ГлавнаяВся прозаМалые формыРассказы → Непримиримые друзья

Непримиримые друзья

24 января 2015 - Николай Талызин

- Вжик-вжик-вжик,- старенькая «Победа» не хотела заводиться.
- Вжик-вжик,- аккумулятор не справлялся со стартером, которому предстояло запустить тяжёлый двигатель ГАЗ-20. Василич вытер лицо промасленной тряпкой, обозначив по высокому с залысинами лбу боевую раскраску индейцев племени сиу. Обе руки уже были заняты ключами и отвёртками. Пассатижи лежали на воздушном фильтре. Всё... Не схватывает двигатель.
Скрипнула калитка двора напротив. Шаркая стоптанными кожаными тапочками к Васильичу, не спеша, торопился Емельяныч.
- Слава Богу,- подумал автомобилист-любитель,- услышал глухопёрый...
- Ну, и чё?
- Митрий, не берёт...
- А клеммы подтянул, почистил?
- Да подтянул, Емельяныч, чистил.
Емельяныч снял клеммы с аккумулятора, достал небольшой клочок наждачной бумаги из глубокого кармана вельветового пиджака.

- Кто ж так чистит, Василич? Расстреляли бы тебя в сорок втором.
- Митрий, дай я сам,- Василич ободрился.
- Вжик-вжик... - А бензонасос, карбюратор проверял? Есть уровень? Топливо поступает? Эх, Василич, на фронте ты бы прожил всего одну компанию. Никчёмный ты, поэтому и стал живодёром.
- Митрий, ты бреши, но думай, что мелешь...
- А, чё? Василич, правда глаза режет? Я-то воевал, а ты в тылу НКВДешничал. Ах, да ладно, майор НКВД, слушай команду гвардейского сержанта Красной Армии! Садись и плавно жми на «газ». Да я же сказал: плавно! Как же ты такой бестолковый майорские звёзды на погоны получил? Вот-вот. Стоп! А теперь жми на стартер.
- Вжик!- двигатель взялся и ровно заработал. Емельяныч вытер той же грязной тряпкой подбородок и нос, вводя в боевую раскраску индейцев сиу новый «орнамент».
- Спасибо тебе, Емельяныч,- я-то уж весь здесь замучился. Ну никак не берёт. А обещал за внуками ехать.
- А мои с Севера позавчера приехали, дрыхнут ещё. Пойду им удочки и лисапеды налаживать.
- Прости, если чё не так сказал в пылу...
- Эх, Василич, казака словом не обидишь. У нас по делам судят. А не как у вас, хохлов, за слово зацепляетесь.
- Сам ты хохол!
- Не, я казак Побединский. А ты хохол Гололоб.
- Чё ж ты брешешь, Емельяныч! Я русский — Гололобов! Это ты на «-ский»: Побединский. Погоняла польско-хохляцкая.
- Во, Василич, ты с зеками пообщался, даже прозвище и фамилию с погонялой путаешь. Мы честные земледельцы, батраки, казаки Побединские. А был бы хохлом, то по-ихнему «победа» - «перемога». Был бы Переможский, Переморчук... А ты Гололоб! Хохол! Только под нас, казаков, подделался — Гололобов. Дописал себе фамилию.
- Хорош брехать, Емельяныч, ехать мне пора. Благодарю за помощь. Если, что — зови, помогу!
- Звать на помощь НКВДешника? Пошёл ты...
- Какие же вы зловредные, казаки.
- Не вреднее хохлов...
Я вышел за калитку. Улица, казалось, ещё не проснулась. Где-то щелкал скворец, высоко в голубом небе резвились ласточки.
- Здрасть, деда Саша!
- Привет, Николашка!
- Вези, Василич своих внучат. Им веселее вместе будет.
* * *
Длинные тени тополей и акаций закрывают нашу улицу от знойного донского солнца. Вечереет. Повечерев молоком и бабушкиным печевом, выбежал за калитку. На скамейке у двора старушки-подружки беззубыми ртами пытались лузгать семечки.
- Вот что-то здесь покалывает...
- И я чувствую, стало как-то не так. Болит иногда...
- Маня, ешь кургу!
- А от чего это?
- Да чёрт его знает! Ты ешь, да и всё.
- Не курга, а курага.
- Да чё вы, понятно по-нашенски сказать не можете: урюк!
- И ты хороша, Павловна. По-нашему: абрикосы...
Мой дедушка, которого все зовут Емельянычем, сидит на корточках перед гаражом Гололоба.
- Василич, у тебя нет сазановских крючков? Восьмёрка-девятка с коротким цевьём? А я тебе дам на перемёт с длинным, на чехонь.
- На чехонку у меня есть, только я не такие ставлю.
- Да видел я твои перемёты, поводки короткие. Ты думаешь, что рыба сверху воды ходит? Как штурмовик будет пикировать на твой крючок? Да и цевьё короткое. Чехонь любит, чтобы был не один червяк, а пучок. А на твой крючок одного хрен нанижешь.
- Но, Митрий, я ловлю. Вон уж сколько насушил: и себе и для своих.
- Да ты же мент! Стибрил с рыбнадзором где-то.
- Как ты можешь, сосед?
- А чё ты ни разу с нами на рыбалку не съездил? А?
- Да пошёл ты...
- Морда хохляцкая...
- Эх, а сам-то кто?
На улице непроглядная темень. Где-то на Московской светит одинокий фонарь. И стрекочут кузнечики. Ночь...
* * *
- Митрий! Я сегодня свободен. Давай свожу вас или в балки Терновские или на Сухую. Собирай внуков.
- Эх, спасибо, Василич. Двадцать лет живём рядом. Никогда не ездил на твоей «Победе» и не поеду. Сломаешься в степи, как я внуков вызволю?
- Да нет! Ты же помог наладить машину. Ездил к своим, всё нормально.
- Василич, хош обижайся, хош нет. Ты же машину взял по блату, ты же её не заработал. Вот она и не ездит. А мы на лисапедах. Вот взял мотопед, налажу и поедем. Гуськом, тихо, но верно.
- А что ты меня всё время попрекаешь? Да твоя супруга сама из раскулаченных.
- А ты — охранник тюремный, НКВДешник! Пороха настоящего не нюхал.
- Я служил, куда меня партия посылала.
- А у меня семь дыр в пузе, меня туда посылали...
- Я с четырнадцати лет у станка. Школу рабочую прошёл.
- Василич, я родителей не помню. Курить начал в пять-шесть лет, как в батраки к калмыкам взяли...
