ГлавнаяПрозаМалые формыРассказы → Поехали в Удомлю

Поехали в Удомлю

13 декабря 2012 - Владимир Юрков
Поехали в Удомлю

Дело было в Сафоново.

Я уже писал о том, что иногда мне приходилось возвращаться из Минска в Москву на перекладных. Вот и в этот раз я умудрился уехать из Минска на каком-то вечернем почтово-багажном, который довез меня только до Смоленска, поскольку сворачивал на Брянск. Время было позднее, но мне очень хотелось домой, поэтому я не остался в Смоленске, а сел на последнюю электричку, которая правда шла не до Вязьмы, а только до Сафоново, но в расписании было указано, что с Сафоново на Вязьму утром пойдет первый электропоезд, раньше, чем со Смоленска на Вязьму.

Итак я оказался в Сафонове, чуть ли не в два часа ночи. Осень, еще не поздняя, но осень – на улице холодно. Поэтому я сначала забился в теплый, полутемный зал ожидания небольшого провинциального вокзала. Но, согревшись и отдохнув от тряски и стука колес, решил выйти на волю – покурить, походить, размяться, поскольку, как я уже ранее отмечал, в таких «злачных» местах я больше всего боялся заснуть и проспать свой поезд, зная за собой склонность к «богатырскому» сну.

Выйдя на платформу я прошелся по ней туда-сюда пару раз, выкурил две сигаретки, завистливо посмотрев на проезжающие составы – вот, надо же, едут, гады, а я стою, застряв здесь, на маленьком полустанке (хотя в натуре это не маленький полустанок), но так – романтичнее и торчать мне здесь еще почти полтора часа. Прохладный воздух давал себя знать – вначале остыло лицо, а потом и по спине стал бегать какой-то неприятный холодок. Хотя такое чувство бывает, когда хочется спать, а спать нельзя. Как бы там не было, а я решил вернуться в зал ожидания и черт с ним, если там не будет свободных мест. В случае чего просто постою у стены или сяду на пол – авось ночью ментов не будет[1].

Я уже направился к зданию вокзала, как обратил внимание на группу мужчин, которые гужевались среди чахлых деревцев, росших за вокзалом. Их было человек тридцать – целый взвод – все они были на удивление одинаковые – крепкие, высокие, плечистые и их можно было бы принять за военнослужащих, вот только одеты они были как-то кургузо – по-деревенски топорно. Как это называется в России – добротно. Да и держались они расхлябано-несобрано так, что сразу чувствовалось отсутствие строевых навыков. Было видно, что это ребята «от сохи», причем только-только «от сохи». Разговаривали они вполголоса, хриплыми, грубыми голосами, многие их них курили, поминутно сплевывая, кашляя … и вообще – веяло от них какой-то немыслимой тоскою, которая иной раз возникает на душе, когда видишь тюрьму, заключенных или «столыпинский вагон»[2].

Я заметил, что от них отделился один человек и направился к платформе. Как мне показалось он шел точно на меня. Не прошло и минуты, как он легким прыжком перелетел через перила платформы и оказался передо мною. Его внешность разительно отличалась от тех, кого я наблюдал прежде. Хоть наблюдал – это крепко сказано – ведь я видел только силуэты. Скажем так – его силуэт резко отличался от остальных. Во-первых, он был выше. Может быть и не намного, но держался на удивление подтянуто, в отличие от остальных, что прибавляло ему роста. Во-вторых, он был иначе одет – по-городскому. На нем были немешковатые брюки и куртка по фигуре, а не ватник с чужого плеча, но, самое главное, и это можно было заметить даже при утлом станционном освещении – одежда на нем была чистая!

«Браток! Не подскажешь ли который час, а то я тут со своими гавриками так закрутился, что и часы не заводил. Теперь не знаю сколько до поезда осталось? А у них ведь и часов-то нет» – обратился он ко мне. Мне сразу резанула по ушам фраза: «который час», которая выдавала в нем воспитание, если уж не столичное, то, по крайней мере, городское. Обычно простой народ говорит: «скоко время?» или в лучшем случае: «сколько времени?»

