обратно, чтобы повидаться с родными и близкими, да и, уезжая, знали, что в любой момент смогут вернуться. И пообщаться теперь почти с каждым из них можно, благодаря Интернету. А вот Геликон с Тетелем (Юркина фамилия – Тетелев) улетали в неизвестность, отчетливо понимая, что пути назад у них уже не будет, что выбор сделан, и выбор этот – окончательный…
 
Именно тогда Витька и преподнес мне свой последний сюрприз: он умудрился появиться у меня на спектакле, причем – не где-нибудь, а в режимном Севастополе, где в это время проходили гастроли моего задрипанного периферийного театра. С огромным букетом цветов, он продефилировал, во время поклона, мимо меня, застывшего с выпученными от удивления глазами, мимо нашей примадонны, уже, было, протянувшей к букету руку, подошел к молоденькой невзрачной актрисульке из вспомсостава, выходившей в спектакле в массовке, вручил ей букет, галантно поцеловал руку и, под аплодисменты зрителей, вернулся на свое место в зале.
– Ну, и какого, спрашивается, лешего ты здесь делаешь? – спросил я, выйдя на сцену после того, как немногочисленные зрители покинули зал.
– Так за тобой приехал, – Геликон, в гордом одиночестве, сидел посреди пустого зала, вальяжно развалившись в кресле и вытянув в проход свои длинные ноги. Этот свинтус даже не удосужился подняться, не то, что пойти мне навстречу.
– Что значит – за мной?
– Ты бы, старик, присел, на всякий случай. А то еще, вдруг, да упадешь, услышамши…
– Да ладно, не тяни! Говори толком, что случилось?
– Да ничего особенного. Просто мы с Тетелем улетаем через три дня. Послезавтра отвальная.
– Куда улетаете?
– Куда-куда! Сначала в Амстердам, а потом…
И вот тут я, действительно сел. Нет, не потому, что сама идея их выезда на Запад была для меня неожиданной – теоретические рассуждения о возможности эмиграции и способах достижения этой цели шли в нашей компании уже давно, но я всегда считал эту многолетнюю диссидентскую болтовню просто разговорами, и ничем больше, и в то, что она может превратиться в реальность, никогда не верил. И, вдруг – на тебе!.. Это выходит, за время моего отсутствия – меньше, чем за год – в Питере произошли какие-то совершенно невероятные события, о которых я, вылезая, чуть ли не каждый день, на сцену свого Кислодрюпинского театра, не имел ни малейшего представления.
– Каким образом?.. – только и смог я выдавить из себя.
– Да подженились оба. Фиктивно. Юрка на канадке, я – на голландке. Припштейн все устроил. Ему, с его связями да знакомствами, это, сам понимаешь, как два пальца… Ну, у Тетеля – там, естественно, сугубо деловые отношения, а вот моя, похоже, на меня всерьез запала, – Геликон как-то очень плотоядно хихикнул, но тут же скорчил иезуитски скорбную физиономию, – жалко, конечно, будет девочку в Амстердаме оставлять, ну, да ничего не поделаешь: знала, на что шла.
– В Амстердам, а дальше куда?
– В Штаты, старичок, в Штаты. Сначала – к Юрке в Торонто (у него, кстати, и с работой вопрос уже оговорен), а потом – в Штаты. Ну, не зря же я все эти годы английский долбил.
– Да кому ты там, в Штатах нужен? Хрен совковый! Кто тебя там ждет – в этих Штатах?!
– Ни фига! Прорвемся! Хорошие музыканты везде нужны. Короче, дуй к своему главному и отпрашивайся на три дня. И не вздумай мне лапшу на уши вешать, Гамлет недоделанный, что, мол, дескать, ты занят, что без тебя здесь обойтись невозможно – я ведь, прежде чем билеты на самолет для тебя, охламона, брать, с вашим гастрольным репертуаром оч-чень внимательно ознакомился.
– Так ты что, уже и билеты…
– Ну, да, перед самым спектаклем, – похлопал Витька по заднему карману своих неизменных джинсов, – вылет завтра из Симферополя, а там – нас проводишь, и обратно.
– Нет, ты точно охренел! Да кто же меня отсюда без пропуска выпустит? У нас же коллективный…
– А как, думаешь, я сюда въехал? По пропуску? И где бы, интересно, я его взял? А? Так что, в Симферополь едем на утренней электричке. Вспомнишь заодно, как мы в детстве из Питера в Ивановскую без билетов ездили. А сколько раз ты, студентом, на перекладных из Москвы домой на выходные приезжал? Забыл? В конце концов, какая разница, от кого в электричке по вагонам бегать: от ревизоров или от патруля?..
 
А теперь попытайтесь себе представить, какое неимоверное количество адреналина было вброшено в мою кровь, когда мы поехали-таки на утренней электричке, когда, точь-в-точь как в детстве, стоя в тамбуре, внимательно наблюдали за своим и соседним вагонами, чтобы, не дай бог, не пропустить появление патруля, когда переходили из вагона в вагон, держа людей в погонах, проверяющих документы, на необходимой дистанции, когда, наконец, оказались в последнем вагоне, и уходить было уже некуда, а патруль медленно и неотвратимо приближался, но, на наше счастье, поезд подошел к станции, и мы неслись по платформе, как зайцы, перебегая в противоположный конец состава, и Геликон хохмил на бегу: «Вот прилечу в Штаты, да и запродам цээрушникам за бешеные деньги технологию самого удобного способа шпионского проникновения на базу Черноморского Флота. Сами-то они до такого, ни в жисть, не додумаются»…
 
А потом они улетали из Пулково. Улетали налегке, почти без вещей. Улетали навсегда… и вместе с ними навсегда улетали и наша общая бесшабашная юность, и наше – такое далекое – беззаботное детство…
 
«…Мысли, сквозь время в детство летящие,
Спать не дают, за собою маня…
Я возвращаюсь к вам из настоящего.
Я возвращаюсь к вам. Ждите меня!».
 
