Паутина - 1953.

20 декабря 2011 - Валерий Рыбалкин
article6976.jpg
   1. 
   - Встать! Суд идёт! - громогласно провозгласила секретарь. 
 Присутствующие послушно встали. Встал и Василий. Скамья подсудимых - не то место, где стоит долго засиживаться. Судья разрешил всем садиться и привычно приступил к своим обязанностям: 
   - Слушается дело о растрате государственных средств, о преступном сговоре и мошенничестве, о халатности ответственных лиц... 
   Судья продолжал, а Василий задумался о своём... Как же он, умный, образованный человек, не смог понять, прочувствовать обстановку, не сумел увидеть наперёд, чем всё это может кончиться? Теперь тюрьма, лагерь, крушение всех надежд… И когда? В тот самый момент, когда, наконец, ушёл из жизни Он, Хозяин страны, палач для одних и непревзойдённый кумир для других, Бог и Дьявол в одном лице - Великий Сталин! 
   Шёл тысяча девятьсот пятьдесят третий год, и смерть Великого Вождя всех времён и народов (именно так его тогда называли), вселяла в душу Василия надежду на то, что, наконец, что-то изменится. Надежду, что пропадёт этот всеобъемлющий страх, исчезнет ощущение, будто ежедневно, ежечасно ты ходишь по острию ножа и рискуешь свалиться в пропасть. 

   Умер паук, опутавший своей паутиной нашу необъятную Россию. Ушёл из жизни человек, державший в руках все нити управления, а также бессчётные паутинки, ведущие напрямую к сердцу каждого советского гражданина - за редким исключением. А исключения были. Василий, например, видел, почти осязал липкие узлы этой дьявольской сети, опутавшей всё и вся. Видел, но не уберёгся; попался, влип и запутался. Обидно... 

   Родился герой нашего повествования в конце девятнадцатого века. Ещё до революции окончил реальное училище (сейчас это можно приравнять к техникуму), жил в царской России и, в отличие от молодёжи, мог сравнивать те времена с советскими. 
   В начале тридцатых годов он стал замечать, что вокруг ни с того ни с сего стали пропадать люди. Запомнился один случай. Дело было в его родном городке Дебальцево в Донбассе. Тёплым летним вечером соседи отдыхали на лавочке перед домом. Обсуждали дела насущные, кто-то читал газету. На первой полосе красовалась фотография Сталина с молодыми улыбающимися девушками-колхозницами. 
   - Ии эх, - сказал седовласый пожилой мужчина, - Если меня снять с такими красавицами, то ей-богу, помолодел бы лет на десять!
   Следующей ночью соседи слышали, как прогрохотал по улице «чёрный воронок», остановился рядом с домом неосторожного болтуна, и всё - больше этого человека никто никогда не видел. 

    Вспоминая и анализируя подобные случаи, Василий понял, что многое изменилось в стране за последние годы, и крепко-накрепко закрыл свой рот на замок. Нигде - даже дома, даже в постели с женой он не позволял себе говорить то, что могло бы бросить тень на его незапятнанную репутацию законопослушного гражданина. Имя Сталина он вообще старался не произносить никогда и строго-настрого запретил своим близким вести разговоры на политические темы. Но вот, поди ж ты, расслабился, не уберёгся...
   Из Партии Василия исключили. На прошлой неделе его привезли на партсобрание в "чёрном воронке" - машине для рейдов милиции и перевозки заключённых. Вместе с ним были ещё двое – начальник и главный инженер молодечненского участка белорусской железной дороги, теперь уже бывшие. Когда всех троих вели по коридору, то попадавшиеся навстречу сослуживцы отводили глаза или просто отворачивались, делая вид, что ничего страшного не происходит. Парторг, хороший друг семьи, с которым они не раз сиживали за столом, отмечая советские праздники, - даже не посмотрел в их сторону. А ведь он был на том злополучном банкете, из-за которого всё случилось. И не просто присутствовал, но ел, пил, поднимал тосты за годовщину Советской власти, за железнодорожников, за их сплочённый коллектив, одержавший заслуженную победу в социалистическом соревновании... 

   А вот теперь, ведя партсобрание, он, как ни в чём ни бывало, зачитал постановление об аресте начальника, главного инженера и главбуха - своего старинного друга Василия…
   Да, они с парторгом были друзьями, но все понимали, что бывшие руководители обречены, и если кто-нибудь посмеет защищать взятых под стражу, то разделит их печальную участь. Так уж было заведено. Арестованный, пусть и не осуждённый пока человек, становился изгоем, прокажённым, прикоснуться к которому означало заразиться его страшной болезнью и стать ему подобным. 
   - Дружба дружбой, а табачок - врозь! – саркастически подумал Василий, прекрасно понимая и вовсе не осуждая своего, теперь уже бывшего, друга. 
   Вся вина арестованных заключалась в том, что один предложил, другой составил и подписал, а третий, - он, главбух Василий, просто подмахнул тот злополучный приказ о праздничном банкете в честь очередной годовщины Великой Октябрьской Социалистической Революции. Деньги выделили, все были в восторге, а вот теперь... 

   Парторг заклеймил позором растратчиков и вынес на голосование вопрос об исключении обвиняемых из партии: 
   - …Их будут судить, а Партия Ленина неподсудна. Не место в наших рядах негодяям и преступникам! Они понесут заслуженную кару, размер которой определит народный суд - строгий, но справедливый! - закончил он своё выступление.
   Партсобрание проголосовало единогласно, и исключённые покорно сдали свои партбилеты. Теперь для них закрыты были все пути. Выход был только один - тюрьма и зона! 

   2. 
   Антонина, жена Василия, сидела тут же, в зале суда. Она слышала и не слышала, о чём говорили судья, защитник, прокурор. Мысли её блуждали, только изредка возвращаясь к реальности... Перед глазами стоял удивительный сон, приснившийся ей прошлой ночью. Он был необычайной остроты, яркости и насыщенности, в отличие от других сновидений, которые она когда-либо видела, которые тут же забывались, растворяясь в повседневной текучке дел. Как оказалось впоследствии, сон этот был вещим, а потому навсегда врезался в память женщины - вплоть до мельчайших подробностей... 
                                                          ***
   Тоня проснулась, будто кто-то толкнул её в бок. Встала, зажгла свет. И видит она, что потолок в комнате покрыт паутиной, но неравномерно. Весь чёрный, он был разделён на четыре части.
   - Как же так, ведь убиралась совсем недавно, - подумала Антонина и взялась за веник, чтобы навести в доме порядок.
   Несколько энергичных взмахов, и паутина полетела клочьями, оседая на пол. Потолок, слава Богу, стал очищаться, но почему-то не весь. Две четверти были пройдены легко - чистые. Третья долго не поддавалась, но вот и она, наконец, приобрела нормальные очертания стараниями добросовестной хозяйки. А четвёртая - никак! Паутина чёрная, свисает с потолка, будто спутанная собачья шерсть, и веник только приглаживает её немного, не цепляя совсем, как ни старайся. Билась-билась Антонина: руки устали, а толку никакого. Схватилась за тяпку, чтобы убрать, вырубить с потолка зловещую черноту, и… проснулась - вся в холодном поту с громко бьющимся от волнения сердцем.
                                                                 ***
   Немного отдышавшись, не в силах сдержать эмоции, Тоня встала, подошла к матери, чтобы рассказать ей о необычном сновидении. Пожилая женщина не спала. Лежала, не включая свет, с открытыми глазами и думала о предстоящем суде над зятем. В ответ на сбивчивый рассказ Антонины она только улыбнулась, успокаивая дочку: 
   - Ничего, родная, просто ты перенервничала, переволновалась. Завтра суд, завтра всё решится. Адвокат у Василия опытный, парторг должен дать ему хорошую характеристику. Ты ведь знаешь, что Вася даже не ходил на тот злополучный банкет - сидел дома с каким-то срочным отчётом. Помнишь? 
   - Помнить-то я помню, - задумчиво проговорила дочь. - Но что будет с нашими детьми, если осудят их отца? Борис в этом году заканчивает учёбу, должен стать инженером, а Валентин – ещё только на первом курсе. Ты ведь, мама, сама знаешь, что у нас бывает с детьми врагов народа. Отчислят без разговоров, не посмотрят, что круглый отличник. 
   - Ой, да что ты такое болтаешь, Тоня? Подумай, какой из Василия враг народа? Ну, ошибся человек, подмахнул не глядя. Да не посадят его за это, оправдают! 
   - Нет, теперь не оправдают, - печально вздохнула Антонина. - Его из Партии исключили. Выходит - всё уже решено. Что делать, что делать? Куда глаза от стыда прятать? Как мы после всего этого жить-то будем, мама-а-а?.. 
   И она тихо зарыдала, уткнувшись лицом в материнское одеяло.
                                                       *** 
   Суд продолжался. Василий сидел на скамье подсудимых рядом со своими бывшими начальниками. Заслушали свидетелей, выступил общественный обвинитель от железнодорожного узла города Молодечно. Заклеймил "преступников" по-рабочему, не выбирая выражений. Даже судья посмотрел на него неодобрительно, но промолчал. 
   А Василий вдруг вспомнил, как этот обвинитель впервые пришёл к ним на железную дорогу. Молодой, неопытный, зелёный. Много ему предстояло узнать, многому научиться. Как с ним возился главный, сколько терпения и снисходительности понадобилось начальнику, чтобы из молодого специалиста получился специалист настоящий, мастер своего дела! И вот теперь этот едва оперившийся, вставший на ноги выкормыш льёт помои на головы своих учителей! Неисповедимы пути Господни... 