А он продолжал: «Вот все хотел с автоподзаводом купить, да фиг их купишь, надо в Москву ехать – у нас таких нет, да не успеваю никак – работа!»

С автоподзаводом – подумал я – ничего себе. Такие часы рублей шестьдесят стоят, а то и поболе. Фартовый пацан. У меня тогда были позолоченные часы и без автоподзавода, но я их покупал в комиссионке и они стоили сорок восемь рублей.

Я ответил. Он поблагодарил и начал, подстраивая часы под свет фонаря, крутить на них стрелки. Не знаю почему, но я остановился и молча стоял рядом. Почему-то мне не захотелось уходить. Пацан, видимо, почувствовал какую-то неловкость в наступившем молчании и заговорил первым.

Он рассказал, что едет с бригадой строить Удомельскую атомную станцию и по профессии он – вербовщик – который ездит по деревням и набирает людей на стройки. Работа у него тяжелая, поскольку все утверждают, что хотят работать, а на самом деле, либо хотят получить деньги на выпивку, либо любой ценой сбежать от осточертевших жен, матерей, детей и от мерзкой деревенской жизни. А ему такие не нужны. И неоднократно с ним пытались разобраться «по-свойски», то обиженные отказом мужики, то испугавшиеся потерять мужа жены. Но ему это не впервой, ведь он бывший военный, котрый попал «за речку», где его немного, как он выразился, «подранили», и теперь он трудится в атомной энергетике.

Я удивился тому, как у него все так складно получалось говорить – речь его лилась просто рекой. Вроде бы и простонародная, устная, но так красиво и аккуратно сложенная, как будто бы письменная. Я отметил это его качество, сказав, что он говорит прям, как пишет. На что он усмехнулся и сказал, что это в его профессии – самое главное. Он ведь – вербовщик. Ему ведь уговорить надо, а хорошего работника с места сорвать сложно. Кочуют, в основном, бездельники и пропойцы. Просто есть в некоторых людях некоторая авантюрная жилка, которая дремлет где-то там – в глубине его души. И если ее разбудить, то из него получится отличный работник

Мы закурили, времени до отправления моего поезда было предостаточно, а его поезд был еще позже моего, поэтому спешить нам было некуда и мы продолжили беседовать

Неожиданно для меня самого, разговор у нас получился очень задушевный. Почему-то мы рассказали друг другу то, что, вероятно, не рассказывали даже самым близким людям. Что-то такое объединяющее нас промелькнуло между нами. Возникло невесть откуда взявшееся понимание. Мы говорили друг с другом так, как будто бы были знакомы с пеленок, хотя на самом деле, встретились меньше часа назад. Мне приходилось слышать о любви с первого взгляда, но не приходилось встречаться. А в данном случае у нас возникла дружба, нет, даже не дружба, а братство с первого взгляда.

Он был старше меня на пять годков, поэтому мне казалось, что я общаюсь со старшим братом. По ходу беседы я несколько раз ловил себя на том, что хочу ему сказать: «а помнишь?», но тут же осекался, вспоминая, что мы едва знакомы. Но от этого ощущение этого внезапно возникшего братства не исчезало, а как бы, наоборот, только становилось крепче.

 

Мы разговаривать, а я смотрел на него и думал, что с таким парнем можно было бы подраться с целым. К нему можно было подойти и выкрикнуть: «Ну, кто на нас, с братом!» Я ведь моложе и мне все время не хватало старшего друга, товарища, мужчины, того, в кого я мог бы верить, чтобы не боясь идти по жизни, того, кто подскажет, правдиво, по-мужски, и правильное слово, и правильное дело. Ведь я вырос, и без отца, и без старшего брата, с одной только матерью. Я испытал на себе весь идиотизм материнской любви и заботы, когда ни этого нельзя, ни того нельзя. А ему, видимо, очень не хватало того, кто бы впитывал тот опыт, который он накопил за свою, хоть и недолгую, но довольно бурную жизнь. Детей у него еще не было, да и жены тоже, а ведь тридцать лет – это возраст, когда уже пора начинать делиться тем, что познал[3]. Наверное это и сблизило нас.