Песня заканчивается, и мы, какое-то время, сидим молча. Протянув руку к столу, Юрик берет бутылку и разливает по стопкам то, что в ней еще осталось
– А помнишь… – говорит он, – помнишь, как мы…
 
Помню ли я?.. Ну, конечно же, я помню все. Разве можно забыть все те сумасбродства и глупости, которые мы успели совершить за два с лишним десятка лет нашей дружбы, пока были вместе?
Разве можно, к примеру, забыть «Крестный ход», который шестнадцатилетний Витька устроил в самом начале шестидесятых на Пасху, собрав мальчишек со всего Ленинского района? Толпой, человек в сто пятьдесят, в вывернутых, зачем-то, наизнанку пиджаках, мы гордо шествовали по Измайловскому проспекту – от памятника Ленину у Варшавского вокзала, мимо Троицкого собора, в сторону собора Никольского, – и Геликон, с огромным, сколоченным из двухдюймовых реек, крестом, шагал впереди, раздавая направо и налево крестные знамения. Нет, это не было надругательством над религией или простым хулиганством. Ни в коем случае! Это был, своего рода, хепенинг, перформанс (хотя, вряд ли тогда кто-нибудь из нас знал эти импортные слова), то есть, действо, непременно требующее участия в нем не только исполнителей, но и публики, акция протеста, если уж на то пошло, пусть и по-мальчишески глупая, против попытки городских властей отвлечь население от христианского праздника при помощи работающего всю ночь телевидения. И когда растерявшаяся поначалу милиция все же организовала на Садовой нам заслон, и нас с Геликоном, и еще десятка полтора человек, не успевших разбежаться или смешаться с толпой зевак, собравшихся, чтобы посмотреть на настоящий Крестный ход, потащили в ближайшее отделение, Витька, упираясь, апеллировал к окружающим, громогласно заявляя свое конституционное право на свободу совести.
А чего стоил несанкционированный «концерт», который Юрик со своими приятелями-лабухами из Первого медицинского выдал на Невском проспекте, превратив правое крыло колоннады Казанского собора в импровизированную сцену?! Договорившись, каким-то чудом, со сторожами собора, они умудрились запитаться, подключить здоровенную колонку c микрофонами, и, в течение нескольких часов приобщали темную ленинградскую публику к западной культуре, исполняя песни Beatles и Rolling Stones. И благодарные слушатели, организовав кордон, не пропускали к ним доблестных стражей порядка, стремящихся прекратить «это безобразие» (ни ОМОНа, ни полицейских дубинок, ласково прозванных в народе «демократизаторами», в те времена еще не было).
Ну, и, конечно же, совершенно невозможно забыть коллективную поездку в Москву году, этак, в семидесятом, когда нам – уже взрослым, серьезным людям – взбрела в голову совершенно абсурдная мысль повторить во всех подробностях путешествие Венички Ерофеева по маршруту «Москва – Петушки». Разумеется, в этой «экскурсии» не было никакого практического смысла: точно такие же впечатления мы могли бы получить, проехав, скажем, от Ленинграда до Будогощи или Малой Вишеры – нам важен был сам факт. Мы решили: раз уж не представляется возможным выразить автору этой замечательной повести свое восхищение лично, совершенно необходимо отдать ему должное в такой вот нетрадиционной форме. Так что, был и чемоданчик, в качестве реквизита, и его содержимое, в точности повторяющее Ерофеевский алкогольный букет (только в тройном количестве), и причащались мы точно по Веничкиному графику; были и собутыльники, и жасминовый куст, и Красная площадь… – все было, вот только финал нашей поездки оказался вполне благополучным. Нас даже не забрали в вытрезвитель. Может быть, потому что Веничка был один, а нас, как-никак, было трое.
 
Как-то однажды кто-то из моих интернетовских знакомых спросил меня: кто мне, как литератору, ближе – Веничка или Эдичка? Помнится, я тогда очень удивился, и ответил, что считаю подобный вопрос не просто некорректным или абсурдным, а, если угодно – и вовсе идиотским. Нет, вы, конечно, меня извините (это я к любителям литературных опусов глубокоуважаемого бывшего скандального литератора, а ныне – не менее скандально известного псевдополитического деятеля), но… когда – много лет назад – мне довелось прочесть четвертую или пятую (пишмашинка, в то время, больше пяти и не брала) копию самиздатовского варианта Ерофеевской повести «Москва-Петушки», я понял – это обо мне! Больше того – это о нас. Обо всех нас! И не только по той причине, что наше великоросское: «Питие определяет сознание!» – вечно и неизбывно, но еще и потому, что понятие «Самиздат» в те, прежние, доинтернетовские времена не имело никакого отношения ни к фамилии «Мошков», ни, собственно, к этому самому будущему Интернету.
 