   Мысли текли своим чередом. Опять наш герой вспомнил родной городок Дебальцево в Донбассе… Сорок первый год. Старший сын Борис только-только окончил десятилетку, как грянула война. И очень быстро, совсем незаметно она подошла вплотную к их городу. Подрывники по предписанию особистов взрывали шахты, заводы, всё, что не успели вывезти, оставляя врагу одну лишь голую выжженную степь. 
   Железнодорожники работали днём и ночью, стараясь эвакуировать как можно больше станков, машин, оборудования, чтобы на новом месте в кратчайшие сроки наладить производство танков, снарядов, стрелкового вооружения, так необходимого на фронте, на передовой.
   Мужчины, особенно молодёжь, рвались туда, где решались судьбы Отечества. На фронт просились все, но специалистам и кадровым рабочим давали бронь и эвакуировали на восток вместе с предприятиями. Василий, главный бухгалтер железнодорожного узла, был направлен в Барнаул. Немец напирал, и главбух сумел взять с собой только старшего сына, семнадцатилетнего Бориса, устроив его на работу в паровозное депо. Эшелон был забит до отказа, и железнодорожники бросали семьи на произвол судьбы: особисты строго следили, чтобы в номерном поезде не было посторонних. Так Антонина с малолетним Валентином остались под немцем. 

   В мясорубке, продолжавшейся до 1945 года, выжили немногие. Василию повезло – он сумел сохранить свою семью. Борис остался жив, хотя и ранило его на фронте, Тоня с сыном тоже благополучно пережили оккупацию. Надо было думать о будущем. Глава семейства рассудил здраво: возвращаться в Донбасс он не стал. Дело в том, что немцы выгоняли местных жителей на общественные работы, которые худо-бедно оплачивались продовольственным пайком. А это могло быть расценено, как пособничество врагу. И в случае любого доноса Антонину забрали бы без разговоров - примеров было предостаточно. Поэтому пришлось бросить дом, хозяйство и уехать в Белоруссию - от греха подальше...
                                                           *** 
   - Что делать? Как поступить, чтобы выйти из сложившейся ситуации с наименьшими потерями? - никак не мог собраться с мыслями Василий. - Меня осудят, это однозначно. Система закусила - не отпустит! Коготок увяз - всей птичке пропасть. От Антонины все отшатнутся, но это полбеды. Валентин учится в Москве, первокурсник. Могут отчислить из института, как сына врага народа. Если узнают, конечно. Шило в мешке не утаишь, но попытаться стоит.
   Теперь Борис. Он будущий горный инженер, фронтовик, коммунист. Перед ним все дороги открыты. Совсем недавно ему предложили работу по партийной линии в ЦК КПСС. Это большая, очень большая перспектива. Но она была возможна только с чистой анкетой. Судимость отца перечеркнёт всё. Придётся отказаться. И ещё, у Бориса в Молодечно есть девушка. Невестой назвать её трудно - просто зазноба. Если они поженятся, то с Молодечно порвать не удастся, а сделать это крайне необходимо. И Антонине, и детям придётся всё бросить и срочно уезжать отсюда, пока не раскопали, что жена врага народа была в оккупации. Один донос - и сделают из неё немецкую шпионку, потом вовек не отмоешься. Ведь органы никогда не ошибаются. В противном случае пришлось бы сажать следователей, допустивших ошибки.
   И ещё: куда им ехать, куда бежать? Можно, наверное, возвращаться в Донбасс. Восемь лет после войны прошло, кампания по проверке тех, кто был на захваченной врагом территории, давно закончилась, и опасности с этой стороны, кажется, нет. Тем более, что в родном Дебальцево и домик сохранился - будет где жить. 

   На том Василий и порешил. В перерыве заседания он нашёл обрывок бумаги. Карандаш у него был заначен. Стараясь, чтобы не заметила охрана, написал жене записку, в которой изложил все свои соображения. Спрятал и стал ждать удобного случая, чтобы передать письмо своей верной подруге. 
   Антонина сидела тут же, в зале заседаний, а из головы у неё не шёл этот проклятый сон. Время от времени возвращалось чувство страха и абсолютной беспомощности, которое она испытала, пытаясь смести паутину с последней четверти потолка. Бедная женщина смотрела на Василия, на охрану за его спиной, и по щекам её текли горькие, с трудом сдерживаемые слёзы. Василий делал ей какие-то знаки, время от времени сильно расширяя глаза, но Антонина не понимала, что он хочет сказать, и от этого ей становилось больно и одиноко. 

   Никто не подошёл к несчастной женщине, пытаясь выразить сочувствие, не сказал тёплых ободряющих слов. Страх прикоснуться, испачкаться, приклеиться к липкой паутине, носителем которой она стала, гнал всех прочь. За несколько дней из обычной, ничем не примечательной женщины Тоня превратилась в изгоя, жену врага народа. Люди вдруг с ужасом отшатнулись от неё, и оттого, что случилось это именно сейчас, когда пришла в их дом беда, ей было невыносимо больно и одиноко…
   В перерыве заседания, в коридоре, так, чтобы не было заметно, к ней подошла соседка по дому и тихо, почти шёпотом, сказала: 
   - Тоня, матери твоей стало плохо, её увезли в больницу. Я собрала всё, что нужно. Фельдшер сказал, что у неё что-то серьёзное. 

   Первым порывом Антонины было - бежать к матери. Метнулась к выходу, но в голове пронеслось:
   - А как же Василий?
   И со слезами на глазах она стала просить соседку, чтобы та подежурила в больнице, пока не закончится заседание. Женщина с опаской посмотрела по сторонам, затем, решившись наконец, сказала прямо: 
   - Тоня, ты знаешь, мы с тобой подруги, но муж у меня - человек партийный. Дети -  все комсомольцы, старший - комсорг курса в техникуме. Я, конечно, схожу в больницу и сделаю всё, что смогу, но ты больше к нам не ходи, не надо. Если что-то будет нужно, постучи незаметно в окошко, я сама к тебе приду, когда стемнеет.
   Антонина не удивилась словам подруги. Всё правильно: городишко у них маленький, все друг друга знают, и рисковать никто не хочет. Тем более, что все рисковые люди давно лес валят и каналы для страны роют...

   Суд тем временем продолжался. Василий думал и никак не мог понять:
   - Как же так, вот они сидят здесь втроём - знающие опытные руководители железной дороги. Ну, оступились, ну, неправильно сделали, ну и что? Заставьте покрыть убытки и дайте людям спокойно работать. Ведь на своём месте мы, специалисты, принесём пользы намного больше, чем там, в лагере, ручным неквалифицированным трудом. Государство нас выучило, потратило время и средства, а теперь? Зачем же вместо молотка - микроскопом гвозди заколачивать?.. И, наконец, самое главное: кто настрочил донос?

   Василий по опыту знал, что без письменного заявления, как правило, ни одно дело не возбуждается. 
   - Кто? Кому это нужно? 
 Перебрав в уме всех сослуживцев, он пришёл к выводу, что выгодно это молодому специалисту, общественному обвинителю на суде - больше некому. Теперь этот мерзавец станет руководителем, а помощников подберёт себе таких же, как он сам. Всё-таки большая ошибка начальника, что принял эту мразь на работу.
   Но не зря говорят: сколько верёвочке ни виться - всё равно конец будет. Такова система, именно так она работает. Придёт время, и безжалостная, созданная и управляемая сверху машина заберёт, затянет в своё нутро, перемелет, раздавит нового начальника точно так же, как раздавила до него многих и многих…
                                                ***
   Прения, наконец, закончились. Было заслушано «последнее слово» подсудимых, которые искренне раскаялись в содеянном, и суд удалился в совещательную комнату писать приговор. Тоня смотрела на мужа и начинала понимать, что увидит его не скоро, а может так случиться, что не встретятся они больше никогда. 
   - Выдержит ли он лагерное надругательство? – переживала Антонина. - Ведь ему уже пятьдесят пять, а за плечами - три войны и одна революция! Что с мамой? Неужели умрёт? А если её парализует, если годами будет лежать больная? Нет, пусть лучше больная, чем мёртвая! Как же я останусь одна? 

