Помидоры

11 мая 2012 - Дмитрий Кисмет

Мой первый стройотряд. Енотаевка, Астраханская область. Страшная жара в поезде, липкий и тяжёлый дух, люди в вагоне, как рыба, вытащенная из воды, пустые глаза и открытые рты. Приезд на вокзал, бегом в автобус и ещё два часа в железной банке, набитой до отказа. Утром погнали в поле. Прополка, жарища, бумажный кораблик на голове, калмыцкий чай (я так к нему и не привык). Степь, пыль и солнце. Совершенно чудесные узоры создаёт солнце в степи, причудливая смесь ветра, пыли и закипающего воздуха. Четыре нудных дня на прополке чего-то, я уж и не помню какого овоща. И наконец, я попал на сбор помидоров.
Астраханский помидор - это чудо, сладкое и солоноватое одновременно, кровь солнца, я могу есть их сколько угодно и когда угодно. Ничего я не люблю так, как настоящие, большие и красные, мясистые помидоры. Чёрный хлеб, соль и помидоры - ел бы всю жизнь, в Москве таких помидоров нет. После работы быстро ели и бегом на Волгу, ловили рыбу и пекли на берегу, в глине. Блаженство продолжалось недолго, помидоры поедались в огромных количествах, и, конечно, в голову не приходило их мыть - ерунда, желудок крепкий. Но вот началось… Четыре дня я бегал рысью, то в туалет, то в лазарет, к фельдшерице Анне Ильинишне.
Говорила она смачно и просто.
"Это ж надо, дикари приехали с Москвы, обожрутся немытыми овощами и потом дрищут мне на погибель, всю статистику мне своими поносами изгадили. Вот тебе таблетки и иди отсюда, к туалету поближе, не отсвечивай тут".
Вечером мне совсем поплохело, полезла вверх температура, и страшно хотелось пить, а только попьёшь - сразу бежишь… По делам.
Мой верный друг Коля -Арматура (прозвище такое получил за крайнюю худобу), сказал, ты буди сразу, если что…
Июльская ночь, воздух, как раскалённое одеяло, а подушка становится натопленной печкой. Я выполз на улицу и упал. Лежал в забытьи на земле и не мог встать. На улице была ночь, и песок перед входом в наше жилище немного остыл. Остывал и я, пролежал я так часа три, как собачка в жару найдёт тень и валяется с высунутым языком. Утром меня подхватили - и в лазарет. Слова, которыми меня честила Анна Ильинишна, я приводить не буду. Разное слышал в жизни, но это было очень сильно. Сказала, что сейчас приедет машина из совхоза и меня отвезут в больницу, а там-то мне, дикарю, и поставят клизму с патефонными иголками, научат мыть перед едой овощи и фрукты.
Пришла машина, и меня повели. Температура +40 и прочие удовольствия, выворачивало наизнанку. Шофёр, медсестра и я покатили в больничку. О сестричке надо сказать особо. Звали её Нина, исключительных женских статей девушка, совершенно умопомрачительная фигура и невозможно было отвести взгляд от груди. Богиня, настоящая астраханская красавица. Ехали долго, и моя голова каким то чудесным образом угнездилась почти у неё на груди, но всякий эротический подтекст напрочь убивала её почти материнская обо мне забота. Я только в забытьи представлю себя рыцарем припавшим к столь прекрасной груди, как тут же она спрашивала, не надо ли притормозить, нет ли надобности попить и не тошнит ли меня, а может, мне надо покакать. Эти слова превращали меня из хоть и раненого помидором навылет, но стойко сносящего все тяготы и невзгоды рыцаря в сопливого малыша в обкаканном подгузнике.
Приёмный покой я помню плохо. Сидел на кушетке и раскачивался, как китайский болванчик, а потом просто завалился набок и лежал. Вышел доктор и завёл в кабинет. Всё, как обычно: раздевайтесь, «мышите, не мышите». Поправил очки и сказал: "В бокс его отдельный, контуженный он какой-то, заторможенный. И язык странный, коричневатый, живот торчит, рвота и понос у него, как у дрозда, на брюшной тиф похоже".
Пришла санитарка и повела в душ, я блаженствовал там целый час. Стоять мне было тяжело, я валялся, как морж на морском берегу, поворачивался и фыркал от удовольствия, набирал в рот воду и пускал струйки. Больничное бельишко с номерами, потряс тёплый фланелевый, «тифозно-холерный» халат, совершенно неуместный в сорокоградусную жару.
