ГлавнаяПрозаМалые формыРассказы → Овсяная каша

Овсяная каша

11 мая 2012 - Дмитрий Кисмет
 Овсяная каша


Пыж.

Как же холодно! Двери всё время нараспашку, я вторые сутки на ногах, дежурный сержант по КПП. И всё мой язык: не умею промолчать, обязательно вякну и, конечно, получаю по полной программе. Парься теперь в наряде, за весь день ни разу не присел, и сейчас нельзя: повыползают скоро проверяльщики, смотреть надо в оба. Есть хочется отчаянно, ещё час пересидеть - и можно рвануть на кухню.
-На КПП прибрать, чтоб усё сияло, и не спать, пока не скажу, я сам тут по залёту. И мне лишний геморрой ни к чему, я вторые сутки в наряде, и третьего наряда вне очереди мне не надо. Втянули? Ну и славно. Я быстро вернусь, жратвы сгоношу и назад. Если какая ваш благородь залётная будет спрашивать - отошёл в роту, вызвало начальство, зачем - не знаете.
Бушлат набросил - и ходу, на кухне сегодня татарин дневалит по имени Абунафик. Время заглотило имя, пожевало и выплюнуло, и остался Нафиг. Хороший парень. Мы сначала бились с ним, как пересечёмся - так драка, и как-то кровопролитно хлестались, но без победителя. Я потом его спросил, а чего мы лупили друг друга? Он хорошо ответил, мудро. Характер бешеный, в узде держать не умеем, делить вроде нам нечего и не обидели друг друга, а бьёмся насмерть, как бараны. И бросили мы это дело, попили чайку в чипке, солдатский буфет иначе, и крепко задружились.
Пришёл я на кухню с сухофруктами и маслом, Нафиг запарил кашу геркулесовую, овсяночку, самую солдатскую еду. Кашу я заправил, чайник уже закипел, отвалил кашки кашевару от души, попросил в помощь солдатика, чайник донести до КПП, и идти надо, пока каша не остыла.
А народ уже ждёт, есть хочется отчаянно, и только сели и стали кашу уминать, чаем запивая, как тут стук в парадную дверь. Мы туда, а с другого хода заходит начальник штаба - вот так и подловили нас. И началось. Сам помпохрен пьяный в хлам, кураж, крик и слюни. Сэры, мать вашу, овсянку трескают с белой булочкой, на службу забили, обурели воины. И тому подобное. Был начштаба большим мастером воспитательной работы, всегда с собой носил специальный патрон, дисциплинарный, вместо пули забит пыж. И, конечно, в сугубо воспитательных целях стрелял он этим пыжом солдатам в задницу. Трое нас было: я, белорус Мамочка и парень из Калуги Шурка, светлая душа, улыбнётся, как солнышко из-за тучи. Ему и достался пыж, как самому бессловесному, самому тихому из нас. Дрогнула рука, слишком пьяным был начштаба, близко подошёл, пробил войлочный промасленный пыж и ХБ, и кальсоны, и кровь пошла, попал войлок под кожу. Начштаба примолк, протрезвел разом, и в санчасть Шурку сволокли. Там он пробыл неделю, пробовали вынимать пыж пинцетом, то, что можно было уцепить, но мало преуспели в этом деле. Не заживало ничего, рана загноилась, полезла температура, и увезли его в госпиталь. Там он пробыл месяц, надоел эскулапам местным, и, недолго думая, отрезали