   У Тони, в который раз за сегодняшний день, на глаза навернулись слёзы. Ей было до боли жалко и себя, и детей, и мать, и мужа. К горлу подступил комок. Она встала, сделала несколько шагов вперёд и бросилась к Василию... Конвойные с трудом оторвали обезумевшую женщину от родного человека. Хотели вывести в коридор, но несчастная со слезами умоляла, чтобы её не разлучали с мужем, которого, быть может, видит она в последний раз… 
   Конвоиры были в замешательстве. Судья находился в совещательной комнате, и распоряжение отдать было некому. Антонину оставили в покое, и она заняла своё место в зале. Когда немного пришла в себя, то почувствовала, что держит в сжатом кулаке аккуратно свёрнутый листок бумаги. Узнав почерк Василия, не разворачивая, спрятала чудом попавшую к ней записку.
                                             ***
   - Встать, суд идёт! - щёлкнуло по нервам у всех присутствующих. 
   Судья в сопровождении народных заседателей вышел, наконец, из совещательной комнаты. В народе этих двух молчаливых архангелов, вечных спутников блюстителя закона, прозвали кивалами, потому что никогда, особенно в сталинские времена, они не смели возразить председательствующему, всегда безропотно соглашаясь с любым решением, с любым мнением Народного судьи и послушно кивая ему головами. Приговор был написан заранее, за несколько дней до процесса и, как обычно, согласован с руководством. Судье оставалось только зачитать этот вердикт, тем самым завершая выполнение возложенной на него формальности.
   Начальнику дали десять лет, главному - пять, а главбуху - небывалое дело - всего один год! Радость и удивление были первыми чувствами Василия. Такой мизерный по сталинским временам срок не принято было давать никому! Почему суд проявил к нему снисхождение? Это так и осталось тайной за семью печатями. Наш герой понял одно: здесь не обошлось без помощи парторга. Но говорить об этом вслух - означало погубить друга, который и так рисковал слишком многим. У Антонины, однако, были по этому поводу свои соображения. Она думала, что именно её слёзы, её отчаянный поступок повлиял на решение суда, что судьи проявили сочувствие к ней, к горю несчастной жены и матери. Не знала слабая женщина, что приговор был написан заранее и согласован в высших инстанциях. 

   Небольшой шум в зале отвлёк Антонину, и она не дослушала решения суда до конца. А концовка была довольно существенной: 
   - Все обвиняемые приговариваются к отбыванию срока в колонии общего режима с понижением в правах, без права переписки и с конфискацией имущества.
   Правда, Василию назначили не полную конфискацию, а всего лишь возмещение причинённого ущерба. Но лишение возможности переписываться с семьёй стало для него серьёзным испытанием, а понижение в правах больно ударило по самолюбию бывшего коммуниста. 
   Суд закончился, и конвоиры начали выводить осуждённых. Антонина, будто заворожённая, смотрела и никак не могла насмотреться на любимого человека, мужа, которого отбирали у неё надолго, быть может навсегда.
   - Сколько их, безвестно павших от изнурительного труда, от голода, от болезней навсегда осталось там, за колючей проволокой, в неволе! – думала бедная женщина. – Сколько молодёжи погибло, пытаясь противостоять лишениям. Сможет ли выдержать всё это её гордый стареющий Василий?
   Никто не подошёл, как бывало, не утешил Тоню. Каждый боялся замараться, запутаться, разделить судьбу осуждённых... Она вспомнила вдруг, что где-то там, за стенами суда ещё один близкий её сердцу человек, её родная мать находится на грани жизни и смерти. Но сил больше не было, и только подчиняясь обстоятельствам, несчастная медленно, по инерции, покинула зал заседаний и пошла одна, не разбирая дороги. 

   3. 
   Добравшись, наконец, до больницы, Антонина спросила у дежурной сестры о больной матери. Но девушка почему-то отвела глаза и, не отвечая, ушла, сделав вид, что сильно занята. Почуяв каким-то шестым или седьмым чувством неладное, Тоня вдруг поняла, что несчастья ещё не кончились, что беда не приходит одна, что случилось нечто ужасное, непоправимое и что матери у неё, похоже, больше нет... 
   И тут - как озарение, как вспышка, перед её воспалённым взором возник яркий необычный сон, который она видела прошлой ночью: чёрный потолок в паутине, разделённый чьей-то неумолимой рукой на четыре части. И каждая четверть - это дорогой её сердцу человек: двое детей, муж и мать. 

   Три четверти Антонина сумела очистить, но четвёртую - так и не смогла. Выходит, что мать – это и есть несмываемая, оставшаяся в косматой чёрной паутине последняя четверть потолка. Да, умершего человека не вернуть. Но три-то части ей удалось спасти. Выходит, что муж и дети её очистятся, останутся невредимыми. Надо только приложить усилия! Надо ждать, надо терпеть, надо стараться, и тогда она сумеет найти выход из создавшегося тупика. Антонина хотела куда-то бежать, кого-то спасать, но всё поплыло перед глазами, она пошатнулась и, цепляясь рукой за стол, медленно осела, упала в обморок прямо в комнате медсестры... 
   Тоня плохо помнила, как прошли похороны, как она рыдала над гробом, как осталась совсем одна на чужом кладбище над свежей могилой родного человека…
                                                         *** 
    Согласно решению суда, семья осуждённого должна была возместить ущерб, нанесённый Василием государству. Понятно, что ценных вещей у Антонины не было. Жили на квартире, дети учились, и копить было не из чего. О существовании домика в Донбассе здесь никто не догадывался, а потому конфисковали часть мебели, кровать мужа, радиорепродуктор, ещё что-то, оставив одинокой осиротевшей женщине лишь самое необходимое. 

   Борис с Валентином приехали спустя две недели после похорон. Антонина долго не могла оправиться от потрясения и вызвала их с большим опозданием. Да это и к лучшему – меньше огласки. Людям не стоит напоминать, что у врага народа есть ещё и дети. На семейном совете Борис, на правах старшего мужчины, огласил записку Василия и решил, что поступить надо так, как советует отец. Он опытнее, лучше знает обстановку, ему виднее. На том и порешили. Отметили сорок дней после смерти бабушки, сходили на кладбище, собрали пожитки и отвезли мать в родной городок в Донбассе. Домик их был ещё цел (спасибо родне), и Антонина осталась там жить, ожидая возвращения мужа. 

   4. 
   Борис окончил десятилетку в 1941-м, навеки врезавшемся в память народную грозном и ужасном году. Война неожиданно быстро подкатилась к Донбассу, и он, семнадцатилетний подросток, вместе с отцом был эвакуирован за Урал, в город Барнаул. 
 Работая на производстве, парень просился на фронт, где решались судьбы Отечества. Но отец, помня первую мировую и гражданскую войны и понимая масштабы новой бойни, употребил весь свой авторитет и строго наказал сыну: 
   - Ты поостынь немного, Борис. Воевать надо уметь. Сначала освой азы военного дела, научись бить врага, выбери оружие, и только потом отправляйся на фронт. А если придётся отдать свою жизнь, то отдать её надо с толком, захватив с собой на тот свет как можно больше фашистских извергов. Подумай, сколько полегло и ещё будет убито наших ребят! Молодых, зелёных, необученных - одна винтовка на троих... 
   - Но Родина в опасности, немцы под Москвой! - не унимался Борис. 
   - А если мы здесь не наладим массовый выпуск автоматов, то чем, палками будем воевать? - хмуро сказал отец, давая понять, что разговор окончен. 

   Понял или не понял Борис, но подчинился отцовской воле и работал на производстве целый год, до восемнадцатилетия. Потом были краткосрочные курсы при военном училище, где учили воевать молодых, зелёных ещё курсантов. Учили искусству убивать штыком, ножом, голыми руками, а также при помощи пистолета, винтовки, автомата, пулемёта... И вот, наконец, молодой обученный боец попал в действующую армию, в элитные гвардейские воздушно-десантные войска, недавно сформированные и перешедшие в резерв ставки Верховного Главнокомандования, в резерв самого Сталина. Подходил к концу 1943 год. Немцы к тому времени получили своё и в Сталинграде, и под Курском, а Верховный придерживал резервы для решительного наступления, используя их только в случае крайней необходимости. 
   Первой большой полномасштабной операцией, в которой довелось участвовать молодому воину, было взятие Будапешта. Парашютный десант высадился в тылу у фашистов. Захват и удержание плацдарма прошли чётко, по отработанному сценарию. Враг наступал, пытаясь уничтожить парашютистов. Но подоспели основные силы, и поставленная задача была выполнена с честью, несмотря на большие потери. Оставшиеся в живых хоронили погибших. Борис в составе похоронной команды подбирал тела убитых товарищей, чтобы предать их земле. До этого момента всё было легко и просто, хоть и страшновато немного - бежали, кричали: "Ура!", стреляли. Но потом… На изрытой осколками земле валялись мёртвые, развороченные тела ребят, с которыми ещё вчера он курил, шутил, ходил в самоволку… 

   Юноша не мог смотреть без содрогания на обескровленные, бледные куски человеческой плоти: руки, ноги, головы, лежавшие отдельно… Психика не выдерживала, давала сбои, желудок выворачивало наизнанку. Закрывая глаза перед сном, он видел горы трупов, рядами уложенных в чёрную яму… Потом всё это приходило к нему в ночных кошмарах, которые долго терзали бойца, а спустя годы - ветерана этой ужасной бойни, заставляя его вдруг просыпаться среди ночи, хватаясь рукой за больное, бешено бьющееся сердце.
   Но самое страшное, что довелось увидеть на войне Борису - это тело обнажённой женщины, почти девчонки - без обеих ног и с перебитой, но не оторванной до конца рукой. Прекрасные, изуродованные разорвавшимся снарядом формы неделю стояли перед глазами молодого, не знавшего женской ласки парня. Именно здесь, глядя на зловонные трупы погибших молодых ребят, он осознал, понял и умом, и сердцем, и печёнкой, от чего отец, этот умудрённый опытом человек, хотел его оградить. Действительно, очень трудно нормальному, не нюхавшему пороха молодому человеку объяснить, рассказать, довести до него полную ужаса картину этого безумства, носящего короткое имя - ВОЙНА. 