Время пролетело незаметно, я разогрелся за дружеской беседой как вдруг услышал отдаленный гудок. Электричка – подумал я и глянул на часы – до отправления оставалось четверть часа.

«Ну вот и мой поезд» – сказал я и, впервые за эти два часа, замолчал. Повисла какая-то оглушительная тишина, нереальная, воистину театральная, показушная. Но она была! И мне стало страшно, поскольку я понял, что наше случайное братство сейчас закончится и закончится навсегда. Мы никогда уже не поговорим друг с другом… Никогда! Я вдруг понял, что теряю близкого человека. Друга… нет, все-таки, брата.

Он тоже молчал. Молчал и крутил сигарету в руках. А потом кашлянул, качнул головой и сказал: «Поехали со мной в Удомлю! А?»

Я этого ожидал и боялся! Одна моя часть говорила: «Да! Поехали! Начнешь новую жизнь, перечеркнув все, что у тебя было раньше. Табула раса судьбы. Боятся нечего – с тобой будет старший брат – надежная рука помощи». Но другая часть противоречила: «куда тебе на стройку, тебе уже двадцать пять и ты никогда толком не работал, не работал физически, не работал с людьми, и особенно – с простыми людьми. Ты не выдержишь. Не выдержишь работы, не выдержишь тягот кочевой заунывной жизни, сдашься, сломаешься, завалишь работу, а потом сбежишь, опозорив человека, который в тебя поверил». Да… ситуация… действительно – и хочется, и колется, и мамка не велит. Я оказался промеж двух стульев.

Хотя реально понимал – мне НЕЛЬЗЯ ехать! Романтику строек надо было начинать лет в восемнадцать-двадцать, но не после лощеной институтской жизни. Не привыкну я к этому никогда! Не потяну, а на карту поставлена честь другого человека. Своя голова не бедна, а бедна так одна! Но нас-то теперь двое. Я не могу подвести своего новоявленного брата.

Я все понимал, а сказать не мог. Не решался. И он тоже молчал. В холодном утреннем воздухе, то, что называется, «повис вопрос» и продолжал висеть «весомо, грубо, зримо», а ответ на него я никак не решался произнести.

Подошла электричка, совершенно пустая, в ней, пусть не ярко, но очень тепло, горел электрический свет. Распахнулись двери и в холодок осенней ночи вырвалось тепло салона – повеяло родным домом…

Я посмотрел на состав, над которым горел станционный прожектор – до рассвета еще было очень далеко, посмотрел на вербовщика, снова перевел глаза на состав и сказал: «Прости, братан, но романтик из меня никакой, не получится из меня шабашник, слишком уж маменькин я сынок…». Он помолчал, вздохнул, как-то криво махнул головой, как бы показывая тем самым – «А, ну тебя на хрен!» и проговорил: «Нормально, брат, это ведь не каждому дано, не считай себя слабым и убогим – с ЭТИМ надо родится, чтобы ЭТО в крови было. У тебя просто ДРУГАЯ натура». Потом обхватил руками меня за плечи: «Прощай, брат, прощай – вряд ли встретимся еще. Прости, коль что не так…»

Я пошел к вагону и думал только об одном – не оглядываться… не оглядываться… не оглядываться. Я чувстовал, как какая-то частичка моей души навсегда остается с этим человеком, моим названным старшим братом.

До Москвы оставалось три перегона.

 

===========================

 

Прошло более десяти лет. В компании малознакомых и совсем незнакомых мне людей, я рассказывал этот случай и уже почти подошел к концу, как некая дама прервала меня, задав вопрос: «А как звали твоего случайного собеседника? Ты рассказываешь про него уже минут двадцать, а так ни разу и не назвал его по имени».