Дед Митрий достал из нагрудного кармана сложенную в книжечку газету, из бокового кармана жестяную коробочку из-под монпансье. В ней он хранил ядрёную махорку. Скрутил, долго слюнявя, толстую самокрутку. Прикурил, откашлялся и глубоко затянулся. Поперёк улицы легла серо-голубая непроглядная полоса махорочного дыма.
- Емельяныч, не обижайся.
- Да ладно, Василич, прости, если чего лишнее сбрехнул...
- Давай потише, внуки идут, услышат...
* * *
- Митрий Емельяныч! Как же так? Я всё-таки вечернюю одиннацатилетку окончил, плюс командирскую школу. А ты-то и читать не умеешь. А вот эта телега ехать без тебя не хочет! - «Победа» — хорошая техника! Зря ты на неё, Василич. Просто у тебя руки растут не оттуда.
- А у тебя оттуда?
- Василич, я хоть писать не умею, но к технике приспособлен. В начале тридцатых, когда колхозы образовывали, нас в Ростов посылали учиться на трактор. Кто мог писать-читать, тот, чтобы не забыть, записывал. А мне всё на память легло. Другого выхода не было. Поэтому и в войну не погиб, продырявило лишь несколько раз. Да ты не поймёшь, не воевал...
- Хватит попрекать! Я тоже служил!
- Штрафбатников стрелял?
- Никого я не стрелял. У меня другая служба была.
- Да. Был у нас ваш: особист. Если бы не немец со своим наступлением, то он и меня бы... А так ему недосуг стало. В бой нас послали...
- Митя, что было... У тебя же самого сват был НКВДешником.
- Орловых не тронь! Они и при старом режиме были знатными и учёными. И сват уже в Ленинграде академию окончил. Он для фронта самолёты делал! За него я отвоевал, за двоих. А Иваныч здесь, в тылу за десятерых отработал.
- И всё равно, у него погоны, как у меня.
- Василич, имей совесть! Никогда тебе с Орловым не сравняться. У тебя погоны жандармские, а у Иваныча — инженерные. Война ему на плечи звёзды накинула... Что? Ты будешь с ним грамотой тягаться?
- Молчу, Емельяныч, молчу... Когда нас с ним сюда перевели, то твоему свату Орлову доверили самое трудное и ответственное дело: организовывать переселение станиц и хуторов с зоны затопления ГЭС.
- Вот и я говорю: погоны погонами, а люди разные...
* * *
- Здорово дневали! Емельяныч, ты дома?
- Слава Богу! Иду, Василич. Как здоров?
- Нужда к тебе, Митрий: бредень прохудился. А мои на выходные на раков едут...
- Давай смотреть. Так он спрел! Я же тебе говорил, вешать на сквознячок надо сушить.
- Я сушил.
- Бестолковые вы, хохлы!
- Сам хохол! На «-ский»: Побединский!
- Но не Переможский! А от русской «победы». Штопай сам свой хохляцкий дырявый бредень, Гололоб!
- Да, ладно, Емельяныч, не обижайся...
- А кто обижается, я за челноком, расправляй пока.
Через несколько минут дедушка Митрий приносит челноки и нити.
- Василич, я ж тебе показывал, как вязать сеть. Два челнока тебе давал.
- Митрий! Что-то у меня не получилось. Да и челноки куда-то запропастились... Стой, Емельяныч! Нить у тебя никудышняя.
- Какая есть, добрая.
- Час, принесу,- через пару минут Василич вынес огромную бобину капронового шнура.
- Василич, шнур знатный! Но, где ты его достал? Стырил? По блату?
- Емельяныч, друзья помогли.
- Значит, по блату...
- Ох, ты зануда! Вяжи уж. Хочешь, и тебе дам?
- Продашь?
- Дам.
- Не возьму. Куплю. Смотри, вот так челноком заводишь, перекидываешь нить, затягиваешь узел. Понял?
- Понял, давай.
- Да, кто ж так вяжет? Тебе челнок для чего? Чтоб ячейки были ровные, одинаковые. А ты, что делаешь? Никчёмный ты, Василич...
- Подожди ты, Емельяныч. Час приноровлюсь.
- Ох... Нет. Давай, завтра сделаю и отдам. Когда твои приезжают? Горе ты луковое...
- Тише, Митрий, внучка идёт...
- Да и мой внучёк Николашка вон на лисапеде едет. Только что ему камеры поклеил. Представляешь: три дыры! Словно магнит в заднице, все гвозди собрал.
* * *
- Николаша! Дед дома?
- Не! За сеном уехал для кролов.
* * *
- Мыколка! Деда Гололоба не видел? Что-то два дня машину не выгоняет...
- Дедушка, он же утром уехал, не видел разве?
- Не слышал...
* * *
Вот так и жили два соседа-пенсионера: гвардии сержант Побединский и майор НКВД Гололобов. Жизни им не хватило, чтобы решить: кто из них хохол. Так и не убедили друг друга, что в годы войны оба приближали нас к Великой Победе. Так образованный Василич и не научился заводить свою старенькую «Победу» без Емельяныча... И бредень вязать он не умел... А дедушка Митрий? Он так и не выучился ни писать, ни читать... Не завёл нужных знакомств. И за всю жизнь только что и стащил с винсовхоза, так пару кистей винограда ради приехавших с Севера внуков. Сторожил он там виноградники летом. Но виноград был винных сортов, очень кислый...
- Деда Гололоба не видел?
- А Емельяныч дома?
Два антагонизма не могли прожить друг без друга ни дня...
* * *
Прошли десятилетия.... Могила Дмитрия Емельяновича поросла степной травой... Где похоронен дед Гололоб, я не знаю. Он был старше моего дедушки... Редко, но я иногда бываю в доме дедушки Побединского, там живёт мой крёстный, которому уже идёт восьмой десяток лет и зим... В доме Гололоба сменилось несколько хозяев... И уже никто не помнит старую «Победу»... Станица, которая ещё до моего рождения стала городом, давно не казацкое поселение... Много пришлых, каждая вторая семья — смешанная... Не слышно мягко-шипящего говора казаков... Никто не спрашивает: хохол ли ты? Или кто? Может так и надо...
Но... С прошлого года что-то стало не так! Что-то меняется...
А зачем?