   В одной из операций молодого десантника ранили. Когда через полгода он вернулся в действующую армию, то удивился произошедшим переменам. На дворе был май 1945го. Война была близка к завершению, и всеобщему ликованию победителей не было предела. Ходили по домам местных жителей, пили, ели, веселились, стреляли в воздух от избытка чувств... Командирам подчинялись с видимой неохотой, да и то - только своим, боевым. Так долго продолжаться не могло, и победителей отправили домой, заменив их новыми, не нюхавшими пороха, но дисциплинированными войсками. 

   5. 
   Демобилизовавшись, Борис вернулся к родителям в Молодечно, в Белоруссию. В те далёкие годы «чистая» анкета была обязательным условием для продвижения молодого человека по работе, по службе, где бы то ни было. Но ничто не вечно под луной. Испортить анкету мог сам её обладатель, проронив на людях неосторожное слово, могли его родственники, проживающие за границей либо судимые. Но самым страшным пятном в этом документе было происхождение. Гражданам СССР дворянского рода или из буржуазии не было хода никуда. Причём, их в первую очередь забирали органы, подозревая в самых страшных преступлениях - вплоть до измены Родине.    
   Но молодой защитник Отечества пролетарского происхождения, вступивший в Партию на фронте, мог рассчитывать на многое. Не хватало только высшего образования, и Борис, по совету отца, решил поступать в Московский Горный институт. Тем более, что тогда на слуху был лозунг: "Шахтёры - гвардия труда". Так из гвардии армейской он шагнул в гвардию трудовую. Документы об окончании десятилетки были утеряны, и за полгода парень сумел подготовиться и сдать сначала выпускные экзамены за десятый класс, а затем и вступительные в ВУЗ. 

   На амурном фронте у будущего студента тоже был полный порядок. Знакомая девчонка-десятиклассница по имени Нина помогала ему готовиться к экзаменам. Совсем незаметно молодые люди сдружились и поняли, что не могут жить друг без друга. Пожениться им мешало только то, что после поступления учились они в разных городах - она в Минске, а он в Москве. Нина не хотела выходить замуж до окончания учёбы, и встречались влюблённые урывками, от случая к случаю. До тех пор, пока не грянул гром. 
   Арест отца всё изменил в жизни Бориса. Клеймо сына врага народа закрыло перед ним многие двери. Пришлось отказаться от работы в ЦК КПСС, которую предлагал ему фронтовой товарищ. Очень перспективное было место, но чёрное пятно в анкете, которая в обязательном порядке заполнялась при приёме на любую работу, ставило жирный крест на будущем молодого коммуниста. Нет, из Партии его не исключили, но путь во власть, как, впрочем, и многие иные пути, были для него закрыты.

  Очень многое в жизни людей зависит от их воспитания. От того, что с молодых ногтей было вложено в души будущих граждан страны. В те далёкие годы умели воспитывать патриотизм и гражданскую ответственность, особенно у молодёжи.
   - Раньше думай о Родине, а потом о себе, - гремели из больших чёрных репродукторов, стоявших в каждом доме, слова популярной песни. 
   И Борис, будущий инженер, решил, что не затем он пять лет осваивал премудрости горного дела, чтобы просиживать штаны в кабинетах: 
   - Стране нужен уголь, и все свои силы, знания и умение надо отдать этому важному делу, - так думал он, так думали миллионы его соотечественников.
   Люди жили полной насыщенной жизнью. Пусть небогато, но была какая-то уверенность в завтрашнем дне, надежда на светлое будущее...
   Однако всесильный Паук не дремал и время от времени выхватывал из рядов строителей Коммунизма людей, которые начинали сомневаться, задумываться или даже высказывать вслух крамольные мысли. Большинство понимало, что делать этого нельзя, что не стоит идти против течения. И молчали, стараясь рассуждать так, как было предписано. Мысль вправо, мысль влево – расстрел! Или, в большинстве случаев - лагеря и принудительный каторжный труд…

   Пункт в записке отца о том, что надо порвать все связи с Молодечно, навсегда расстаться с Ниной, был самым тяжёлым для Бориса. Но Василий, кроме всего прочего, писал, что в их городе есть люди со связями, готовые ради своей выгоды окончательно уничтожить их семью.  Он писал, что оставить всё так, как есть - более чем опасно, что надо быть крайне осторожными. И старший сын, начинавший понимать скрытую суть происходящего в стране, внял советам отца. 

   После того, как мать переехала в Дебальцево, он несколько раз бывал в Минске, говорил с Ниной. Девушка встречала его с радостью. Общались они долго и самозабвенно. Но когда Борис предложил красавице бросить всё и уехать подальше от Молодечно в какой-нибудь далёкий угольный бассейн, она засомневалась, а, немного подумав, сказала своё твёрдое нет:
   - Ну, куда мы поедем? От отца, от матери, от родных? Нет, я не могу так. Прости меня, Боря, не могу. Давай сначала выучимся, а там будет видно! 

   Писать по почте в Минск Борис боялся. Боялся и за себя, и за Нину. Он хорошо знал, что все армейские и большинство гражданских писем вскрываются и контролируются почтовыми цензорами. Более того, фронтовые треугольники зачастую не доходили до адресата, если содержали в себе упаднические, пораженческие или просто грустные мысли и настроения. Невидимая паутина раскинулась повсюду. Один неверный шаг - и жертва может оказаться за колючей проволокой. Доказывай потом, что ты не английский шпион! Кто тебе поверит?
                                                             *** 
   Так случилась, что вечером в канун Нового Года Борис без копейки денег лежал на своей койке в студенческом общежитии и предавался дурным мыслям, что вообще-то не свойственно было его характеру. Вдруг дверь распахнулась, и ребята из соседней комнаты почти насильно подняли его, заставили одеться и потащили куда-то в загадочную новогоднюю московскую ночь, расцвеченную праздничными огнями. Это была судьба. В незнакомой московской квартире в канун Нового года он встретил девушку, которая перевернула всю его жизнь. Пять лет они учились рядом, в параллельных группах, но встретились только теперь.

   Через год на свет появился ваш покорный слуга, пишущий эти строки, а в ту волшебную ночь мои будущие родители смеялись и радовались жизни, в глубине души надеясь на скорое окончание мрачных времён, на то, что страна очистится от вездесущей чёрной паутины и придёт, наконец, светлое будущее... 
                                                              ***
   Василий отсидел ровно год и вернулся к своей Антонине, имея на руках справку об освобождении вместо паспорта. Она до сих пор хранится у меня, эта справка с фотографией, на которой изображён не дед, а всего лишь тень, половина, бледная копия моего деда, человека, светлый образ которого сохранила моя детская память. Он выжил. Кости обросли плотью, душевные раны со временем зарубцевались. Но кто ответит за совершённое над ним? Кто ответит за миллионы загубленных жизней, за издевательства, за кровь?...
   Василий, мой дорогой дедушка, никогда не делился воспоминаниями о том, что происходило с ним там, за колючей проволокой. Он постарался вычеркнуть это ужасное время из своей жизни, хотя до конца это сделать было просто невозможно. Я хорошо помню, что кисть одной руки у него почти совсем не гнулась, навсегда приняв форму черенка лопаты, лома или кирки. Не знаю, что он в ней чаще держал за этот год. В дни праздников, выпивая с отцом, дядькой и друзьями, он часто произносил свой любимый тост: 
   - С нами Бог и начальник милиции! 
   Антонина отошла после всех случившихся с её семьёй потрясений. А когда времена немного смягчились, часто рассказывала об описанных событиях и о приснившемся ей потолке с чёрной паутиной. Свой сон она называла вещим.

© Copyright: Валерий Рыбалкин, 2011

Регистрационный номер №0006976

от 20 декабря 2011

[Скрыть] Регистрационный номер 0006976 выдан для произведения:

  1.    
- Встать! Суд идёт! - громогласно провозгласила секретарь.
Все послушно встали. Встал и Василий. Скамья подсудимых - не такое место, на котором стоит долго засиживаться. Судья разрешил всем сесть и начал слушание дела:
- Слушается дело о растрате государственных средств, о преступном сговоре и мошенничестве, о халатности ответственных лиц...
Судья продолжал вести дело, а Василий задумался о своём... Как же он, умный, образованный человек, не смог понять, прочувствовать обстановку, не смог увидеть наперёд, чем всё это может кончиться? Теперь тюрьма, лагерь, крушение всех надежд. И когда? В тот самый момент, когда, наконец, ушёл из жизни Он, Хозяин страны, Великий Сталин! Шёл 1953год, и смерть Великого Вождя всех времён и народов вселяла в душу Василия надежду, что, наконец, что-то изменится, исчезнет этот всеобъемлющий страх, исчезнет ощущение, что ежедневно, ежечасно ты ходишь по острию ножа и рискуешь свалиться в пропасть.

Умер паук, опутавший своей паутиной всю огромную нашу страну. Умер человек, державший в своих руках все бессчётные нити управления этой страной, а также нити, ведущие напрямую к сердцу каждого советского человека, за редким исключением. А исключения были. И Василий был одним из тех, кто видел, почти осязал липкие узлы этой паутины, опутавшей всё и всех вокруг. Видел, но не уберёгся, попался, влип и запутался в этой самой проклятой паутине. Обидно...