«Ах-ах-ах!.. – намылил мне на днях из Нью-Йорка Мишка Давидсон, – ты у нас, оказывается, рОман пишешь!». Да ничего подобного, господа! Люди, на старости лет, пишут мемуары. Ну, а то, что мне хочется предложить вашему вниманию, ни романом, ни мемуарами не является. Это – так… просто ряд разрозненных эскизов, набросков, иногда – рассказов, стихов, написанных в разные годы, много лет провалявшихся в столе, но вот… теперь – по причине, мне самому не до конца понятной, – начинающих, вдруг, собираться во что-то такое… целое, общее… во что-то, что ни по жанру, ни по форме не имеет, скорее всего, никакого четкого и правильного литературного определения.
Я не знаю, а точнее – и не хочу знать, как и о чем нужно «правильно» писать. Я всю жизнь писал так, как видел и ощущал события, происходившие, в свое время, в реальности объективной, но, поскольку сейчас, разбирая и вычищая эти тексты, смотрю на прошлое своими сегодняшними глазами, эта реальность, вполне естественно, становится уже реальностью субъективной. И с этим фактом – если, конечно, кому-то, вообще, захочется читать все это безобразие – придется, увы, смириться.
Никогда не испытывал, и до сих пор не испытываю, ровным счетом, никакого желания писать о политике: о подковерной возне власть предержащих, о событиях государственного значения… Пусть этим занимаются историки и политологи. Я писал и пишу о себе, о своих друзьях, о нашей юности, такой похожей и, в то же время, совершенно не похожей на юность наших сыновей и внуков, о юности, в которой было все – прекрасное и ужасное, грустное и смешное, доброе и жестокое, сдержанно-суровое и сопливо-сентиментальное, о юности, пришедшейся на то удивительное и противоречивое время, которое, до сих пор, называют одним коротким словом: «шестидесятые».
 
Шестидесятые… Боже!.. какое же это было удивительное время!.. Время молодости и веры, веры в то, что сейчас, именно сейчас, сегодня, ты способен выразить себя в этой жизни, причем, выразить не только с помощью собственных гормонов, которые, несмотря на все утверждения об отсутствии в нашем высокоорганизованном социалистическом обществе такого понятия, как секс, бродили в наших телах, похлеще кваса, кричали, обрывая пуговицы на наших брюках, и постоянно требовали выполнения собственного предназначения. Нет!.. с чем-то гораздо большим, не всегда даже понятно – с чем... Время молодого Аксенова, ворвавшегося в наш мир со «Звездным билетом» в руке… Время Жени Шифферса – блестящего режиссера, который, на одной из творческих встреч, на вопрос: «Скажите, Шифферс, а почему у нас искусством заправляют скобари?», – стуча кулаком по столу, орал: «Если бы только искусством!»… Время Эрнста Неизвестного и Олега Власова… Время молодых, удивительных Евтушенко и Инны Кашежевой, Вознесенского и Окуджавы, Беллы Ахмадуллиной и Роберта Рождественского… Время, когда, с боем, достав билеты в ДК Ленсовета на «Вечер поэтов», можно было не только увидеть их, послушать, как звучат их стихи в авторском исполнении, но и самому вылезти из зала на сцену и, как аргумент в споре, прочесть свои…
Помню, как Роберт, заполняя своим голосом огромный зал, слегка заикаясь, мощно, с напором читал:
 
«…Мальчики пьют
_______________не за свои.
За чужие пьют.
______________За папашины.
Глаза у мальчиков
_________________запавшие,
Губы –
_______цвета выжженой земли…», –
 
и еще что-то вроде:
 
«…Сколько минут вам,
____________________мальчики?
Сколько веков вам,
__________________девочки?..», –
 
ну, и я, подначенный приятелями, выперся-таки тогда на сцену, и, нахально завладев микрофоном, срывающимся мальчишеским голосом начал читать свое:
 
«…Снова глядят на нас
______________________сквозь очки.
Снова стишки-скандальчики.
Про вас,
________стандартные девочки,
И про вас,
__________стандартные мальчики.
Пишет о вас
____________каждый.
В душу вам лезет
________________каждый.
Лирически,
__________публицистически,
В общем, –
__________систематически.
Пишут о вас
___________Роберты.
Пишут
_____зло и растерянно.
Дескать,
________вы время
_________________гробите.
Дескать,
________им жаль вас,
____________________потерянных.
А вы бы сказали
_______________Робертам:
Мы же люди.
___________Не роботы.
Ну, сколько нас можно
______________________мусолить
С перцем,
_________горчицей,
__________________солью?..
Растопырьте глаза
__________________шире!
Приглядитесь внимательно!
Вдруг отыщете
______________каплю
____________________в обширном?
Положительное
_____________в отрицательном?
Вдруг осенит
____________невольно?
Ну-ка,
______валяйте,
______________пробуйте!..
Впрочем…
_________Да что там,
____________________довольно!
Сколько же можно,
_________________Роберты?!»…
 
И огромный, добрый толстогубый Роберт, приобняв меня за плечи, все так же, чуточку заикаясь, сказал в микрофон:
– Вы п-ишите, п-ишите… Но за-ачем же так уж н-епримиримо?.. – и зал зааплодировал, зааплодировал нам обоим: ему – большому поэту, удивительному… монументальному человеку, и мне – наглому сопливому мальчишке…
 
«Вы пишите!..» – сказал мне Роберт, и я писал. По большей части – в стол. И только теперь, в весьма уже пожилом возрасте, решился вернуться к этим, до сих пор невостребованным текстам, и даже, в виде пробного шара, опубликовать кое-что из написанного за все эти годы.
Я не знаю, что получится в результате этой работы: повесть, роман или просто сборник рассказов. До поры до времени, я буду называть это просто «Книга».
Очень может быть, что книга эта так никогда и не будет написана до конца: не так уж много у меня осталось времени, а так много хочется рассказать. Но, если я ее, все же, закончу и успею издать, главным достоинством этой книги явится то, что читать ее можно будет с любой главы, без риска потерять нить повествования.
Только все это в будущем, а пока…
 
А пока мы сидим, как сидели когда-то, много лет назад, в маленькой, тесной кухоньке моей, все еще коммунальной, питерской квартиры, пьем, не спеша, нашу родную отечественную «табуретовку» питерского разлива… и вспоминаем… вспоминаем… вспоминаем…
 
Санкт-Петербург, 2005 г.