Интересный вопрос. В тот момент, мне его задали впервые, хотя многим я рассказывал этот случай, и никто никогда не обращал внимания на то, что я не знал имени своего собрата. Слова «брат» хватало. Ну, а задумайтесь – разве брату необходимо имя. Мы произносим «брат» и этим все сказано. Никаких уточнений не надо.

Но удивительно не это. Удивительно то, что я сам НИКОГДА не задумывался над тем, почему мы не назвали друг другу своих имен. Только вопрос, заданный незнакомой мне дамой, заставил меня  покопаться в собственной памяти. И что? И – НИЧЕГО! Я не мог вспомнить, что мы называли имена друг другу.

Значит это действительно было «братство с первого взгляда». Каждый из нас говорил другому «ты», подразумевая «ты, брат». Разве нужны братьям имена? Конечно, нет! И так, все понятно.



[1] Очередной ужас советской действительности – лавок в залах ожидания было всегда планомерно меньше, чем ожидалось народа – как говорится, чтобы не засиживались. Многие были вынуждены сидеть на своих сумках или чемоданах. Поскольку я никогда с собой ничего подобного не брал, то садился на пол. А вот это не допускалось. Меня несколько раз, и в Москве, и в иных городах поднимали за плечи менты и, так скажем, легонько прикладывали спиной об стену, чтобы я невольно выдыхнул на них, вместе с криком. Убедившись, что я не пьян, они обычно уходили, помахав кулаком у меня под носом.

[2] Вагонзак – вагон для перевозки заключенных, в память о использовании сталинскими палачами переселенческих вагонов появившихся при Столыпине, для транспортировки арестованных.

[3] Интересно, что и Христос, и Будда, и Мухаммед начали пророчествовать в возрасте старше 30 лет, Будда в 35, Мухаммед в 40.

   

© Copyright: Владимир Юрков, 2012

Регистрационный номер №0101724

от 13 декабря 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0101724 выдан для произведения:
Поехали в Удомлю

Дело было в Сафоново.

Я уже писал о том, что иногда мне приходилось возвращаться из Минска в Москву на перекладных. Вот и в этот раз я умудрился уехать из Минска на каком-то вечернем почтово-багажном, который довез меня только до Смоленска, поскольку сворачивал на Брянск. Время было позднее, но мне очень хотелось домой, поэтому я не остался в Смоленске, а сел на последнюю электричку, которая правда шла не до Вязьмы, а только до Сафоново, но в расписании было указано, что с Сафоново на Вязьму утром пойдет первый электропоезд, раньше, чем со Смоленска на Вязьму.

Итак я оказался в Сафонове, чуть ли не в два часа ночи. Осень, еще не поздняя, но осень – на улице холодно. Поэтому я сначала забился в теплый, полутемный зал ожидания небольшого провинциального вокзала. Но, согревшись и отдохнув от тряски и стука колес, решил выйти на волю – покурить, походить, размяться, поскольку, как я уже ранее отмечал, в таких «злачных» местах я больше всего боялся заснуть и проспать свой поезд, зная за собой склонность к «богатырскому» сну.

Выйдя на платформу я прошелся по ней туда-сюда пару раз, выкурил две сигаретки, завистливо посмотрев на проезжающие составы – вот, надо же, едут, гады, а я стою, застряв здесь, на маленьком полустанке (хотя в натуре это не маленький полустанок), но так – романтичнее и торчать мне здесь еще почти полтора часа. Прохладный воздух давал себя знать – вначале остыло лицо, а потом и по спине стал бегать какой-то неприятный холодок. Хотя такое чувство бывает, когда хочется спать, а спать нельзя. Как бы там не было, а я решил вернуться в зал ожидания и черт с ним, если там не будет свободных мест. В случае чего просто постою у стены или сяду на пол – авось ночью ментов не будет[1].