Василий родился в 1898 году. Еще до революции он окончил реальное училище, видел царскую Россию и, в отличие от молодёжи, мог сравнивать те времена с советскими. Уже начиная с тридцатых годов, он стал замечать, что вокруг ни с того ни с сего начали пропадать люди. Запомнился один случай. Родной город Дебальцево в Донбассе. Свои дома. Соседи летним вечером сидят на завалинке, отдыхая после рабочего дня. Один из них читает газету, другой увидел на передовице фотографию Сталина с молоденькими колхозницами и, улыбнувшись, сказал: "Если бы меня сфотографировали с такими красавицами, я был бы такой же молодой". Ночью за ним приехали, и больше этого человека никто никогда уже не видел.

Этот случай заставил Василия задуматься, и с тех пор он навсегда закрыл свой рот на замок. Нигде, даже дома, даже в постели с женой он не позволял себе
говорить что-то, что могло бросить тень на его незапятнанную репутацию законопослушного гражданина. Имя Сталина он вообще старался не упоминать, и все эти качества привил жене и детям. И вот, поди ж ты, расслабился, не уберёгся... Из Партии Василия уже исключили. Партсобрание было на прошлой неделе. На собрание его привезли в "чёрном воронке", специальной машине для рейдов милиции и перевозки заключённых. Вместе с ним привезли ещё двоих - начальника и главного инженера молодечненского участка Белорусской железной дороги.

Когда их вели по коридору, попадавшиеся навстречу сослуживцы отводили глаза или даже просто отворачивались. Парторг, хороший друг семьи, с которым они не раз отмечали и советские, и семейные праздники, даже не посмотрел в их сторону. А ведь он был на том злополучном банкете, из-за которого всё и случилось. И не просто был, но ел, пил, поднимал тосты за годовщину Советской власти, за железнодорожников, за их сплочённый коллектив, одержавший заслуженную победу в социалистическом соревновании...

А вот теперь, на партсобрании, он зачитал постановление об аресте начальника, главного инженера и главбуха, своего старинного друга Василия. Да, они с парторгом были друзьями, но Василий отчётливо понимал, что если друг за него вступится открыто, то сидеть они будут вместе. Такова система...
- Дружба дружбой, а табачок - врозь! - подумал Василий.
Вся вина этих троих заключалась в том, что один предложил, другой составил и подписал, а третий, он, главбух Василий, просто подмахнул тот злополучный приказ о праздничном банкете в честь очередной годовщины Великой Октябрьской Социалистической Революции. Деньги были выделены, все были в восторге, а вот теперь...

Парторг заклеймил позором растратчиков и вынес на голосование вопрос об исключении обвиняемых из партии:
- Их будут судить, а Партия Ленина не подсудна. Не место им в наших рядах! Пусть судит их наш народный суд, строгий, но справедливый! - закончил он своё выступление. Партсобрание проголосовало единогласно, и исключённые покорно сдали партбилеты. Теперь для них закрыты были все пути. Путь был только один - тюрьма и зона!

2.
Антонина, жена Василия, сидела тут же, в зале суда. Она слышала и не слышала, о чём говорили судья, защитник, прокурор... Перед глазами у неё стоял всё тот же сон, приснившийся ей сегодня ночью. Сон был необычайной остроты, яркости и насыщенности цветов. Причём, в отличие от других снов, которые она когда-либо видела и которые тут же забывались, этот сон впечатался в память в мельчайших подробностях! Вот он:


Тоня проснулась, как будто кто-то толкнул её в бок. Встала, зажгла свет. И видит она, что потолок в комнате полностью зарос паутиной. Весь чёрный, он как бы разделён на четыре части. Берёт Тоня веник и начинает сметать с потолка эту самую паутину, позор для чистоплотной хозяйки. Две четверти потолка смелись нормально, чистые. Третья четверть долго не поддавалась, но тоже очистилась со временем. А четвёртая - никак! Паутина чёрная, свисает клочьями, а веник только приглаживает её к потолку на секунду и не цепляет совсем, как ни старайся. Билась - билась Тоня, руки устали, и, наконец, проснулась. Вся в холодном поту с колотящимся сердцем...

Немного успокоившись, она подошла к кровати своей матери. Старушка тоже не спала, лежала с открытыми глазами. Тоня рассказала ей свой сон со всеми подробностями. Но мать только улыбнулась, чтобы успокоить дочь:
- Ничего, родная, просто ты перенервничала. Завтра суд. Адвокат у Василия опытный. Парторг должен дать ему хорошую характеристику. Да Вася ведь даже и не был на этом злосчастном банкете, дома сидел с каким-то срочным отчётом. Помнишь?
- Помнить-то я помню. - раздумчиво проговорила дочь. - Но что будет с Борисом и Валентином, если осудят отца? Борис вот кончает институт, а Валентину ещё четыре года учиться. Ты, мама, сама знаешь, что у нас бывает с детьми врагов народа. Отчислят с первого курса, не посмотрят, что круглый отличник.
- Да какой тебе Василий враг народа? Ну ошибся человек, подмахнул не глядя. Да не посадят его за это, оправдают!
- Нет, теперь уже не оправдают, его из Партии выгнали. Как же мы теперь жить будем, мама-а?..
На глаза Антонины опять навернулись слёзы, и она тихо заплакала, уткнувшись лицом в материнское одеяло.

Суд продолжался. Василий сидел на скамье подсудимых рядом со своими бывшими начальниками. Заслушали свидетелей, выступил общественный обвинитель от железнодорожного узла города Молодечно. Заклеймил "преступников" по-рабочему, не выбирая выражений. Даже судья посмотрел на него не
одобрительно, но промолчал.
А Василий вдруг вспомнил, как этот обвинитель пришёл к ним на железную дорогу. Молодой, ничего не умеющий, не знающий как ступить и что делать. Как с ним возился главный, сколько терпения и снисходительности понадобилось начальнику, чтобы из молодого специалиста получился специалист настоящий, мастер своего дела! И вот теперь этот едва оперившийся их выкормыш льёт помои на головы своих учителей! Неисповедимы пути Господни...

Василий опять погрузился в свои мысли. Опять вспомнил родной городок Дебальцево в Донбассе. Сорок первый год. Старший сын Борис только окончил десятилетку, как грянула война. И как-то очень быстро, незаметно она подошла вплотную к Донбассу. Подрывники вместе с особистами взрывали шахты, предприятия, чтобы оставить врагу лишь голую выжженную степь.
Железнодорожники работали днём и ночью, стараясь вывезти как можно больше станков, машин, оборудования промышленных предприятий, чтобы на новом месте можно было наладить производство танков, снарядов, другого оружия, так необходимого там, на фронте... На фронт просились все, но главным специалистам и кадровым рабочим давали бронь и эвакуировали вместе с предприятиями. Василий, как главный бухгалтер железнодорожного узла, направлялся в Барнаул, в эвакуацию. Немец напирал, и с собой он успел взять только старшего сына, семнадцатилетнего Бориса. Жена с младшим Валентином осталась в оккупации, под немцем.

В мясорубке, продолжавшейся до 1945 года, выжили немногие. Василию повезло. Борис остался жив, хоть и ранило его на фронте, а Антонина с Валентином благополучно пережили оккупацию. Василий рассудил здраво. Возвращаться в Донбасс, где любой и каждый мог написать на Антонину донос (мол, была под немцем - значит предатель), он не стал. Бросили дом, хозяйство и уехали в Белоруссию, от греха подальше...
- Что же делать теперь? - никак не мог собраться с мыслями Василий, - Меня осудят. Это однозначно. Система закусила, не отпустит! Коготок увяз - всей птичке пропадать. Антонина останется женой врага народа. Валентин учится в Москве, первокурсник. Могут отчислить из института как сына врага народа, если узнают, конечно, если кто-нибудь донесёт. Теперь Борис. Он кончает учиться. Будущий горный инженер, фронтовик, коммунист. Перед ним все дороги открыты. Недавно ему предложили идти работать третьим или четвёртым каким-то секретарём ЦК КПСС. Это большая, очень большая перспектива!

Но теперь ему этой перспективы не видать. Придётся отказаться. И ещё. У Бориса в Молодечно невеста - не невеста, зазноба одним словом. Если они поженятся, то с Молодечно порвать не удастся. А надо. И Антонине, и детям надо всё бросать и срочно уезжать отсюда, пока органы не раскопали, что жена врага народа была под немцем, в оккупации. Махом сделают из неё немецкую шпионку! Теперь. Куда им ехать? Наверное, можно уже ехать в Донбасс. Других вариантов нет. Прошло восемь лет после окончания войны, старые дела забылись, кампания по разоблачению вернувшихся из оккупации давно закончилась, а у органов много новых дел. На Родине, там и домик сохранился. Будет где ей жить
.

На том Василий и порешил. В перерыве заседания он нашёл обрывок бумаги. Карандаш у него был заначен и стараясь, чтобы не заметила охрана, написал жене записку, в которой изложил все свои соображения. Спрятал записку и стал ждать удобного случая, чтобы передать её Антонине.
Антонина сидела тут же, в зале заседаний, а из головы у неё всё не шёл этот проклятый сон. Время от времени к ней возвращалось чувство страха и абсолютной беспомощности, которое она испытала, когда не смогла смести паутину с последней четверти потолка в своей комнате. Она смотрела на Василия, на милиционеров за его спиной, и на глаза ей снова и снова наворачивались слёзы. Василий тоже смотрел на неё и время от времени странно расширял глаза, делая ей какие-то непонятные знаки. Она не понимала, что он хочет сказать, и от этого ей становилось больно и одиноко.