© Copyright: Владимир Безладнов, 2012

Регистрационный номер №0022980

от 6 февраля 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0022980 выдан для произведения:
ПРЕДИСЛОВИЕ К НЕИЗДАННОЙ КНИГЕ, КОТОРОГО МОГЛО БЫ И НЕ БЫТЬ
 
«Дом опустевший хлопает ставнями.
Скоро снесут его – слишком уж стар…
Все мы становимся сентиментальными –
Все, кто от жизни немного устал…», –
негромко, чтобы не разбудить родственников и соседей, пою я, аккомпанируя себе на старенькой гитаре, купленной сорок с лишним лет назад, клеенной-переклеенной не единожды, но, как это ни странно, вполне прилично звучащей до сих пор…
 
«…Я возвращаюсь мыслями в прошлое
Сквозь бесконечность прожитых дней,
И вспоминается только хорошее:
Лица друзей вспоминаются мне»…
 
…Я пою, и Геликон – огромный, толстый, лысый Геликон – подпевает мне. Слов он не знает, да и не может знать – песня написана совсем недавно, поэтому вторит мне каким-то невнятным утробным мычанием. Элегантный, как всегда, Юрик молча слушает, подперев обеими руками седую, как лунь, голову. Его безукоризненно отутюженный смокинг висит в прихожей на складной вешалке, которую Юрик принес с собой – он ввалился ко мне прямо с официального приема в Таврическом по случаю первого в истории приезда в наш город легендарной канадской рок-группы с парадоксальным названием «Silent old guards» («Молчаливая старая гвардия», если правильно перевести на русский), в которой он, вот уже, без малого, четверть века бессменно играет на басу – и его белоснежная сорочка с галстуком-бабочкой резко контрастирует с бесформенным вытянутым свитером и потрепанными джинсами Геликона, появившегося следом за ним, ровно через пять минут, точно гоголевский черт, невесть откуда.
С диким воплем, он обхватил меня, прямо в дверях, своими огромными лапищами, пронес по узкому и длинному, как кишка, коридору на кухню, осторожно поставил на пол и, оттянув за уши голову, долго вглядывался в мое ошарашенное лицо.
– Господи-и!.. До чего же страшо-он!.. хрен бородатый!..
– Витька!.. – я смотрел в его счастливые, увлажнившиеся глаза и никак не мог поверить, что это он, – Витька!.. ты-то откуда взялся?..
– Сюрприз! Ты, вон – этому пентюху канадскому спасибо скажи. Намылил мне на днях, что в Питер с концертом едет. «Когда?» – спрашиваю, ну, и – ноги в руки, билет в зубы – и сюда. Ну, что? Почеломкаемся, что ли, пердун старый?
– На себя бы посмотрел… кабанище!.. Небось, в самолет два билета покупать пришлось? В одном-то кресле уже и не помещаешься, а?.. Вон, ряшищу какую отрастил, сюрпризер толстомордый!.. Из-за щек ушей не видно!.. – нежно отругивался я в промежутках между сочными – по-русски – Геликоновыми поцелуями.
– Сюрприз! – радостно бубнил Витька, – Сюрприз!.. А ты что думал? Что я тебя, как этот интеллигент вшивый, по телефону предупреждать буду? Шиш! Не дождешься!..
 
Ну, конечно же – сюрприз! Сюрприз – это так знакомо… Уж что-что, а сюрпризы Геликон обожал с самого раннего детства, причем, далеко не всегда такие безобидно-радостные. Впрочем, тогда он еще не был Геликоном, а был просто Витькой – крепким, упитанным, стриженным налысо хулиганистым мальчишкой со смешной и звонкой фамилией Чивч.
Как-то раз, когда мы с ним учились то ли в первом, то ли во втором классе, он подбил меня, Фимку Майзеля и еще парочку одноклассников на коллективный побег из дому. Я уж и не вспомню сейчас, в какую полярную экспедицию мы собирались тогда, но готовился я к ней очень тщательно: тайно собирал теплые вещи в огромный, по моим тогдашним габаритам, рюкзак (дело было, помнится, в мае), запасал сухари, все свои копилочные деньги потратил на покупку консервов – а в результате… оказалось, что вся эта грандиозная затея – «пшик». Сначала на тайное место встречи, а именно – на чердак нашего семиэтажного дома, не явились завербованные Витькой волонтеры (скорее всего, подумал я тогда, струсили в последний момент), потом, после нескольких часов ожидания неизвестно чего и поедания продовольственных запасов, поднялся Майзель и, сказав: «Да ну вас на фиг, дураки, я домой пойду», – ушел, несмотря на все Витькины уговоры, угрозы, а также – другие (невербальные) убеждающие доводы. «Ладно, не бздите! Не заложу», – сказал он на прощание и ушел, а мы с Витькой до позднего вечера наблюдали сверху за суматохой, поднявшейся, через какое-то время во дворе, и он заговорщическим шепотом вешал мне на уши какую-то лапшу. Потом мы уснули, прижавшись друг к другу, чтобы не замерзнуть, и, наконец, наступило утро следующего дня. Растолкал меня Витька.
– Ну, все, пора, – сказал он, надевая свой рюкзак, который, кстати, был раза в три меньше моего, – теперь уже можно. Пошли.
Я выглянул в окно. Двор, как и вечером, был полон народу.
– Ты что, чокнулся? Как же мы пройдем?
– А мы и не будем никуда проходить.
– То есть, как?
– А так! Ключ от квартиры есть?
– От какой квартиры?
– От какой, от какой?.. от твоей!
– Ну, есть.
– Ну, вот!.. Ты спустишься по своей лестнице, я – по своей. И – по домам. Родители с работы вернутся, а мы дома! Представляешь, какая радость для них будет? Нас везде ищут, переживают, а мы – вот они. Сами нашлись! Теперь-то отец мне точно велосипед «Орленок» купит…
– Так ты все это… ради велосипеда?!.. Ну, ты и га-ад!..
В то утро мы подрались… в первый и единственный раз в жизни подрались, после чего очень долго (целых три дня) не разговаривали друг с другом и, встречаясь во дворе, демонстративно отворачивались и проходили мимо. Разумеется, никакого велосипеда Витька не получил, а если бы даже и получил, то все равно вряд ли смог бы на него сесть: рука у его отца – стоматолога-хирурга Андрея Викторовича Чивча была тяжелой, и брюки он носил не на подтяжках, как мой отец, а на широком ремне с весьма увесистой пряжкой…
Господи!.. Какие же далекие, давным-давно забытые детские глупости всплывают в памяти, иной раз, в самый неожиданный момент!..
 