Я уже направился к зданию вокзала, как обратил внимание на группу мужчин, которые гужевались среди чахлых деревцев, росших за вокзалом. Их было человек тридцать – целый взвод – все они были на удивление одинаковые – крепкие, высокие, плечистые и их можно было бы принять за военнослужащих, вот только одеты они были как-то кургузо – по-деревенски топорно. Как это называется в России – добротно. Да и держались они расхлябано-несобрано так, что сразу чувствовалось отсутствие строевых навыков. Было видно, что это ребята «от сохи», причем только-только «от сохи». Разговаривали они вполголоса, хриплыми, грубыми голосами, многие их них курили, поминутно сплевывая, кашляя … и вообще – веяло от них какой-то немыслимой тоскою, которая иной раз возникает на душе, когда видишь тюрьму, заключенных или «столыпинский вагон»[2].

Я заметил, что от них отделился один человек и направился к платформе. Как мне показалось он шел точно на меня. Не прошло и минуты, как он легким прыжком перелетел через перила платформы и оказался передо мною. Его внешность разительно отличалась от тех, кого я наблюдал прежде. Хоть наблюдал – это крепко сказано – ведь я видел только силуэты. Скажем так – его силуэт резко отличался от остальных. Во-первых, он был выше. Может быть и не намного, но держался на удивление подтянуто, в отличие от остальных, что прибавляло ему роста. Во-вторых, он был иначе одет – по-городскому. На нем были немешковатые брюки и куртка по фигуре, а не ватник с чужого плеча, но, самое главное, и это можно было заметить даже при утлом станционном освещении – одежда на нем была чистая!

«Браток! Не подскажешь ли который час, а то я тут со своими гавриками так закрутился, что и часы не заводил. Теперь не знаю сколько до поезда осталось? А у них ведь и часов-то нет» – обратился он ко мне. Мне сразу резанула по ушам фраза: «который час», которая выдавала в нем воспитание, если уж не столичное, то, по крайней мере, городское. Обычно простой народ говорит: «скоко время?» или в лучшем случае: «сколько времени?»

А он продолжал: «Вот все хотел с автоподзаводом купить, да фиг их купишь, надо в Москву ехать – у нас таких нет, да не успеваю никак – работа!»

С автоподзаводом – подумал я – ничего себе. Такие часы рублей шестьдесят стоят, а то и поболе. Фартовый пацан. У меня тогда были позолоченные часы и без автоподзавода, но я их покупал в комиссионке и они стоили сорок восемь рублей.

Я ответил. Он поблагодарил и начал, подстраивая часы под свет фонаря, крутить на них стрелки. Не знаю почему, но я остановился и молча стоял рядом. Почему-то мне не захотелось уходить. Пацан, видимо, почувствовал какую-то неловкость в наступившем молчании и заговорил первым.

Он рассказал, что едет с бригадой строить Удомельскую атомную станцию и по профессии он – вербовщик – который ездит по деревням и набирает людей на стройки. Работа у него тяжелая, поскольку все утверждают, что хотят работать, а на самом деле, либо хотят получить деньги на выпивку, либо любой ценой сбежать от осточертевших жен, матерей, детей и от мерзкой деревенской жизни. А ему такие не нужны. И неоднократно с ним пытались разобраться «по-свойски», то обиженные отказом мужики, то испугавшиеся потерять мужа жены. Но ему это не впервой, ведь он бывший военный, котрый попал «за речку», где его немного, как он выразился, «подранили», и теперь он трудится в атомной энергетике.