ему правую ягодицу, совсем отрезали. Ещё через неделю - вторую, а как зажило всё, отправили в часть. Вернулся Шурка стариком, с серым и пустым, неживым лицом, сидеть не мог, полулежал в углу казармы, молчал и смотрел в пол. Болело у него всё, строем он ходить не мог, сидеть не мог, спал на животе. А ведь даже в столовой солдатской, чтобы поесть, надо сесть. Молодость жестока, и откуда взялось это «Шива многожопый», кто знает. Только стали дразнить его, самых горластых мы быстро угомонили, а за глаза конечно говорили, хихикали, за всеми не уследить.
Через неделю из петли вытащили мы его вдвоём с Мамочкой, ходили и следили за ним, ни на секунду не оставляли одного. Был он с нами в наряде, на кухне животных, собакам там еду готовили, заперся в каптёрке, вышибли дверь, успели, сняли, он уже висел. Откачали, отлили водой. Я разговаривал с ним часами, и орал, и уговаривал: его надо было вырвать, стронуть в сторону, вернуть назад. Он меня слушал, смотрел пустыми глазами и не слышал. Он молчал и уходил, я первый раз в жизни видел, как уходит из человека жизнь, по капле, как из дырявого ведра. И что с ним ни делай, хоть беги с ним в обнимку, зажимая дыру руками, делай, что хочешь, а воды не удержать. Его выдавливало из жизни, тень ходила, что-то ела, молчала и съёживалась. Я не знал, что делать, просил всех, кого только мог, смотреть за ним, поставил к себе в наряды, чтобы был всё время на глазах. Но недосмотрел я: в мерзлячью декабрьскую ночь Шурки не стало, всё-таки он изловчился и выполнил задуманное. Хотелось выть, а ещё больше рвать на куски начштаба. Я его встретил в наряде, у оружейного склада, проверяя посты, один на один. Я всё там ему и выложил, сказал, что у Шурки осталась мать, и меня можно отправить «за речку» и сгноить там, сделать со мной всё, что угодно. Но если Шурку запишут в суицидники и его мать об этом узнает, то я отрежу начштаба уши, чтобы помнил Шурку, пока жив. И, видно, проняло его: мало кто знал, как умер Шурка, и в документах написали "несчастный случай". Тело отвезли в Калугу, военкомат похоронил за государев кошт, мать с инфарктом была в это время в больнице. Меня спасли командировки «за речку» - туда засунули заботливые руки начштаба, вдруг сгину. Там некогда было думать, надо было просто оставаться в живых.
А перед самым дембелем мы с Мамочкой отделали начштаба от души, как Бог черепаху, я три пальца сломал на правой руке. Полгода ждали, дни считали. Изувечили мы его, он полгода в больнице лежал. Убить надо было, но пожалели его жену, мы её знали хорошо, она в библиотеке работала, и дочку его маленькую Люду. Они его и спасли. Я много раз собирался к матери Шурки и не мог доехать, духа не хватало: как вспомню, ком в горле - и всё, ступор. Сказать правду невозможно, врать невыносимо, так и повис грех на мне. Посылал деньги, писал письма, а в глаза ей посмотреть я не смог. Она три года потом прожила, я так и не решился съездить.