«…Милые, добрые детские шалости,
Общая юность – твоя и моя…
Не пропадайте больше, пожалуйста!
Не пропадайте больше, друзья!»…
 
…В тот день, когда они – вместе, одним самолетом – улетали из Пулково, я был уверен, что теряю их навсегда. Но ведь, вот – сидим же мы, как сидели когда-то, много лет назад, в маленькой, тесной кухоньке моей, все еще коммунальной, питерской квартиры и пьем, не спеша, нашу родную отечественную «табуретовку» питерского разлива. Боже мой!.. сколько же лет мы не виделись друг с другом?.. Да, пожалуй, уже больше тридцати.
 
«Табуретовку» принес Геликон, гордо выставил ее на стол и толстым пальцем презрительно ткнул в пижонский коньяк, принесенный Юриком, и еще что-то в красивой импортной бутылке, купленное мною после Юркиного звонка, по случаю предстоящей встречи.
– Значит так: все это фуфло – в холодильник! Мне оно – в этой сраной Голландии – знаешь… во где уже стоит! – провел он ребром ладони по тому месту, которое у нормальных людей называется шеей, – Раз уж мы в России, то и продукт российский потреблять будем. А все эти хренди-бренди… пусть эти гребаные голландцы пьют… ну, и твои канадцы тоже, – повернулся он к Юрику, – хотя, нет… у вас же там, сплошь, хохлы да французы… им, блин, бургундское подавай, да горилку с салом…
– В Голландии?
– Ну, да. А чего ты так удивился? Как-никак, женат-то я на голландке. Забыл?
– Ну, почему – забыл? Просто ты собирался…
– Да мало ли, что собирался!.. В жизни мы много чего собираемся… – чувствовалось, что разговор на эту тему ему неприятен, – Ладно!.. об этом как-нибудь потом. Давайте-ка выпьем, братцы-кролики!.. выпьем за нас… за встречу… за то, что мы все еще есть!..
 
«…Жизнь разбросала нас в разные стороны,
Многие, знаю, в Вечность ушли…
Но мы общаемся – как это здорово! –
В общем пространстве общей Земли.
 
Может, вы в жизни что-то исправили?..
Может, слегка не поладили с ней?.. –
Кто-то – в Америке, кто-то – в Израиле,
Кто-то – в измученной нашей стране»…
 
…Витька с Юриком были первыми. Пионерами, если можно так выразиться. Это уже позднее, когда проблема выезда из страны стала решаться значительно проще, следом за ними, в дальние края потянулись и другие: Майзель с Припштейном, вместе со своей многочисленной родней, – на историческую родину, Валентина, побыв непродолжительное время моей женой, после двух последующих замужеств, ринулась в новое, на сей раз, за одного из шведских родственников Левы Сундстрема, Пивоваров уехал на стажировку в Ла Скала, и до сих пор поет то в Европе, то в Америке, раз в несколько лет приезжая домой, чтобы дать благотворительный концерт. Остальные, в поисках лучшей жизни, тоже расползлись, как тараканы, в разные стороны. Но эти-то, хоть, время от времени, приползают обратно, чтобы повидаться с родными и близкими, да и, уезжая, знали, что в любой момент смогут вернуться. И пообщаться теперь почти с каждым из них можно, благодаря Интернету. А вот Геликон с Тетелем (Юркина фамилия – Тетелев) улетали в неизвестность, отчетливо понимая, что пути назад у них уже не будет, что выбор сделан, и выбор этот – окончательный…
 