Никто не подходил к ней, не выражал своё сочувствие, не говорил тёплых, ободряющих слов. Страх прикоснуться, испачкаться, приклеиться к этой липкой паутине, носителем которой она теперь стала, гнал всех прочь от Антонины, жены врага народа. Люди как бы отшатнулись, и она стала невыносимо одинока, стала изгоем... В перерыве заседания, в коридоре, так, чтобы не было заметно, к ней подошла соседка по дому и тихо, почти шёпотом, сказала:
- Тоня, матери твоей стало плохо, её увезли в больницу. Я сама собрала всё, что нужно. Фельдшер сказал, что с ней что-то серьёзное.

Первым порывом Антонины было - бежать к матери. Она уже было метнулась к выходу, но в голове пронеслось: "А как же Василий?" И Тоня со слезами на глазах стала просить соседку, чтобы та подежурила в больнице до тех пор, пока не закончится заседание. Та, озираясь по сторонам, не видит ли кто, постаралась успокоить Антонину, сказала ей:
- Тоня, ты знаешь, мы с тобой подруги, но муж у меня - человек партийный, дети - комсомольцы, старший - комсорг курса. Я, конечно, схожу в больницу и сделаю всё, что смогу, но ты больше к нам не ходи, не надо. Если что-то будет нужно, постучи в окошко, чтобы никто не видел, и я сама к тебе приду когда стемнеет.

На том и порешили. Антонина не удивилась словам подруги. Она всё поняла правильно. Городишко у них маленький, все друг друга знают, и примеров перед глазами была масса... Суд тем временем продолжался.
Василий думал, и никак не мог понять. Как же так, вот они сидят здесь втроём. Знающие, опытные руководители железной дороги. Ну, оступились, ну неправильно сделали, ну и что? Заставьте покрыть убытки из собственной зарплаты и дайте спокойно работать дальше. Здесь все трое принесут пользы в разы больше, чем там, в лагере ручным неквалифицированным трудом.

- Государство нас выучило, истратило на это время и средства, а теперь? Можно и микроскопом гвозди заколачивать, подставка у него тяжёлая... Теперь ещё. Кто же настрочил донос?
Василий по опыту знал, что без письменного заявления, как правило, ни одно дело не возбуждается.
- Кто? Кому это выгодно?
Перебрав в уме всех сослуживцев, он пришёл к выводу, что выгодно это молодому специалисту, их общественному обвинителю, больше некому. Теперь он станет начальником, а помощников подберёт по своему вкусу. Что ж, сколько верёвочке ни виться, всё равно конец будет... Большая ошибка начальника, что взял его в свой коллектив.

Наконец прения закончились, подсудимые в последнем слове искренне раскаялись в содеянном, и суд удалился в совещательную комнату писать приговор. Антонина смотрела на мужа и начинала понимать, что в следующий раз увидит она его не скоро, а, может случиться, что и никогда:
- Выдержит ли он лагерное надругательство? Ведь ему уже пятьдесят пять лет! А за плечами - две войны и одна революция! А что же с мамой? Неужели умрёт? А если будет годами лежать больная? Нет, нет, пусть лучше больная, чем мёртвая! Как же я останусь одна?

У Антонины в который раз за день на глаза навернулись слёзы, Ей стало ужасно жалко и себя, и детей, и мать, и мужа. Не помня себя, она встала со скамейки, сделала несколько шагов и бросилась к Василию... Конвойные с трудом оторвали обезумевшую женщину от родного человека. Хотели вывести её в коридор, но она со слезами просила, чтобы оставили её здесь, в зале, что она, может быть, в последний раз видит своего мужа и что будет вести себя хорошо.
Судья находился в совещательной комнате, распоряжение отдать было некому, и Антонину оставили в покое. Когда она немного пришла в себя, то почувствовала, что в руке у неё был зажат аккуратно свёрнутый листок бумаги. Узнав почерк мужа, Тоня, не разворачивая, тут же спрятала чудом попавшую к ней записку.

- Встать, суд идёт! - щёлкнуло по нервам у всех присутствующих.

Судья зашёл, а вместе с ним - двое народных заседателей. В народе их прозвали кивалами за то, что они никогда, особенно в сталинские времена, не смели возразить судье, а всегда утвердительно кивали головой. Все сели, и судья начал зачитывать приговор, который был заготовлен у него загодя, за несколько дней. Начальнику дали десять лет, главному - пять, а Василию, о Боже, всего один год!!!

Василий не мог понять, почему к нему отнеслись так снисходительно? Такой мизерный по сталинским временам срок не принято было давать никому! Да и прокурор запросил для него четыре года. Но тайна эта осталась за семью печатями. Василий так понял, что здесь не обошлось без парторга, но говорить об этом вслух - значит погубить друга, который и так рисковал слишком многим. Антонина же думала, что её истерика повлияла на решение судьи, пожалел он её. Не знала она только, что приговор был написан заранее и согласован в высшей инстанции.

Небольшой шум в зале после оглашения сроков отвлёк Антонину, и она не дослушала приговор до конца. А концовка была существенна:
- Все обвиняемые приговариваются к отбыванию срока в колонии общего режима с понижением в правах, без права переписки и с конфискацией имущества.
Суд окончился. Конвойные вывели осуждённых. И Антонина, которая, как заворожённая, смотрела и никак не могла насмотреться на любимого человека, мужа, которого отбирали у неё надолго, быть может, навсегда, наконец пришла в себя. Никто не подошёл, как бывало раньше, не утешил её. Каждый боялся замараться, запутаться в той огромной паутине, которая своей сетью опутала всю страну от края и до края. Она вспомнила, что где-то там, в больнице находится ещё один родной и близкий ей человек, которому тоже нужна её помощь. Но силы оставили её, и, только подчиняясь обстоятельствам, она медленно, по инерции вышла из здания суда и пошла, не разбирая дороги.

3.
Когда Тоня добралась до больницы и спросила у дежурной сестры, в какой палате лежит её мать, дежурная почему-то отвела глаза. Сестра встала и, не произнеся ни слова, пошла по своим делам. И тут Тоня поняла, почувствовала каким-то шестым или седьмым чувством, что несчастья её ещё не кончились, что беда не приходит одна, и что с матерью её случилось что-то ужасное, непоправимое, что матери у неё, похоже, больше нет... И вдруг, как озарение, как вспышка, перед её воспалённым взором пронёсся необычный сон, приснившийся ей накануне. Тоня как бы снова увидела потолок в паутине, разделённый чьей-то загадочной рукой на четыре части. Каждая часть - это дорогой её сердцу человек - двое детей, муж и мать.


Три части она сумела очистить от паутины, а с четвёртой это было сделать невозможно. Её мать - это четвёртая часть потолка. Да, умершего человека не вернуть больше в этот мир. Но три-то части ей удалось спасти, значит с мужем и детьми всё должно быть хорошо! Надо только приложить усилия! Надо стараться, и всё у них будет хо-ро-шо! Антонина хотела куда-то бежать, кого-то спасать, но всё поплыло у неё перед глазами, она пошатнулась и, цепляясь рукой за стол, медленно осела, упала в обморок прямо в кабинете медсестры...
Тоня слабо помнила, как прошли похороны, как она рыдала над гробом, как после похорон осталась совсем одна на чужом кладбище над сырою могилой родного человека. Потом была конфискация имущества. Ничего особо ценного у них не было. Жили на квартире, дети учились, копить было не из чего. А о существовании домика в Дебальцево, в Донбассе, здесь никто не догадывался. Забрали мебель, кровать мужа, радиорепродуктор... Оставили только самое необходимое.

Дети Борис с Валентином приехали спустя две недели после похорон. Антонина после всего случившегося была немного не в себе и вызвала их телеграммой, только когда немного оправилась от потрясения. Да это и к лучшему. Дети врага народа должны как можно меньше напоминать о себе. На семейном совете Борис, на правах старшего из оставшихся мужчин, зачитал записку отца и сказал, что отец написал разумные вещи. Поступить надо так, как он советует. На том и порешили. Отметили сорок дней после смерти бабушки, сходили на кладбище, собрали пожитки и отвезли мать в родной город Дебальцево. Домик их был ещё цел (спасибо многочисленной родне), и Антонина осталась жить и ожидать возвращения мужа.

4.
Борис окончил десятилетку в 1941м, навеки врезавшемся в память народную грозном и ужасном году. Как и вся молодёжь, он ходил в военкомат, писал заявления, просился на войну, несмотря на свои семнадцать лет. Но война неожиданно быстро сама подкатилась к Донбассу, и он вместе с отцом, оставив мать с малолетним Валентином под немцем, в составе паровозного депо отправился в эвакуацию за Урал, в город Барнаул.
Работая на производстве, Борис по-прежнему просился на фронт, где решалась судьба Отечества, но отец, помня Первую Мировую войну и понимая масштабы новой бойни, сказал сыну, употребив весь свой отцовский авторитет:
- Ты поостынь немного, Борис. Воевать надо уметь. Сначала освой азы военного дела, научись бить врага, выбери оружие, а потом уже отправляйся на фронт. А если придётся отдать свою жизнь, то отдать её надо с толком, захватив с собой на тот свет как можно больше фашистских извергов. Подумай, сколько полегло и ещё поляжет наших ребят. Молодых, зелёных, необученных, одна винтовка на троих...

- Но Родина в опасности, немцы под Москвой! - не унимался Борис.
- А если мы здесь не наладим массовый выпуск автоматов, то чем, палками будем воевать? - хмуро сказал отец, давая понять, что разговор окончен.