Больничный бокс, «одиночка», как сказала санитарка баба Валя, спасибо ей, большого и доброго сердца человек. Капельница и уколы, горсть таблеток - и я уснул, тяжело и маятно, но всё таки угомонился.
Проснулся в шесть утра. Белые стены, железная кровать, рядом тумбочка, а на ней стоит утка. Оглушительно чирикают воробьи, солнце и дерево абрикосовое около окна, слабость и пот, но чую, что оживаю. Пробыл я в «тифозном» блоке три дня, потом попал в палату. Компания подобралась разновозрастная, но очень складная, болеть там было одно удовольствие. Травили сутками байки и анекдоты, хохот стоял гомерический, ночью жарко и засыпали под утро, сестра не раз грозила сделать нам всем по десять кубиков димедрола со слабительным.
Я проснулся очень рано от того, что меня кто-то тряс за плечо. "Вставай на процедуру, доктор отметил тебя в журнале", - сказала сестра.
Быстро оделся, пришёл на сестринский пост, пошли в процедурный кабинет клизму сделать. Пришли, я изготовился, и влили мама не горюй! Сестра сказала: "Полежи немного и дуй в туалет, у меня смена кончилась".
Лежу бурчу животом, без штанов, эмбрионом, заходит другая сестра и двигает что-то за моей спиной молча, и вдруг без объявления войны начинает мне делать ещё одну клизму. Мне бы сразу сказать, дураку, что мне уже сделали вливание, но пока я рот открыл, в меня улетело порядочно воды. Сестра смеётся, а я чувствую, что надо бежать, и не просто бежать - лететь.
Красный и злой, как чёрт, я долетел до туалета, он был один на этаж, общий, аж два посадочных места, и - занят. Я заколотил в дверь и услышал старческое, "одну минуточку, и не надо хамить, я уже выхожу".
Я ничего не успевал объяснить, просто рванул ручку двери и сорвал защёлку.
Сел и горестно сказал, бабуля прости. Она ковыряла меня матом и совестила, я молчал. По коридору уже ходили люди. Открытая сорванная дверь, а мне было всё равно. Сразу на ум приходят фразы из советских фильмов про космонавтику. Вот я бегу по коридору, «минутная готовность», «ключ на старт», «протяжка-1», «продувка», «ключ на дренаж», «пуск», «протяжка», «зажигание»… «Есть отделение первой ступени, после набора первой космической скорости и отделения от последней ступени ракеты-носителя корабль-спутник начал свободный полет по орбите вокруг Земли».
Бабушка примолкла, а потом с сочувствием спросила, с какой такой болезни получается такая реактивная тяга. "Страшное же дело сынок. Ты береги себя, молодой ведь ещё совсем".
Я вполз в палату, и меня там ждали, поздравляли с успешным возвращением с орбиты и передали распоряжение врача, с трудом скрывая смех, что мне сегодня завтракать нельзя, у меня будет ещё одна процедура. Крайне обеспокоенный, я пошёл на сестринский пост и получил подтверждение, да у меня сегодня будет Труба. Чтобы не травить душу, я сидел на крыльце и ждал окончания завтрака, настроение было крайне тревожное. Пошёл в палату, банда меня уже ждала. Я сразу спросил, что это за Труба такая?
- Ничего себе… Тебе, что назначили Трубу?
- Да, - выдохнул я.
- Это ужасная процедура, вот у тебя здоровая, крепкая рука, надо добавить ещё два сантиметра толщины и лампочку на конце двести двадцать вольт. Это загоняют, сам понимаешь куда, и смотрят, правильно ли встали кишки после болезни. Сам понимаешь, всякое бывает, и летальные исходы, особенно если лампочка взрывается.
Я, конечно, понимал, что где то они привирают, но в лампочку поверил безоговорочно. Вошёл к врачу, крепко держа штаны двумя руками и твёрдым голосом потребовал предъявить мне Трубу.
Врач улыбнулся и показал, добавив, что лампочка специальная внутри трубы и никак не может взорваться внутри меня. Всё прошло очень быстро, и через три дня меня выписали. Ещё через два дня наш стройотряд уехал домой в Москву.
Я заработал 45 копеек и запомнил, что нужно обязательно мыть овощи и фрукты перед едой. Вот такие июльские, астраханские уроки.