Палочка.

Тверская губерния, две маленькие деревушки, Большие и Малые Валуйки, между ними речка впадает в Волгу, крайний дом у самой дороги. Большие Валуйки, дед говорил Агроменные ВалуИ, старая изба, палисадник, куст белой сирени. Перед домом дорога, пятьдесят метров и ручей, там брали воду, справа и слева от дома поля, дальше сосновый бор, сто метров - и вот она, Волга. Обычное июльское утро, шестилетний мальчик проснулся и пружинкой выпрыгнул из постели. Ходить он не умел, только бегал, в трусах и босиком обежал весь дом. И куда все подевались? Бабушка на огороде, дед что-то мастерит в сарае.
-Я сейчас приду, и будем варить кашу. Будешь геркулесовую кашу с молоком и пряничком? – спросила бабушка, улыбаясь.
-Буду, а силы мои прибавятся от каши? – поинтересовался я, конечно, зная, что она ответит.
-Обязательно, как я и обещала: если каждое утро кашу есть, запивая молоком, то через три месяца нарастёт один миллиметр мышц, настоящих, мужских. Как у дедушки, - ответила бабушка.
-Иди умываться, через полчаса завтрак, мы тоже не ели ещё, тебя ждали. Уж очень ты сладко спал, и похрапывал, - улыбаясь, дразнила меня бабушка.
-Нет, бабушка, - ответил я с совершенно искренним огорчением, - я не вырос ещё. Дед мне сказал, что я ещё расту и храпелка не сформировалась пока. Он сказал, что придётся подождать, аж целых двадцать лет.
Столько утром дел, и паука надо проведать, что живёт в большой паутине на помойке, я ему ловил мух на кухне и кидал в паутину. Мы с ним уговорились: он бабочек не трогает и мотыльков, а я мух ему буду ловить и носить с кухни. И он слово своё держит, я ни одной бабочки в его паутине не видел. И рыбок надо в ручье посмотреть, надо тайком взять кусочек белого хлеба и покрошить им, а они будут жадно хватать кусочки хлеба, как акулы. Только долго не выстоишь у ручья, там такая вредная банда комаров, я с ними не дружу, потому, что дед говорит, что они людоеды. Любят свежую, не старую кровь, мальчиков и девочек, а у стариков не любят кровь, она пожилая. Но тут он хитрит, мы за грибами ходили, и я видел, как его комар в шею укусил, а значит, дед не старый и кровь у него вкусная. И бегом назад, комарам меня никогда не догнать: по росе бежишь, и за спиной крылья растут, я очень любил бегать по росе.
А в сарае гнёздышко, дедушка показал, там у трясогузки детки вылупились, и не надо к ним близко подходить, а вот издалека смотреть можно. И крупы можно положить в кормушку, птенцы не едят её, только то, что мама-трясогузка поймает, муху или гусеницу. Так дедушка сказал, и всё равно странно: птенец крупой может подавиться, а гусеницей нет, она же больше зёрнышек.
Надо потом залезть повыше и посмотреть, как они кушают. Пора в дом, ждут дела, и постель надо убрать, и одеться. Задумался, что важнее - штаны надеть или постель убирать. Решил, что всё же штаны надеть быстрее. Да и, признаться, убирать постель мне давалось гораздо труднее, не любил я это дело. Справился на три с минусом и отправился на кухню, там бабушка варила кашу. Кухня была маленькая, на полке рядом с печкой стояла всегда загадочная для меня вещь - утюг, в который насыпали угли. Маленькое низкое окно, покрашенное белой краской, большой табурет - на нём жила электрическая плитка, - маленький стол для готовки и большой зелёный сундук. Вещь, манящая и содержащая в себе то, что в моих глазах было большим богатством: бабушка там хранила крупу и сахар, бакалею всяческую. Но хранились там и вкусности разные, печенья, пряники и конфеты, их от меня закрывали, а я, чего уж там, таскал сладости при малейшей возможности. На кухне на электрической плитке кастрюля стоит с геркулесовой кашей и чайник, пузатый такой, зелёный и с длинным носиком. Я в детстве признавал только геркулесовую кашу, никакой овсянки. Так бабушка всегда говорила, что Геркулес богатырь и есть мог только свою геркулесовую кашу, а не какую-то там овсянку. Сел я на зелёный сундук и, конечно, спросил.
-Бабуля, скоро кушать будем?
-Потерпи ещё 15 минут, я на огород пойду, а ты смотри за кашей и помешивай её, только аккуратно, потихоньку.
-Хорошо бабушка, я буду осторожно мешать.
Бабушка ушла, я окошко открыл и на подоконник сел: и кашу видно с чайником, и бабушку в огороде, и можно с ней поговорить.
-Бабушка, каша, наверно, уже приготовилась, она пожижела сильно, и хлопьев уже не видно, и плотная стала очень…
-Не выдумывай, ещё рано, она не сварилась. Будет чайник закипать, ты его не снимай, я не разрешаю, а просто выключи справа выключатель.
-Бабуля, ты, наверно, не помнишь, это давно уже было, в прошлом году, я тогда читать не умел, маленький ещё был. Ты мне читала книжку про море, там водолаз из моря вылезал и булькал воздух, когда он поднимался. Вот в кастрюле с кашей сейчас такие же громадные бульки всплывают, я кашу мешаю и вижу их.