Понял - не понял Борис отца, но вынужден был работать на производстве целый год, до восемнадцатилетия. Потом были краткосрочные курсы при военном училище, где учили военному искусству, искусству убивать штыком, ножом, голыми руками, Из пистолета, винтовки, автомата, пулемёта... И, наконец, молодой обученный боец попал в действующую армию. Попал он в элитные, только - только организованные воздушно - десантные войска, личный резерв ставки Верховного Главнокомандования, которыми распоряжался лично сам товарищ Сталин. Шёл 1943 год. Немцу уже накостыляли как следует и в Сталинграде, и под Курском, и Сталин придерживал резервы для решительного наступления.
И вот час Х настал. Первой большой полномасштабной операцией, в которой довелось участвовать Борису, было взятие Будапешта. Парашютный десант в тыл врага, захват и удержание плацдарма прошли чётко по отработанному сценарию. Враг наступал, пытаясь уничтожить парашютистов. Но подоспели основные силы, и задача была выполнена. В живых осталось процентов двадцать десантников. Борису в составе похоронной команды было приказано придать земле трупы погибших товарищей. До этого было вроде бы всё нормально - бежали, кричали: "Ура!", стреляли...

Именно участие в похоронной команде подорвало психику молодого бойца. Развороченные тела ребят, с которыми ещё вчера курили, шутили, ходили в самоволку. Руки, ноги, лежащие отдельно. Всё это приходило к нему в ночных кошмарах до конца его долгой мирной жизни. Но самое страшное впечатление, оставшееся у Бориса от этой войны - это тело обнажённой женщины, почти девчонки, но без обеих ног и с перебитой рукой. Прекрасные, но изуродованные беспощадной войной формы неделю стояли перед глазами молодого, не знавшего ещё женщины парня. Именно здесь, глядя на весь этот ужас, он, наконец, осознал, понял и сердцем, и умом, что отец, этот умудрённый опытом человек, хотел, но не смог до конца оградить его от участия в этом безумстве, носящем короткое имя - ВОЙНА.

В одной из подобных операций Бориса ранили. Когда через полгода он вернулся в свою часть, то удивился произошедшим переменам. На дворе был май 1945го. Война уже почти кончилась, и всеобщему ликованию победителей не было предела. Ходили по домам местных жителей, пили, ели, веселились, стреляли в воздух от избытка чувств... Командирам подчинялись с видимой неохотой, да и то только своим, боевым. Так долго продолжаться не могло, и победителей отправили домой, заменив их новыми, не нюхавшими пороха, но дисциплинированными войсками.

5.
Вернулся из армии Борис уже в Молодечно, в Белоруссию. Молодой, фронтовик, в партию вступил на фронте, что тогда особо ценилось. Все дороги перед ним были открыты. И он решил поступать в Московский Горный институт. Тогда на слуху был лозунг: "Шахтёры - гвардия труда". Документы об окончании десятилетки были утеряны, и за полгода он сумел подготовиться и сдать сначала выпускные экзамены за десятый класс, а потом и вступительные в институт.

На амурном фронте тоже наметились определённые сдвиги. Девчонка - десятиклассница с соседней улицы Нина сначала помогала ему в подготовке к экзаменам, потом вместе готовились к поступлению в ВУЗы, а потом пришли чувства. Может быть, они и поженились бы, но учились в разных городах. Она - в Минске, а он - в Москве. Так оно и тянулось, пока не грянул гром.
Арест отца всё изменил в жизни Бориса. Клеймо сына врага народа закрывало все, открывшиеся было, перед ним перспективы. Пришлось отказаться от места в ЦК КПСС, которое предлагал ему фронтовой товарищ. Очень перспективное было место, очень. Но Борис решил, что это и к лучшему. Не затем он пять лет осваивал премудрости горного дела, чтобы просиживать штаны в кабинетах. - Родине нужен уголь, и мы будем его добывать! - так думали тогда все советские люди, за редким исключением, так думал и Борис. Такое было воспитание.
- Раньше думай о Родине, а потом о себе! - пелось в гремевшей на всю страну песне. И люди не словами, а делом доказывали свой патриотизм.

Жили полной, насыщенной жизнью. Пусть небогато, но была какая-то уверенность в завтрашнем дне, в светлом будущем... Однако всесильный Паук не дремал и время от времени выхватывал из рядов строителей светлого будущего людей, которые начинали сомневаться, задумываться или даже высказывать вслух крамольные мысли.
Пункт в записке отца о том, что надо порвать все связи с Молодечно, навсегда расстаться с Ниной, был самым тяжёлым, трудновыполнимым для Бориса. Но в записке, кроме всего прочего, было сказано, что в городе есть люди со связями, которые сделают всё, чтобы окончательно уничтожить их семью, что оставить всё как есть - более, чем опасно. И Борис решил действовать.


Когда мать переехала в Дебальцево, он специально несколько раз приезжал в Минск, чтобы поговорить с Нинель, как он её называл. Девушка встречала его с радостью. Говорили они долго и самозабвенно. Но когда Борис предложил ей бросить всё и уехать куда-нибудь в дальний угольный бассейн с тем, чтобы никогда больше не встречаться с её родителями, она сначала засомневалась, а потом, немного подумав, сказала своё твёрдое НЕТ:
- Ну давай подождём немного, вот всё успокоится, уляжется, да и учёбу мне надо закончить. Тогда и распишемся. А как я одна, без мамы, без папы, без родни, - уговаривала Бориса девушка.

Писать письма в Минск Борис боялся. Боялся и за себя, и за Нину. Он прекрасно знал, что за почтой ведётся тотальный контроль, что любое письмо при необходимости может вскрываться, задерживаться и вообще не доставляться по адресу. Часто ездить к Нинель он тоже опасался. Невидимая паутина раскинулась повсюду. Один неверный шаг, и жертва может оказаться за колючей проволокой. Доказывай потом, что ты не английский шпион!
Так случилась, что вечером в канун Нового Года Борис без копейки денег лежал на своей кровати в студенческом общежитии в преотвратительном настроении и предавался дурным мыслям, что вообще-то не свойственно было его натуре. Вдруг дверь распахнулась, и ребята из соседней комнаты почти насильно подняли его с койки, заставили одеться и потащили с собой куда-то в ночь, расцвеченную новогодними огнями. Это была судьба. В незнакомой московской квартире в канун нового года он встретил девушку, которая перевернула всю его жизнь. Пять лет они учились рядом в параллельных группах, но встретились только здесь. Через год на свет появился ваш покорный слуга, пишущий эти строки, а в ту волшебную ночь они смеялись и радовались жизни, в глубине души надеясь на скорое окончание мрачных времён и приход светлого будущего...

Василий отсидел ровно год и вернулся к своей Антонине, имея на руках справку об освобождении вместо паспорта. Она до сих пор хранится у меня, эта справка с фотографией, на которой изображён не мой дед, а тень моего деда. Как до такой степени может исхудать человек??! И я хорошо помню, что кисть одной руки у него не разгибалась, а так и осталась до конца дней по форме лопаты, лома или кирки. Не знаю, что он в ней чаще держал за этот год. В дни праздников он частенько произносил свой любимый тост:
- С нами Бог и начальник милиции!
Антонина отошла после всех случившихся с её семьёй потрясений. А когда времена немного смягчились, часто рассказывала об описанных событиях и о приснившемся ей потолке с паутиной. Свой сон она называла вещим.
 