Я удивился тому, как у него все так складно получалось говорить – речь его лилась просто рекой. Вроде бы и простонародная, устная, но так красиво и аккуратно сложенная, как будто бы письменная. Я отметил это его качество, сказав, что он говорит прям, как пишет. На что он усмехнулся и сказал, что это в его профессии – самое главное. Он ведь – вербовщик. Ему ведь уговорить надо, а хорошего работника с места сорвать сложно. Кочуют, в основном, бездельники и пропойцы. Просто есть в некоторых людях некоторая авантюрная жилка, которая дремлет где-то там – в глубине его души. И если ее разбудить, то из него получится отличный работник

Мы закурили, времени до отправления моего поезда было предостаточно, а его поезд был еще позже моего, поэтому спешить нам было некуда и мы продолжили беседовать

Неожиданно для меня самого, разговор у нас получился очень задушевный. Почему-то мы рассказали друг другу то, что, вероятно, не рассказывали даже самым близким людям. Что-то такое объединяющее нас промелькнуло между нами. Возникло невесть откуда взявшееся понимание. Мы говорили друг с другом так, как будто бы были знакомы с пеленок, хотя на самом деле, встретились меньше часа назад. Мне приходилось слышать о любви с первого взгляда, но не приходилось встречаться. А в данном случае у нас возникла дружба, нет, даже не дружба, а братство с первого взгляда.

Он был старше меня на пять годков, поэтому мне казалось, что я общаюсь со старшим братом. По ходу беседы я несколько раз ловил себя на том, что хочу ему сказать: «а помнишь?», но тут же осекался, вспоминая, что мы едва знакомы. Но от этого ощущение этого внезапно возникшего братства не исчезало, а как бы, наоборот, только становилось крепче.

 

Мы разговаривать, а я смотрел на него и думал, что с таким парнем можно было бы подраться с целым. К нему можно было подойти и выкрикнуть: «Ну, кто на нас, с братом!» Я ведь моложе и мне все время не хватало старшего друга, товарища, мужчины, того, в кого я мог бы верить, чтобы не боясь идти по жизни, того, кто подскажет, правдиво, по-мужски, и правильное слово, и правильное дело. Ведь я вырос, и без отца, и без старшего брата, с одной только матерью. Я испытал на себе весь идиотизм материнской любви и заботы, когда ни этого нельзя, ни того нельзя. А ему, видимо, очень не хватало того, кто бы впитывал тот опыт, который он накопил за свою, хоть и недолгую, но довольно бурную жизнь. Детей у него еще не было, да и жены тоже, а ведь тридцать лет – это возраст, когда уже пора начинать делиться тем, что познал[3]. Наверное это и сблизило нас.

Время пролетело незаметно, я разогрелся за дружеской беседой как вдруг услышал отдаленный гудок. Электричка – подумал я и глянул на часы – до отправления оставалось четверть часа.

«Ну вот и мой поезд» – сказал я и, впервые за эти два часа, замолчал. Повисла какая-то оглушительная тишина, нереальная, воистину театральная, показушная. Но она была! И мне стало страшно, поскольку я понял, что наше случайное братство сейчас закончится и закончится навсегда. Мы никогда уже не поговорим друг с другом… Никогда! Я вдруг понял, что теряю близкого человека. Друга… нет, все-таки, брата.

Он тоже молчал. Молчал и крутил сигарету в руках. А потом кашлянул, качнул головой и сказал: «Поехали со мной в Удомлю! А?»

Я этого ожидал и боялся! Одна моя часть говорила: «Да! Поехали! Начнешь новую жизнь, перечеркнув все, что у тебя было раньше. Табула раса судьбы. Боятся нечего – с тобой будет старший брат – надежная рука помощи». Но другая часть противоречила: «куда тебе на стройку, тебе уже двадцать пять и ты никогда толком не работал, не работал физически, не работал с людьми, и особенно – с простыми людьми. Ты не выдержишь. Не выдержишь работы, не выдержишь тягот кочевой заунывной жизни, сдашься, сломаешься, завалишь работу, а потом сбежишь, опозорив человека, который в тебя поверил». Да… ситуация… действительно – и хочется, и колется, и мамка не велит. Я оказался промеж двух стульев.

Хотя реально понимал – мне НЕЛЬЗЯ ехать! Романтику строек надо было начинать лет в восемнадцать-двадцать, но не после лощеной институтской жизни. Не привыкну я к этому никогда! Не потяну, а на карту поставлена честь другого человека. Своя голова не бедна, а бедна так одна! Но нас-то теперь двое. Я не могу подвести своего новоявленного брата.