-Наверно, всё-таки поспела каша, тебе же с огорода не видно, а я прекрасно вижу, каша приготовилась.
-Я сейчас приду, - сказала бабушка.
Я слез с окна, положил на стол прихватку и потянулся за кастрюлей.
Неудачно. Кастрюля в моих неловких руках сыграла, очень мне уж хотелось успеть быстрее бабушки, и каша попала на руки - кисти я обварил напрочь.
Не орал, а только бегом в сени, там вёдра стояли с водой, сунул руки туда и заплакал. Не от боли, а от обиды, что бабушка расстроится, и завтрак я испортил, на кухне надо теперь убираться и снова готовить еду.
Бабушка всё поняла, как только вошла на кухню, позвала деда, плакала, и они тихо стали говорить, что руки я искалечил и надо везти меня в Москву, и пробуду я там месяц.
Запахло валокордином, я очень не любил этот тревожный запах: так пахло, когда у бабушки болело сердце, и я винил себя. Достали бинты, и дед промыл мне перекисью ожоги, они были серьёзные, и обработал подсолнечным маслом, чтобы не сохла кожа, и забинтовал.
Руками я ничего делать не мог. Время ужина: сели за стол, а я не могу вилку взять, кусок хлеба удержать рукой не могу.
-Придётся мне тебя покормить, - сказала тогда бабушка.
Я насупился и молчал, а она села напротив меня и взяла мою вилку.
-Нет, бабушка, ты не будешь меня кормить, так поступают только с маленькими, которые в штаны писают и слюни пускают.
-Но, надо же есть, как ты будешь есть, если вилку с ложкой держать не можешь, негодник ты эдакий?
Я не ел два дня, дед собирался идти на почту и давать телеграмму, чтобы родители меня забирали. Бабушка плакала и молчала, она не сердилась на меня, просто не знала, что делать.
Руки болели, я почти не спал, и отчаянно пахло валокордином.
Утром следующего дня, я выскользнул из комнаты вместе с дедом, он всегда рано вставал.
Говорил, что когда утром видит как встаёт солнце, то забывает, сколько ему лет, и птички поют так только утром.
Я сел на крыльцо рядом с дедом и спросил:
-Дед, ты мне друг?
-Ерунду спросил, ты же знаешь ответ, - сказал дедушка.
-Как мне помириться с бабушкой, я же не хотел её обижать, она лекарства пьёт, мне плохо, стыдно. Помоги мне, придумай что-нибудь, пожалуйста.
-Я помогу, но уговор дороже денег как решим мы с тобой, так и будет, и ты отступить не можешь. По рукам?
-Хорошо дедушка, я слово даю, что тебя не подведу.
Мы тихонько оделись, прикрыли дверь и отправились в лес, он был совсем рядом. Зашли в лес, и дед мне сказал: ищи орешник. Я нашёл его быстро, наш лес я знал очень хорошо. Дед осмотрел куст орешника и вырезал две палочки, одну прямо с корнем, другую прямую и чуть тоньше мизинца, каждая длиной примерно двадцать сантиметров. И третью палку мы срезали толщиной сантиметров пять и полметра длинной и отправились домой. В сарае дед взял тонкую стальную проволоку и выправил её, плоскогубцами раздавил край проволоки и отрезал кусачками, на одном конце сделал колечко. Аккуратно вставил раздавленным краем в середину прямой ореховой палочки и крутил, выбирал мягкую сердцевину, а я выдувал её. Через полчаса получилась трубочка, кору дед зачистил ножом, и вручил мне.
-Это тебе для молока и супа, - сказал дед улыбаясь.
Вторую палочку, с корнем, дед сразу очистил от коры и промыл водой. Палочка, на конце которой вырезал он из корня шарик. В третьей, толстой палке посередине просверлено отверстие, и туда дед туго загнал вторую палочку с шариком. На кухне в углу, за печкой, была шторка, её закрывали, когда переодевались. В этот угол дед под мой рост, мы с ним долго примерялись, прибил толстую палку, посередине была вкручена палочка с шариком вниз. Бабушка в это время была на кухне, молчала и варила кашу, конечно, богатырскую, геркулесовую. Дедушка что-то ей шепнул, и она засмеялась, меня так отпустило, стало так легко. Дед взял миску с высокими краями и наложил туда каши, я ещё подумал, что бабушка никогда такую густую кашу не варит. Каша остыла, дед взял миску, бабушка ушла.
Позвал меня и дал мне миску, я мог её только держать на весу, я поднимал миску вверх, и палочка с шариком попадала в кашу, каша была очень густая и прилипала к шарику, а я его облизывал. Я был счастлив, меня не кормили с ложечки, ел сам, миску с кашей я прикончил в считанные минуты, мы пошли в комнату, и я пил молоко через трубочку и языком тянул сухарики с блюдечка. Все улыбались, валокордином не пахло, бабушка написала письмо в Москву, и меня никуда не отправили, а через месяц руки зажили.
В углу ещё долго была прибита, как её называла бабушка, «кормилка», а дедушка, когда сердился на меня, а было за что, дразнил меня «буратиной» или «упрямым шариком».