Рейтинг: +7 244 просмотра
Комментарии (17)
Ирина Горбань # 22 декабря 2011 в 19:50 +1
Великолепно!!!!
Спасибо Вам за такой рассказ.
Вспомнилась история и моей семьи...
Мой дед тоже был там в эти страшные годы... look
Валерий Рыбалкин # 24 декабря 2011 в 08:27 0
Да, трудное было время. И надо напоминать людям о нём, чтобы такое никогда не повторилось!
Элиана Долинная # 1 февраля 2012 в 23:47 +1
Да, Валерий, сколько пришлось пережить нашим дедаи и прадедам...
И кто знает, что ещё ждёт впереди?.. Светлая память тем, кого
уже нет среди нас!
Валерий Рыбалкин # 6 февраля 2012 в 08:56 0
Да, светлая память. И пусть это никогда не повторится.
Троянда # 25 марта 2012 в 22:56 +1
Непонятно, причём здесь Сталин? Он что-ли доносы писал?
Кстати, в Сибири этим редко баловались, на Кавказе - тоже редко строчили.
Специфика Украины - писать на своих же.
Никогда не поверю, что главбух не понимал, что подписывал.
Руководитель и бухгалтер зарулили деньги "налево", как бы, на банкет. Номер не прошёл.
Закон нарушен? Нарушен. Один год за это - пустяк. В период паука - могли стрельнуть, если сумма была внушительной.
Не соответствует действительности и боязнь, что вскроется пребывание "под немцами".
Под ними была вся Украина, Беларусь и часть России, Молдова и пр.
Никто никуда не прятался, если не было причин. Преувеличение, или было, что скрывать и чего боятся?
У нас на улице жил полицай (два года отсидел), домина огромный, всё путём.
Били только те, чьих детей он помогал угонять в Германию.
Рядом жила женщина, лежавшая под немцем в буквальном смысле слова.
Ничего ей не было. Так бабы иногда обзовут обидно.
Сказала, что изнасиловал офицер и ничего не было. Хотя все знали, за что давали шоколад в то время.
Остальные были в плену, были в лагерях, угнаны и пр. Никто ничего не боялся, все прошли фильтрацию и
никого не трогали. На Украине трудно найти семью, в которой предки не были в оккупации.
Даже те, кто их встречал хлебом-солью, выжили и дали потомство.
Фотографии о тех временах в семейном альбоме даже сохранили.
Бухгалтер - опасная работа. Начальник просит, давит, деньги, соблазн.
А что бы такое никогда не повторилось, надо никогда не писать на ближних доносы.
Валерий Рыбалкин # 28 марта 2012 в 19:55 0
Спасибо за комментарий, Троянда. Я очень рад, что в нашей стране есть люди, которые потеряли страх перед репрессивным режимом Сталина и другими, не такими ярко выраженными. Вы с западной Украины, как я понял, и не застали многих ужасов режима Сталина. Не слышали об искуственно созданном голодоморе 32-33 годов? Говорят, около 1000000 человек умерли от голода, были случаи людоедства. А о переселении раскулаченных и "неугодных" народов знаете? Архипелаг Гулаг не читали? Говорят, Солженицын сильно преувеличил, но если правда оно, ну хотя бы на треть, остаётся одно - только лечь умереть. Сталин погубил десятки миллионов человек. Остальные просто боялись. Ведь за любое несогласие с режимом, за анекдот о Сталине давали лет около десяти. Вот этот страх и был паутиной, опутывавшей всех и вся. ВОТ ПРИ ТОМ ЗДЕСЬ И СТАЛИН.
Нужны были люди на "стройки Коммунизма", вот и хватали за малейшую провинность. Всех посадить было нельзя, и Ваши примеры подтверждают это. НО ВСЕХ ДЕРЖАЛИ В СТРАХЕ. Вот об этом рассказ. А если бы мой дед или кто-то другой присвоили что-то государственное, то одним годом бы не отделались. За украденный колосок с колхозного поля в те времена сажали. И сроки были немаленькие.
Всего Вам хорошего, и не дай Бог повторятся те времена...
flower
Петр Шабашов # 25 марта 2012 в 23:04 +1
Чтобы помнили... Хорошая, поучительная история. Спасибо.
Валерий Рыбалкин # 28 марта 2012 в 20:02 0
Реальная история из жизни. Спасибо за комментарий.
Наталья Бугаре # 25 марта 2012 в 23:44 +1
Больный рассказ...честный...Спасибо, Вам, за него.
Валерий Рыбалкин # 28 марта 2012 в 20:03 0
Да, не дай Бог повторятся те времена.
Серж Хан # 1 октября 2014 в 23:06 +1
"Шёл тысяча девятьсот пятьдесят третий год, и смерть Великого Вождя всех времён и народов (именно так его тогда называли), вселяла в душу Василия надежду на то, что, наконец, что-то изменится. Надежду, что пропадёт этот всеобъемлющий страх, исчезнет ощущение, будто ежедневно, ежечасно ты ходишь по острию ножа и рискуешь свалиться в пропасть."
Неправда ваша. Не чувствовали люди ничего подобного - наоборот, горе чувствовали.
Валерий Рыбалкин # 2 октября 2014 в 09:01 0
Разные были люди, Серж. И разное чувствовали. Я родился в 1954-м году, но хорошо помню этот страх - не сказать, не подумать чего-нибудь лишнего. Иначе сменишь свой статус, станешь презренным рабом на всю оставшуюся жизнь. И рабство в стране было не только физическое, но и духовное. Мысль вправо, мысль влево - расстрел или, как правило, лагеря. Десять лет - норма. Вспомните Высоцкого:
...Когда срока огромные
Брели в этапы длинные...
Так было, и я это запомнил на всю жизнь. А горе люди чувствовали, и плакали по ушедшему вождю. Рабство... Рабы должны любить своего хозяина. Кстати, Сталина так тогда и называли: хозяин.
Серж Хан # 2 октября 2014 в 11:31 +1
Опять неправда. По крайней мере - относительно большинства, девяноста с лишним процентов.
Я вспоминаю не Высоцкого, а то, что мне мои деды с бабками рассказывали. Да и родители, которым по 12 лет в то время было. Мои предки, в отличие от В.С., жили далеко от Москвы...
Духовные рабы, Валерий, неспособны победить в Великой войне.
Валерий Рыбалкин # 2 октября 2014 в 12:16 +1
Валерий Рыбалкин # 2 октября 2014 в 12:06 0
У нас с вами, Серж, разное понимание рабства. Вы, когда слышите слово "раб", представляете себе некую плантацию с работающими там принудительно людьми. (Хотя и в СССР люди в ГУЛАГе были такими рабами).

А для меня рабы - это те, кто СОГЛАСЕН НА ЛЮБОЕ ПРИНУЖДЕНИЕ СО СТОРОНЫ ГОРЯЧО ЛЮБИМОГО ИМИ ХОЗЯИНА. Любовь к хозяину - это неотъемлемое свойство любого раба. Свободный человек найдёт любую лазейку, чтобы уйти из рабства. А рабу обязательно нужен хозяин. Он запрограммирован на СЛЕПОЕ ПОДЧИНЕНИЕ.
Например, зек, отпущенный на волю, ощущает дискомфорт и стремится вернуться обратно в зону. Я много раз видел это и удивлялся подобному феномену.
Людей можно заставить изменить своё поведение и навязать чужую волю. Пример - Украина. Майданутые зомби выбрали своим идеалом упыря-убийцу Степана Бандеру и убивают всех, кто не разделяет их точку зрения. Типичный пример массового "гипноза", внушения через СМИ.
То же самое было и в советской России. СМИ выдвинули два мотива: исторически обоснованный ЗА РОДИНУ. И навязанный извне ЗА СТАЛИНА. Они переплелись между собой, как правда с ложью, и составили единое целое.
Кстати, заметьте: никогда не бывает чистой правды и чистой лжи. Всегда полутона.
Причём, в начале войны войска и народные массы (не все, но многие) обрадовались приходу немцев. Но это были уже не те немцы, которых они помнили в Первую Мировую. Народ ужаснулся фашизму и сдал назад - к Сталину. А тут пропаганда. А за непослушание - штрафбат. А сзади - загранотряды. Так что, способны рабы побеждать, очень даже способны. Ещё со времён Древнего Рима.
Много в те годы было надсмотрщиков разного ранга. До сих пор их потомки ностальгируют по упущенным возможностям и беспредельной власти над безропотными рабами.
Серж Хан # 3 октября 2014 в 01:08 +1
Откуда вам известно, что у меня именно ТАКОЕ понимание рабства?
"Духовные рабы неспособны победить в Великой войне." (это я себя процитировал)
ДУХОВНЫЕ...
Валерий Рыбалкин # 3 октября 2014 в 07:41 0
"Духовные рабы неспособны победить в Великой войне."
Но ведь победили. Одни духовные рабы победили других - фашистов. Или скажете, что все немцы были убеждёнными нацистами? Их тоже поработили, заставили добродушных порядочных немцев воевать против всего мира, соблазнили перспективой стать властителями.
А то, что мы были духовными рабами - это однозначно, это я знаю по себе. Я жил в эпоху Хрущёва и Брежнева, постсталинскую эпоху разбазаривания всего, что было создано до нас. Сначала мы единодушно одобряли хрущёвский ботинок, стучавший по трибуне ООН, Карибский кризис, чуть не угробивший весь мир, кукурузу, царицу полей. Несогласных всего лишь с ценами на мясо прилюдно на площади расстреляли. Восстания в Венгрии и Чехословакии беспощадно подавлялись при помощи танков. Несогласных интеллигентов содержали в психушках. Да что там, дочь самого Брежнева после его смерти заперли в психбольнице, чтобы не болтала лишнего под шафе. Причём, Высоцкому было позволено многое только потому, что он был другом и протеже Галины Брежневой. Это как, не духовное рабство?

Годами слушали и даже конспектировали речи маразматика Брежнева и поклонялись Политбюро - дому престарелых, портреты которых красовались на главных площадях всех наших городов. Это вы называете свободой? Свободой думать так, как предписано свыше? А академика Сахарова показательно содержали под домашним арестом, чтобы другим неповадно было ДУМАТЬ.

Когда мой отец учился в Москве - ещё был жив Сталин - шла компания борьбы с космополитизмом, с низкопоклонством западу. Наберите это слово в поисковике и посмотрите в Википедии. Оказывается, борцы с космополитизмом утверждали, что и воздушный шар, и самолёт, и даже велосипед изобрели русские. Говорили, что велосипед был изобретён около 1800 года уральским крестьянином Артамоновым. И не дай Бог было возразить! Могли и посадить как английского шпиона. И все ОБЯЗАНЫ БЫЛИ ПОВТОРЯТЬ ТАКИЕ ВОТ ГЛУПОСТИ. Это ли не духовное рабство?
Всё, достаточно. Мне надоело доказывать вам очевидные вещи. У вас есть интернет. Копайте сами.
Напоследок предлагаю свои воспоминания о событиях относительно недавних, о Перестройке, когда уничтожили, наконец, весь этот маразм, сменив его на новый:
http://parnasse.ru/prose/small/stories/perestroika-118871.html
http://parnasse.ru/prose/small/stories/perestroika-chast-2.html
Всего вам хорошего. Читайте, интересуйтесь, думайте сами.