Именно тогда Витька и преподнес мне свой последний сюрприз: он умудрился появиться у меня на спектакле, причем – не где-нибудь, а в режимном Севастополе, где в это время проходили гастроли моего задрипанного периферийного театра. С огромным букетом цветов, он продефилировал, во время поклона, мимо меня, застывшего с выпученными от удивления глазами, мимо нашей примадонны, уже, было, протянувшей к букету руку, подошел к молоденькой невзрачной актрисульке из вспомсостава, выходившей в спектакле в массовке, вручил ей букет, галантно поцеловал руку и, под аплодисменты зрителей, вернулся на свое место в зале.
– Ну, и какого, спрашивается, лешего ты здесь делаешь? – спросил я, выйдя на сцену после того, как немногочисленные зрители покинули зал.
– Так за тобой приехал, – Геликон, в гордом одиночестве, сидел посреди пустого зала, вальяжно развалившись в кресле и вытянув в проход свои длинные ноги. Этот свинтус даже не удосужился подняться, не то, что пойти мне навстречу.
– Что значит – за мной?
– Ты бы, старик, присел, на всякий случай. А то еще, вдруг, да упадешь, услышамши…
– Да ладно, не тяни! Говори толком, что случилось?
– Да ничего особенного. Просто мы с Тетелем улетаем через три дня. Послезавтра отвальная.
– Куда улетаете?
– Куда-куда! Сначала в Амстердам, а потом…
И вот тут я, действительно сел. Нет, не потому, что сама идея их выезда на Запад была для меня неожиданной – теоретические рассуждения о возможности эмиграции и способах достижения этой цели шли в нашей компании уже давно, но я всегда считал эту многолетнюю диссидентскую болтовню просто разговорами, и ничем больше, и в то, что она может превратиться в реальность, никогда не верил. И, вдруг – на тебе!.. Это выходит, за время моего отсутствия – меньше, чем за год – в Питере произошли какие-то совершенно невероятные события, о которых я, вылезая, чуть ли не каждый день, на сцену свого Кислодрюпинского театра, не имел ни малейшего представления.
– Каким образом?.. – только и смог я выдавить из себя.
– Да подженились оба. Фиктивно. Юрка на канадке, я – на голландке. Припштейн все устроил. Ему, с его связями да знакомствами, это, сам понимаешь, как два пальца… Ну, у Тетеля – там, естественно, сугубо деловые отношения, а вот моя, похоже, на меня всерьез запала, – Геликон как-то очень плотоядно хихикнул, но тут же скорчил иезуитски скорбную физиономию, – жалко, конечно, будет девочку в Амстердаме оставлять, ну, да ничего не поделаешь: знала, на что шла.
– В Амстердам, а дальше куда?
– В Штаты, старичок, в Штаты. Сначала – к Юрке в Торонто (у него, кстати, и с работой вопрос уже оговорен), а потом – в Штаты. Ну, не зря же я все эти годы английский долбил.
– Да кому ты там, в Штатах нужен? Хрен совковый! Кто тебя там ждет – в этих Штатах?!
– Ни фига! Прорвемся! Хорошие музыканты везде нужны. Короче, дуй к своему главному и отпрашивайся на три дня. И не вздумай мне лапшу на уши вешать, Гамлет недоделанный, что, мол, дескать, ты занят, что без тебя здесь обойтись невозможно – я ведь, прежде чем билеты на самолет для тебя, охламона, брать, с вашим гастрольным репертуаром оч-чень внимательно ознакомился.
– Так ты что, уже и билеты…
– Ну, да, перед самым спектаклем, – похлопал Витька по заднему карману своих неизменных джинсов, – вылет завтра из Симферополя, а там – нас проводишь, и обратно.
– Нет, ты точно охренел! Да кто же меня отсюда без пропуска выпустит? У нас же коллективный…
– А как, думаешь, я сюда въехал? По пропуску? И где бы, интересно, я его взял? А? Так что, в Симферополь едем на утренней электричке. Вспомнишь заодно, как мы в детстве из Питера в Ивановскую без билетов ездили. А сколько раз ты, студентом, на перекладных из Москвы домой на выходные приезжал? Забыл? В конце концов, какая разница, от кого в электричке по вагонам бегать: от ревизоров или от патруля?..
 
А теперь попытайтесь себе представить, какое неимоверное количество адреналина было вброшено в мою кровь, когда мы поехали-таки на утренней электричке, когда, точь-в-точь как в детстве, стоя в тамбуре, внимательно наблюдали за своим и соседним вагонами, чтобы, не дай бог, не пропустить появление патруля, когда переходили из вагона в вагон, держа людей в погонах, проверяющих документы, на необходимой дистанции, когда, наконец, оказались в последнем вагоне, и уходить было уже некуда, а патруль медленно и неотвратимо приближался, но, на наше счастье, поезд подошел к станции, и мы неслись по платформе, как зайцы, перебегая в противоположный конец состава, и Геликон хохмил на бегу: «Вот прилечу в Штаты, да и запродам цээрушникам за бешеные деньги технологию самого удобного способа шпионского проникновения на базу Черноморского Флота. Сами-то они до такого, ни в жисть, не додумаются»…
 
А потом они улетали из Пулково. Улетали налегке, почти без вещей. Улетали навсегда… и вместе с ними навсегда улетали и наша общая бесшабашная юность, и наше – такое далекое – беззаботное детство…
 
«…Мысли, сквозь время в детство летящие,
Спать не дают, за собою маня…
Я возвращаюсь к вам из настоящего.
Я возвращаюсь к вам. Ждите меня!».
 