© Copyright: Дмитрий Кисмет, 2012

Регистрационный номер №0047567

от 11 мая 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0047567 выдан для произведения:
 Овсяная каша


Пыж.

Как же холодно! Двери всё время нараспашку, я вторые сутки на ногах, дежурный сержант по КПП. И всё мой язык: не умею промолчать, обязательно вякну и, конечно, получаю по полной программе. Парься теперь в наряде, за весь день ни разу не присел, и сейчас нельзя: повыползают скоро проверяльщики, смотреть надо в оба. Есть хочется отчаянно, ещё час пересидеть - и можно рвануть на кухню.
-На КПП прибрать, чтоб усё сияло, и не спать, пока не скажу, я сам тут по залёту. И мне лишний геморрой ни к чему, я вторые сутки в наряде, и третьего наряда вне очереди мне не надо. Втянули? Ну и славно. Я быстро вернусь, жратвы сгоношу и назад. Если какая ваш благородь залётная будет спрашивать - отошёл в роту, вызвало начальство, зачем - не знаете.
Бушлат набросил - и ходу, на кухне сегодня татарин дневалит по имени Абунафик. Время заглотило имя, пожевало и выплюнуло, и остался Нафиг. Хороший парень. Мы сначала бились с ним, как пересечёмся - так драка, и как-то кровопролитно хлестались, но без победителя. Я потом его спросил, а чего мы лупили друг друга? Он хорошо ответил, мудро. Характер бешеный, в узде держать не умеем, делить вроде нам нечего и не обидели друг друга, а бьёмся насмерть, как бараны. И бросили мы это дело, попили чайку в чипке, солдатский буфет иначе, и крепко задружились.
Пришёл я на кухню с сухофруктами и маслом, Нафиг запарил кашу геркулесовую, овсяночку, самую солдатскую еду. Кашу я заправил, чайник уже закипел, отвалил кашки кашевару от души, попросил в помощь солдатика, чайник донести до КПП, и идти надо, пока каша не остыла.
А народ уже ждёт, есть хочется отчаянно, и только сели и стали кашу уминать, чаем запивая, как тут стук в парадную дверь. Мы туда, а с другого хода заходит начальник штаба - вот так и подловили нас. И началось. Сам помпохрен пьяный в хлам, кураж, крик и слюни. Сэры, мать вашу, овсянку трескают с белой булочкой, на службу забили, обурели воины. И тому подобное. Был начштаба большим мастером воспитательной работы, всегда с собой носил специальный патрон, дисциплинарный, вместо пули забит пыж. И, конечно, в сугубо воспитательных целях стрелял он этим пыжом солдатам в задницу. Трое нас было: я, белорус Мамочка и парень из Калуги Шурка, светлая душа, улыбнётся, как солнышко из-за тучи. Ему и достался пыж, как самому бессловесному, самому тихому из нас. Дрогнула рука, слишком пьяным был начштаба, близко подошёл, пробил войлочный промасленный пыж и ХБ, и кальсоны, и кровь пошла, попал войлок под кожу. Начштаба примолк, протрезвел разом, и в санчасть Шурку сволокли. Там он пробыл неделю, пробовали вынимать пыж пинцетом, то, что можно было уцепить, но мало преуспели в этом деле. Не заживало ничего, рана загноилась, полезла температура, и увезли его в госпиталь. Там он пробыл месяц, надоел эскулапам местным, и, недолго думая, отрезали ему правую ягодицу, совсем отрезали. Ещё через неделю - вторую, а как зажило всё, отправили в часть. Вернулся Шурка стариком, с серым и пустым, неживым лицом, сидеть не мог, полулежал в углу казармы, молчал и смотрел в пол. Болело у него всё, строем он ходить не мог, сидеть не мог, спал на животе. А ведь даже в столовой солдатской, чтобы поесть, надо сесть. Молодость жестока, и откуда взялось это «Шива многожопый», кто знает. Только стали дразнить его, самых горластых мы быстро угомонили, а за глаза конечно говорили, хихикали, за всеми не уследить.
Через неделю из петли вытащили мы его вдвоём с Мамочкой, ходили и следили за ним, ни на секунду не оставляли одного. Был он с нами в наряде, на кухне животных, собакам там еду готовили, заперся в каптёрке, вышибли дверь, успели, сняли, он уже висел. Откачали, отлили водой. Я разговаривал с ним часами, и орал, и уговаривал: его надо было вырвать, стронуть в сторону, вернуть назад. Он меня слушал, смотрел пустыми глазами и не слышал. Он молчал и уходил, я первый раз в жизни видел, как уходит из человека жизнь, по капле, как из дырявого ведра. И что с ним ни делай, хоть беги с ним в обнимку, зажимая дыру руками, делай, что хочешь, а воды не удержать. Его выдавливало из жизни, тень ходила, что-то ела, молчала и съёживалась. Я не знал, что делать, просил всех, кого только мог, смотреть за ним, поставил к себе в наряды, чтобы был всё время на глазах. Но недосмотрел я: в мерзлячью декабрьскую ночь Шурки не стало, всё-таки он изловчился и выполнил задуманное. Хотелось выть, а ещё больше рвать на куски начштаба. Я его встретил в наряде, у оружейного склада, проверяя посты, один на один. Я всё там ему и выложил, сказал, что у Шурки осталась мать, и меня можно отправить «за речку» и сгноить там, сделать со мной всё, что угодно. Но если Шурку запишут в суицидники и его мать об этом узнает, то я отрежу начштаба уши, чтобы помнил Шурку, пока жив. И, видно, проняло его: мало кто знал, как умер Шурка, и в документах написали "несчастный случай". Тело отвезли в Калугу, военкомат похоронил за государев кошт, мать с инфарктом была в это время в больнице. Меня спасли командировки «за речку» - туда засунули заботливые руки начштаба, вдруг сгину. Там некогда было думать, надо было просто оставаться в живых.
А перед самым дембелем мы с Мамочкой отделали начштаба от души, как Бог черепаху, я три пальца сломал на правой руке. Полгода ждали, дни считали. Изувечили мы его, он полгода в больнице лежал. Убить надо было, но пожалели его жену, мы её знали хорошо, она в библиотеке работала, и дочку его маленькую Люду. Они его и спасли. Я много раз собирался к матери Шурки и не мог доехать, духа не хватало: как вспомню, ком в горле - и всё, ступор. Сказать правду невозможно, врать невыносимо, так и повис грех на мне. Посылал деньги, писал письма, а в глаза ей посмотреть я не смог. Она три года потом прожила, я так и не решился съездить.