Я все понимал, а сказать не мог. Не решался. И он тоже молчал. В холодном утреннем воздухе, то, что называется, «повис вопрос» и продолжал висеть «весомо, грубо, зримо», а ответ на него я никак не решался произнести.

Подошла электричка, совершенно пустая, в ней, пусть не ярко, но очень тепло, горел электрический свет. Распахнулись двери и в холодок осенней ночи вырвалось тепло салона – повеяло родным домом…

Я посмотрел на состав, над которым горел станционный прожектор – до рассвета еще было очень далеко, посмотрел на вербовщика, снова перевел глаза на состав и сказал: «Прости, братан, но романтик из меня никакой, не получится из меня шабашник, слишком уж маменькин я сынок…». Он помолчал, вздохнул, как-то криво махнул головой, как бы показывая тем самым – «А, ну тебя на хрен!» и проговорил: «Нормально, брат, это ведь не каждому дано, не считай себя слабым и убогим – с ЭТИМ надо родится, чтобы ЭТО в крови было. У тебя просто ДРУГАЯ натура». Потом обхватил руками меня за плечи: «Прощай, брат, прощай – вряд ли встретимся еще. Прости, коль что не так…»

Я пошел к вагону и думал только об одном – не оглядываться… не оглядываться… не оглядываться. Я чувстовал, как какая-то частичка моей души навсегда остается с этим человеком, моим названным старшим братом.

До Москвы оставалось три перегона.

 

===========================

 

Прошло более десяти лет. В компании малознакомых и совсем незнакомых мне людей, я рассказывал этот случай и уже почти подошел к концу, как некая дама прервала меня, задав вопрос: «А как звали твоего случайного собеседника? Ты рассказываешь про него уже минут двадцать, а так ни разу и не назвал его по имени».

Интересный вопрос. В тот момент, мне его задали впервые, хотя многим я рассказывал этот случай, и никто никогда не обращал внимания на то, что я не знал имени своего собрата. Слова «брат» хватало. Ну, а задумайтесь – разве брату необходимо имя. Мы произносим «брат» и этим все сказано. Никаких уточнений не надо.

Но удивительно не это. Удивительно то, что я сам НИКОГДА не задумывался над тем, почему мы не назвали друг другу своих имен. Только вопрос, заданный незнакомой мне дамой, заставил меня  покопаться в собственной памяти. И что? И – НИЧЕГО! Я не мог вспомнить, что мы называли имена друг другу.

Значит это действительно было «братство с первого взгляда». Каждый из нас говорил другому «ты», подразумевая «ты, брат». Разве нужны братьям имена? Конечно, нет! И так, все понятно.



[1] Очередной ужас советской действительности – лавок в залах ожидания было всегда планомерно меньше, чем ожидалось народа – как говорится, чтобы не засиживались. Многие были вынуждены сидеть на своих сумках или чемоданах. Поскольку я никогда с собой ничего подобного не брал, то садился на пол. А вот это не допускалось. Меня несколько раз, и в Москве, и в иных городах поднимали за плечи менты и, так скажем, легонько прикладывали спиной об стену, чтобы я невольно выдыхнул на них, вместе с криком. Убедившись, что я не пьян, они обычно уходили, помахав кулаком у меня под носом.

[2] Вагонзак – вагон для перевозки заключенных, в память о использовании сталинскими палачами переселенческих вагонов появившихся при Столыпине, для транспортировки арестованных.

[3] Интересно, что и Христос, и Будда, и Мухаммед начали пророчествовать в возрасте старше 30 лет, Будда в 35, Мухаммед в 40.

   

Рейтинг: 0 214 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Популярная проза за месяц
93
80
75
75
70
64
63
58
57
56
54
54
52
52
51
51
49
49
48
48
47
47
47
45
44
42
42
Лесное озеро 4 августа 2017 (Тая Кузмина)
40
36
30