Песня заканчивается, и мы, какое-то время, сидим молча. Протянув руку к столу, Юрик берет бутылку и разливает по стопкам то, что в ней еще осталось
– А помнишь… – говорит он, – помнишь, как мы…
 
Помню ли я?.. Ну, конечно же, я помню все. Разве можно забыть все те сумасбродства и глупости, которые мы успели совершить за два с лишним десятка лет нашей дружбы, пока были вместе?
Разве можно, к примеру, забыть «Крестный ход», который шестнадцатилетний Витька устроил в самом начале шестидесятых на Пасху, собрав мальчишек со всего Ленинского района? Толпой, человек в сто пятьдесят, в вывернутых, зачем-то, наизнанку пиджаках, мы гордо шествовали по Измайловскому проспекту – от памятника Ленину у Варшавского вокзала, мимо Троицкого собора, в сторону собора Никольского, – и Геликон, с огромным, сколоченным из двухдюймовых реек, крестом, шагал впереди, раздавая направо и налево крестные знамения. Нет, это не было надругательством над религией или простым хулиганством. Ни в коем случае! Это был, своего рода, хепенинг, перформанс (хотя, вряд ли тогда кто-нибудь из нас знал эти импортные слова), то есть, действо, непременно требующее участия в нем не только исполнителей, но и публики, акция протеста, если уж на то пошло, пусть и по-мальчишески глупая, против попытки городских властей отвлечь население от христианского праздника при помощи работающего всю ночь телевидения. И когда растерявшаяся поначалу милиция все же организовала на Садовой нам заслон, и нас с Геликоном, и еще десятка полтора человек, не успевших разбежаться или смешаться с толпой зевак, собравшихся, чтобы посмотреть на настоящий Крестный ход, потащили в ближайшее отделение, Витька, упираясь, апеллировал к окружающим, громогласно заявляя свое конституционное право на свободу совести.
А чего стоил несанкционированный «концерт», который Юрик со своими приятелями-лабухами из Первого медицинского выдал на Невском проспекте, превратив правое крыло колоннады Казанского собора в импровизированную сцену?! Договорившись, каким-то чудом, со сторожами собора, они умудрились запитаться, подключить здоровенную колонку c микрофонами, и, в течение нескольких часов приобщали темную ленинградскую публику к западной культуре, исполняя песни Beatles и Rolling Stones. И благодарные слушатели, организовав кордон, не пропускали к ним доблестных стражей порядка, стремящихся прекратить «это безобразие» (ни ОМОНа, ни полицейских дубинок, ласково прозванных в народе «демократизаторами», в те времена еще не было).
Ну, и, конечно же, совершенно невозможно забыть коллективную поездку в Москву году, этак, в семидесятом, когда нам – уже взрослым, серьезным людям – взбрела в голову совершенно абсурдная мысль повторить во всех подробностях путешествие Венички Ерофеева по маршруту «Москва – Петушки». Разумеется, в этой «экскурсии» не было никакого практического смысла: точно такие же впечатления мы могли бы получить, проехав, скажем, от Ленинграда до Будогощи или Малой Вишеры – нам важен был сам факт. Мы решили: раз уж не представляется возможным выразить автору этой замечательной повести свое восхищение лично, совершенно необходимо отдать ему должное в такой вот нетрадиционной форме. Так что, был и чемоданчик, в качестве реквизита, и его содержимое, в точности повторяющее Ерофеевский алкогольный букет (только в тройном количестве), и причащались мы точно по Веничкиному графику; были и собутыльники, и жасминовый куст, и Красная площадь… – все было, вот только финал нашей поездки оказался вполне благополучным. Нас даже не забрали в вытрезвитель. Может быть, потому что Веничка был один, а нас, как-никак, было трое.
 
Как-то однажды кто-то из моих интернетовских знакомых спросил меня: кто мне, как литератору, ближе – Веничка или Эдичка? Помнится, я тогда очень удивился, и ответил, что считаю подобный вопрос не просто некорректным или абсурдным, а, если угодно – и вовсе идиотским. Нет, вы, конечно, меня извините (это я к любителям литературных опусов глубокоуважаемого бывшего скандального литератора, а ныне – не менее скандально известного псевдополитического деятеля), но… когда – много лет назад – мне довелось прочесть четвертую или пятую (пишмашинка, в то время, больше пяти и не брала) копию самиздатовского варианта Ерофеевской повести «Москва-Петушки», я понял – это обо мне! Больше того – это о нас. Обо всех нас! И не только по той причине, что наше великоросское: «Питие определяет сознание!» – вечно и неизбывно, но еще и потому, что понятие «Самиздат» в те, прежние, доинтернетовские времена не имело никакого отношения ни к фамилии «Мошков», ни, собственно, к этому самому будущему Интернету.
 
«Ах-ах-ах!.. – намылил мне на днях из Нью-Йорка Мишка Давидсон, – ты у нас, оказывается, рОман пишешь!». Да ничего подобного, господа! Люди, на старости лет, пишут мемуары. Ну, а то, что мне хочется предложить вашему вниманию, ни романом, ни мемуарами не является. Это – так… просто ряд разрозненных эскизов, набросков, иногда – рассказов, стихов, написанных в разные годы, много лет провалявшихся в столе, но вот… теперь – по причине, мне самому не до конца понятной, – начинающих, вдруг, собираться во что-то такое… целое, общее… во что-то, что ни по жанру, ни по форме не имеет, скорее всего, никакого четкого и правильного литературного определения.
Я не знаю, а точнее – и не хочу знать, как и о чем нужно «правильно» писать. Я всю жизнь писал так, как видел и ощущал события, происходившие, в свое время, в реальности объективной, но, поскольку сейчас, разбирая и вычищая эти тексты, смотрю на прошлое своими сегодняшними глазами, эта реальность, вполне естественно, становится уже реальностью субъективной. И с этим фактом – если, конечно, кому-то, вообще, захочется читать все это безобразие – придется, увы, смириться.
Никогда не испытывал, и до сих пор не испытываю, ровным счетом, никакого желания писать о политике: о подковерной возне власть предержащих, о событиях государственного значения… Пусть этим занимаются историки и политологи. Я писал и пишу о себе, о своих друзьях, о нашей юности, такой похожей и, в то же время, совершенно не похожей на юность наших сыновей и внуков, о юности, в которой было все – прекрасное и ужасное, грустное и смешное, доброе и жестокое, сдержанно-суровое и сопливо-сентиментальное, о юности, пришедшейся на то удивительное и противоречивое время, которое, до сих пор, называют одним коротким словом: «шестидесятые».
 