Палочка.

Тверская губерния, две маленькие деревушки, Большие и Малые Валуйки, между ними речка впадает в Волгу, крайний дом у самой дороги. Большие Валуйки, дед говорил Агроменные ВалуИ, старая изба, палисадник, куст белой сирени. Перед домом дорога, пятьдесят метров и ручей, там брали воду, справа и слева от дома поля, дальше сосновый бор, сто метров - и вот она, Волга. Обычное июльское утро, шестилетний мальчик проснулся и пружинкой выпрыгнул из постели. Ходить он не умел, только бегал, в трусах и босиком обежал весь дом. И куда все подевались? Бабушка на огороде, дед что-то мастерит в сарае.
-Я сейчас приду, и будем варить кашу. Будешь геркулесовую кашу с молоком и пряничком? – спросила бабушка, улыбаясь.
-Буду, а силы мои прибавятся от каши? – поинтересовался я, конечно, зная, что она ответит.
-Обязательно, как я и обещала: если каждое утро кашу есть, запивая молоком, то через три месяца нарастёт один миллиметр мышц, настоящих, мужских. Как у дедушки, - ответила бабушка.
-Иди умываться, через полчаса завтрак, мы тоже не ели ещё, тебя ждали. Уж очень ты сладко спал, и похрапывал, - улыбаясь, дразнила меня бабушка.
-Нет, бабушка, - ответил я с совершенно искренним огорчением, - я не вырос ещё. Дед мне сказал, что я ещё расту и храпелка не сформировалась пока. Он сказал, что придётся подождать, аж целых двадцать лет.
Столько утром дел, и паука надо проведать, что живёт в большой паутине на помойке, я ему ловил мух на кухне и кидал в паутину. Мы с ним уговорились: он бабочек не трогает и мотыльков, а я мух ему буду ловить и носить с кухни. И он слово своё держит, я ни одной бабочки в его паутине не видел. И рыбок надо в ручье посмотреть, надо тайком взять кусочек белого хлеба и покрошить им, а они будут жадно хватать кусочки хлеба, как акулы. Только долго не выстоишь у ручья, там такая вредная банда комаров, я с ними не дружу, потому, что дед говорит, что они людоеды. Любят свежую, не старую кровь, мальчиков и девочек, а у стариков не любят кровь, она пожилая. Но тут он хитрит, мы за грибами ходили, и я видел, как его комар в шею укусил, а значит, дед не старый и кровь у него вкусная. И бегом назад, комарам меня никогда не догнать: по росе бежишь, и за спиной крылья растут, я очень любил бегать по росе.
А в сарае гнёздышко, дедушка показал, там у трясогузки детки вылупились, и не надо к ним близко подходить, а вот издалека смотреть можно. И крупы можно положить в кормушку, птенцы не едят её, только то, что мама-трясогузка поймает, муху или гусеницу. Так дедушка сказал, и всё равно странно: птенец крупой может подавиться, а гусеницей нет, она же больше зёрнышек.
Надо потом залезть повыше и посмотреть, как они кушают. Пора в дом, ждут дела, и постель надо убрать, и одеться. Задумался, что важнее - штаны надеть или постель убирать. Решил, что всё же штаны надеть быстрее. Да и, признаться, убирать постель мне давалось гораздо труднее, не любил я это дело. Справился на три с минусом и отправился на кухню, там бабушка варила кашу. Кухня была маленькая, на полке рядом с печкой стояла всегда загадочная для меня вещь - утюг, в который насыпали угли. Маленькое низкое окно, покрашенное белой краской, большой табурет - на нём жила электрическая плитка, - маленький