© Copyright: Дмитрий Кисмет, 2012

Регистрационный номер №0047584

от 11 мая 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0047584 выдан для произведения:

Мой первый стройотряд. Енотаевка, Астраханская область. Страшная жара в поезде, липкий и тяжёлый дух, люди в вагоне, как рыба, вытащенная из воды, пустые глаза и открытые рты. Приезд на вокзал, бегом в автобус и ещё два часа в железной банке, набитой до отказа. Утром погнали в поле. Прополка, жарища, бумажный кораблик на голове, калмыцкий чай (я так к нему и не привык). Степь, пыль и солнце. Совершенно чудесные узоры создаёт солнце в степи, причудливая смесь ветра, пыли и закипающего воздуха. Четыре нудных дня на прополке чего-то, я уж и не помню какого овоща. И наконец, я попал на сбор помидоров.
Астраханский помидор - это чудо, сладкое и солоноватое одновременно, кровь солнца, я могу есть их сколько угодно и когда угодно. Ничего я не люблю так, как настоящие, большие и красные, мясистые помидоры. Чёрный хлеб, соль и помидоры - ел бы всю жизнь, в Москве таких помидоров нет. После работы быстро ели и бегом на Волгу, ловили рыбу и пекли на берегу, в глине. Блаженство продолжалось недолго, помидоры поедались в огромных количествах, и, конечно, в голову не приходило их мыть - ерунда, желудок крепкий. Но вот началось… Четыре дня я бегал рысью, то в туалет, то в лазарет, к фельдшерице Анне Ильинишне.
Говорила она смачно и просто.
"Это ж надо, дикари приехали с Москвы, обожрутся немытыми овощами и потом дрищут мне на погибель, всю статистику мне своими поносами изгадили. Вот тебе таблетки и иди отсюда, к туалету поближе, не отсвечивай тут".
Вечером мне совсем поплохело, полезла вверх температура, и страшно хотелось пить, а только попьёшь - сразу бежишь… По делам.
Мой верный друг Коля -Арматура (прозвище такое получил за крайнюю худобу), сказал, ты буди сразу, если что…
Июльская ночь, воздух, как раскалённое одеяло, а подушка становится натопленной печкой. Я выполз на улицу и упал. Лежал в забытьи на земле и не мог встать. На улице была ночь, и песок перед входом в наше жилище немного остыл. Остывал и я, пролежал я так часа три, как собачка в жару найдёт тень и валяется с высунутым языком. Утром меня подхватили - и в лазарет. Слова, которыми меня честила Анна Ильинишна, я приводить не буду. Разное слышал в жизни, но это было очень сильно. Сказала, что сейчас приедет машина из совхоза и меня отвезут в больницу, а там-то мне, дикарю, и поставят клизму с патефонными иголками, научат мыть перед едой овощи и фрукты.
Пришла машина, и меня повели. Температура +40 и прочие удовольствия, выворачивало наизнанку. Шофёр, медсестра и я покатили в больничку. О сестричке надо сказать особо. Звали её Нина, исключительных женских статей девушка, совершенно умопомрачительная фигура и невозможно было отвести взгляд от груди. Богиня, настоящая астраханская красавица. Ехали долго, и моя голова каким то чудесным образом угнездилась почти у неё на груди, но всякий эротический подтекст напрочь убивала её почти материнская обо мне забота. Я только в забытьи представлю себя рыцарем припавшим к столь прекрасной груди, как тут же она спрашивала, не надо ли притормозить, нет ли надобности попить и не тошнит ли меня, а может, мне надо покакать. Эти слова превращали меня из хоть и раненого помидором навылет, но стойко сносящего все тяготы и невзгоды рыцаря в сопливого малыша в обкаканном подгузнике.
Приёмный покой я помню плохо. Сидел на кушетке и раскачивался, как китайский болванчик, а потом просто завалился набок и лежал. Вышел доктор и завёл в кабинет. Всё, как обычно: раздевайтесь, «мышите, не мышите». Поправил очки и сказал: "В бокс его отдельный, контуженный он какой-то, заторможенный. И язык странный, коричневатый, живот торчит, рвота и понос у него, как у дрозда, на брюшной тиф похоже".
Пришла санитарка и повела в душ, я блаженствовал там целый час. Стоять мне было тяжело, я валялся, как морж на морском берегу, поворачивался и фыркал от удовольствия, набирал в рот воду и пускал струйки. Больничное бельишко с номерами, потряс тёплый фланелевый, «тифозно-холерный» халат, совершенно неуместный в сорокоградусную жару.