Шестидесятые… Боже!.. какое же это было удивительное время!.. Время молодости и веры, веры в то, что сейчас, именно сейчас, сегодня, ты способен выразить себя в этой жизни, причем, выразить не только с помощью собственных гормонов, которые, несмотря на все утверждения об отсутствии в нашем высокоорганизованном социалистическом обществе такого понятия, как секс, бродили в наших телах, похлеще кваса, кричали, обрывая пуговицы на наших брюках, и постоянно требовали выполнения собственного предназначения. Нет!.. с чем-то гораздо большим, не всегда даже понятно – с чем... Время молодого Аксенова, ворвавшегося в наш мир со «Звездным билетом» в руке… Время Жени Шифферса – блестящего режиссера, который, на одной из творческих встреч, на вопрос: «Скажите, Шифферс, а почему у нас искусством заправляют скобари?», – стуча кулаком по столу, орал: «Если бы только искусством!»… Время Эрнста Неизвестного и Олега Власова… Время молодых, удивительных Евтушенко и Инны Кашежевой, Вознесенского и Окуджавы, Беллы Ахмадуллиной и Роберта Рождественского… Время, когда, с боем, достав билеты в ДК Ленсовета на «Вечер поэтов», можно было не только увидеть их, послушать, как звучат их стихи в авторском исполнении, но и самому вылезти из зала на сцену и, как аргумент в споре, прочесть свои…
Помню, как Роберт, заполняя своим голосом огромный зал, слегка заикаясь, мощно, с напором читал:
 
«…Мальчики пьют
_______________не за свои.
За чужие пьют.
______________За папашины.
Глаза у мальчиков
_________________запавшие,
Губы –
_______цвета выжженой земли…», –
 
и еще что-то вроде:
 
«…Сколько минут вам,
____________________мальчики?
Сколько веков вам,
__________________девочки?..», –
 
ну, и я, подначенный приятелями, выперся-таки тогда на сцену, и, нахально завладев микрофоном, срывающимся мальчишеским голосом начал читать свое:
 
«…Снова глядят на нас
______________________сквозь очки.
Снова стишки-скандальчики.
Про вас,
________стандартные девочки,
И про вас,
__________стандартные мальчики.
Пишет о вас
____________каждый.
В душу вам лезет
________________каждый.
Лирически,
__________публицистически,
В общем, –
__________систематически.
Пишут о вас
___________Роберты.
Пишут
_____зло и растерянно.
Дескать,
________вы время
_________________гробите.
Дескать,
________им жаль вас,
____________________потерянных.
А вы бы сказали
_______________Робертам:
Мы же люди.
___________Не роботы.
Ну, сколько нас можно
______________________мусолить
С перцем,
_________горчицей,
__________________солью?..
Растопырьте глаза
__________________шире!
Приглядитесь внимательно!
Вдруг отыщете
______________каплю
____________________в обширном?
Положительное
_____________в отрицательном?
Вдруг осенит
____________невольно?
Ну-ка,
______валяйте,
______________пробуйте!..
Впрочем…
_________Да что там,
____________________довольно!
Сколько же можно,
_________________Роберты?!»…
 
И огромный, добрый толстогубый Роберт, приобняв меня за плечи, все так же, чуточку заикаясь, сказал в микрофон:
– Вы п-ишите, п-ишите… Но за-ачем же так уж н-епримиримо?.. – и зал зааплодировал, зааплодировал нам обоим: ему – большому поэту, удивительному… монументальному человеку, и мне – наглому сопливому мальчишке…
 
«Вы пишите!..» – сказал мне Роберт, и я писал. По большей части – в стол. И только теперь, в весьма уже пожилом возрасте, решился вернуться к этим, до сих пор невостребованным текстам, и даже, в виде пробного шара, опубликовать кое-что из написанного за все эти годы.
Я не знаю, что получится в результате этой работы: повесть, роман или просто сборник рассказов. До поры до времени, я буду называть это просто «Книга».
Очень может быть, что книга эта так никогда и не будет написана до конца: не так уж много у меня осталось времени, а так много хочется рассказать. Но, если я ее, все же, закончу и успею издать, главным достоинством этой книги явится то, что читать ее можно будет с любой главы, без риска потерять нить повествования.
Только все это в будущем, а пока…
 
А пока мы сидим, как сидели когда-то, много лет назад, в маленькой, тесной кухоньке моей, все еще коммунальной, питерской квартиры, пьем, не спеша, нашу родную отечественную «табуретовку» питерского разлива… и вспоминаем… вспоминаем… вспоминаем…
 
Санкт-Петербург, 2005 г.
Рейтинг: 0 203 просмотра
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Популярная проза за месяц
90
80
75
70
64
59
58
57
57
56
54
54
52
52
51
51
49
49
48
48
48
47
47
45
45
45
40
Лесное озеро 4 августа 2017 (Тая Кузмина)
40
34
30