стол для готовки и большой зелёный сундук. Вещь, манящая и содержащая в себе то, что в моих глазах было большим богатством: бабушка там хранила крупу и сахар, бакалею всяческую. Но хранились там и вкусности разные, печенья, пряники и конфеты, их от меня закрывали, а я, чего уж там, таскал сладости при малейшей возможности. На кухне на электрической плитке кастрюля стоит с геркулесовой кашей и чайник, пузатый такой, зелёный и с длинным носиком. Я в детстве признавал только геркулесовую кашу, никакой овсянки. Так бабушка всегда говорила, что Геркулес богатырь и есть мог только свою геркулесовую кашу, а не какую-то там овсянку. Сел я на зелёный сундук и, конечно, спросил.
-Бабуля, скоро кушать будем?
-Потерпи ещё 15 минут, я на огород пойду, а ты смотри за кашей и помешивай её, только аккуратно, потихоньку.
-Хорошо бабушка, я буду осторожно мешать.
Бабушка ушла, я окошко открыл и на подоконник сел: и кашу видно с чайником, и бабушку в огороде, и можно с ней поговорить.
-Бабушка, каша, наверно, уже приготовилась, она пожижела сильно, и хлопьев уже не видно, и плотная стала очень…
-Не выдумывай, ещё рано, она не сварилась. Будет чайник закипать, ты его не снимай, я не разрешаю, а просто выключи справа выключатель.
-Бабуля, ты, наверно, не помнишь, это давно уже было, в прошлом году, я тогда читать не умел, маленький ещё был. Ты мне читала книжку про море, там водолаз из моря вылезал и булькал воздух, когда он поднимался. Вот в кастрюле с кашей сейчас такие же громадные бульки всплывают, я кашу мешаю и вижу их.
-Наверно, всё-таки поспела каша, тебе же с огорода не видно, а я прекрасно вижу, каша приготовилась.
-Я сейчас приду, - сказала бабушка.
Я слез с окна, положил на стол прихватку и потянулся за кастрюлей.
Неудачно. Кастрюля в моих неловких руках сыграла, очень мне уж хотелось успеть быстрее бабушки, и каша попала на руки - кисти я обварил напрочь.
Не орал, а только бегом в сени, там вёдра стояли с водой, сунул руки туда и заплакал. Не от боли, а от обиды, что бабушка расстроится, и завтрак я испортил, на кухне надо теперь убираться и снова готовить еду.
Бабушка всё поняла, как только вошла на кухню, позвала деда, плакала, и они тихо стали говорить, что руки я искалечил и надо везти меня в Москву, и пробуду я там месяц.
Запахло валокордином, я очень не любил этот тревожный запах: так пахло, когда у бабушки болело сердце, и я винил себя. Достали бинты, и дед промыл мне перекисью ожоги, они были серьёзные, и обработал подсолнечным маслом, чтобы не сохла кожа, и забинтовал.
Руками я ничего делать не мог. Время ужина: сели за стол, а я не могу вилку взять, кусок хлеба удержать рукой не могу.
-Придётся мне тебя покормить, - сказала тогда бабушка.
Я насупился и молчал, а она села напротив меня и взяла мою вилку.
-Нет, бабушка, ты не будешь меня кормить, так поступают только с маленькими, которые в штаны писают и слюни пускают.
-Но, надо же есть, как ты будешь есть, если вилку с ложкой держать не можешь, негодник ты эдакий?
Я не ел два дня, дед собирался идти на почту и давать телеграмму, чтобы родители меня забирали. Бабушка плакала и молчала, она не сердилась на меня, просто не знала, что делать.
Руки болели, я почти не спал, и отчаянно пахло валокордином.