Больничный бокс, «одиночка», как сказала санитарка баба Валя, спасибо ей, большого и доброго сердца человек. Капельница и уколы, горсть таблеток - и я уснул, тяжело и маятно, но всё таки угомонился.
Проснулся в шесть утра. Белые стены, железная кровать, рядом тумбочка, а на ней стоит утка. Оглушительно чирикают воробьи, солнце и дерево абрикосовое около окна, слабость и пот, но чую, что оживаю. Пробыл я в «тифозном» блоке три дня, потом попал в палату. Компания подобралась разновозрастная, но очень складная, болеть там было одно удовольствие. Травили сутками байки и анекдоты, хохот стоял гомерический, ночью жарко и засыпали под утро, сестра не раз грозила сделать нам всем по десять кубиков димедрола со слабительным.
Я проснулся очень рано от того, что меня кто-то тряс за плечо. "Вставай на процедуру, доктор отметил тебя в журнале", - сказала сестра.
Быстро оделся, пришёл на сестринский пост, пошли в процедурный кабинет клизму сделать. Пришли, я изготовился, и влили мама не горюй! Сестра сказала: "Полежи немного и дуй в туалет, у меня смена кончилась".
Лежу бурчу животом, без штанов, эмбрионом, заходит другая сестра и двигает что-то за моей спиной молча, и вдруг без объявления войны начинает мне делать ещё одну клизму. Мне бы сразу сказать, дураку, что мне уже сделали вливание, но пока я рот открыл, в меня улетело порядочно воды. Сестра смеётся, а я чувствую, что надо бежать, и не просто бежать - лететь.
Красный и злой, как чёрт, я долетел до туалета, он был один на этаж, общий, аж два посадочных места, и - занят. Я заколотил в дверь и услышал старческое, "одну минуточку, и не надо хамить, я уже выхожу".
Я ничего не успевал объяснить, просто рванул ручку двери и сорвал защёлку.
Сел и горестно сказал, бабуля прости. Она ковыряла меня матом и совестила, я молчал. По коридору уже ходили люди. Открытая сорванная дверь, а мне было всё равно. Сразу на ум приходят фразы из советских фильмов про космонавтику. Вот я бегу по коридору, «минутная готовность», «ключ на старт», «протяжка-1», «продувка», «ключ на дренаж», «пуск», «протяжка», «зажигание»… «Есть отделение первой ступени, после набора первой космической скорости и отделения от последней ступени ракеты-носителя корабль-спутник начал свободный полет по орбите вокруг Земли».
Бабушка примолкла, а потом с сочувствием спросила, с какой такой болезни получается такая реактивная тяга. "Страшное же дело сынок. Ты береги себя, молодой ведь ещё совсем".
Я вполз в палату, и меня там ждали, поздравляли с успешным возвращением с орбиты и передали распоряжение врача, с трудом скрывая смех, что мне сегодня завтракать нельзя, у меня будет ещё одна процедура. Крайне обеспокоенный, я пошёл на сестринский пост и получил подтверждение, да у меня сегодня будет Труба. Чтобы не травить душу, я сидел на крыльце и ждал окончания завтрака, настроение было крайне тревожное. Пошёл в палату, банда меня уже ждала. Я сразу спросил, что это за Труба такая?
- Ничего себе… Тебе, что назначили Трубу?
- Да, - выдохнул я.
- Это ужасная процедура, вот у тебя здоровая, крепкая рука, надо добавить ещё два сантиметра толщины и лампочку на конце двести двадцать вольт. Это загоняют, сам понимаешь куда, и смотрят, правильно ли встали кишки после болезни. Сам понимаешь, всякое бывает, и летальные исходы, особенно если лампочка взрывается.
Я, конечно, понимал, что где то они привирают, но в лампочку поверил безоговорочно. Вошёл к врачу, крепко держа штаны двумя руками и твёрдым голосом потребовал предъявить мне Трубу.
Врач улыбнулся и показал, добавив, что лампочка специальная внутри трубы и никак не может взорваться внутри меня. Всё прошло очень быстро, и через три дня меня выписали. Ещё через два дня наш стройотряд уехал домой в Москву.
Я заработал 45 копеек и запомнил, что нужно обязательно мыть овощи и фрукты перед едой. Вот такие июльские, астраханские уроки.

Рейтинг: 0 438 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Популярная проза за месяц
117
116
113
107
100
96
92
91
90
88
84
82
79
78
78
73
72
72
70
69
66
64
64
63
61
58
58
57
56
54