Утром следующего дня, я выскользнул из комнаты вместе с дедом, он всегда рано вставал.
Говорил, что когда утром видит как встаёт солнце, то забывает, сколько ему лет, и птички поют так только утром.
Я сел на крыльцо рядом с дедом и спросил:
-Дед, ты мне друг?
-Ерунду спросил, ты же знаешь ответ, - сказал дедушка.
-Как мне помириться с бабушкой, я же не хотел её обижать, она лекарства пьёт, мне плохо, стыдно. Помоги мне, придумай что-нибудь, пожалуйста.
-Я помогу, но уговор дороже денег как решим мы с тобой, так и будет, и ты отступить не можешь. По рукам?
-Хорошо дедушка, я слово даю, что тебя не подведу.
Мы тихонько оделись, прикрыли дверь и отправились в лес, он был совсем рядом. Зашли в лес, и дед мне сказал: ищи орешник. Я нашёл его быстро, наш лес я знал очень хорошо. Дед осмотрел куст орешника и вырезал две палочки, одну прямо с корнем, другую прямую и чуть тоньше мизинца, каждая длиной примерно двадцать сантиметров. И третью палку мы срезали толщиной сантиметров пять и полметра длинной и отправились домой. В сарае дед взял тонкую стальную проволоку и выправил её, плоскогубцами раздавил край проволоки и отрезал кусачками, на одном конце сделал колечко. Аккуратно вставил раздавленным краем в середину прямой ореховой палочки и крутил, выбирал мягкую сердцевину, а я выдувал её. Через полчаса получилась трубочка, кору дед зачистил ножом, и вручил мне.
-Это тебе для молока и супа, - сказал дед улыбаясь.
Вторую палочку, с корнем, дед сразу очистил от коры и промыл водой. Палочка, на конце которой вырезал он из корня шарик. В третьей, толстой палке посередине просверлено отверстие, и туда дед туго загнал вторую палочку с шариком. На кухне в углу, за печкой, была шторка, её закрывали, когда переодевались. В этот угол дед под мой рост, мы с ним долго примерялись, прибил толстую палку, посередине была вкручена палочка с шариком вниз. Бабушка в это время была на кухне, молчала и варила кашу, конечно, богатырскую, геркулесовую. Дедушка что-то ей шепнул, и она засмеялась, меня так отпустило, стало так легко. Дед взял миску с высокими краями и наложил туда каши, я ещё подумал, что бабушка никогда такую густую кашу не варит. Каша остыла, дед взял миску, бабушка ушла.
Позвал меня и дал мне миску, я мог её только держать на весу, я поднимал миску вверх, и палочка с шариком попадала в кашу, каша была очень густая и прилипала к шарику, а я его облизывал. Я был счастлив, меня не кормили с ложечки, ел сам, миску с кашей я прикончил в считанные минуты, мы пошли в комнату, и я пил молоко через трубочку и языком тянул сухарики с блюдечка. Все улыбались, валокордином не пахло, бабушка написала письмо в Москву, и меня никуда не отправили, а через месяц руки зажили.
В углу ещё долго была прибита, как её называла бабушка, «кормилка», а дедушка, когда сердился на меня, а было за что, дразнил меня «буратиной» или «упрямым шариком».
Рейтинг: 0 911 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

 

 

Популярная проза за месяц
127
120
106
95
95
Подруги 11 ноября 2017 (Татьяна Петухова)
93
93
92
91
86
83
79
76
73
71
70
69
Тёщин сон 3 ноября 2017 (Тая Кузмина)
66
УЧИТЕЛЬ 24 октября 2017 (Николина ОзернАя)
63
63
62
60
59
Предзимье 31 октября 2017 (Виктор Лидин)
59
58
57
53
45
40
38