© Copyright: Николай Талызин, 2015

Регистрационный номер №0267040

от 24 января 2015

[Скрыть] Регистрационный номер 0267040 выдан для произведения:
- Вжик-вжик-вжик,- старенькая «Победа» не хотела заводиться. - Вжик-вжик,- аккумулятор не справлялся со стартером, которому предстояло запустить тяжёлый двигатель ГАЗ-20. Василич вытер лицо промасленной тряпкой, обозначив по высокому с залысинами лбу боевую раскраску индейцев племени сиу. Обе руки уже были заняты ключами и отвёртками. Пассатижи лежали на воздушном фильтре. Всё... Не схватывает двигатель. Скрипнула калитка двора напротив. Шаркая стоптанными кожаными тапочками к Васильичу, не спеша, торопился Емельяныч. - Слава Богу,- подумал автомобилист-любитель,- услышал глухопёрый... - Ну, и чё? - Митрий, не берёт... - А клеммы подтянул, почистил? - Да подтянул, Емельяныч, чистил. Емельяныч снял клеммы с аккумулятора, достал небольшой клочок наждачной бумаги из глубокого кармана вельветового пиджака. - Кто ж так чистит, Василич? Расстреляли бы тебя в сорок втором. - Митрий, дай я сам,- Василич ободрился. - Вжик-вжик... - А бензонасос, карбюратор проверял? Есть уровень? Топливо поступает? Эх, Василич, на фронте ты бы прожил всего одну компанию. Никчёмный ты, поэтому и стал живодёром. - Митрий, ты бреши, но думай, что мелешь... - А, чё? Василич, правда глаза режет? Я-то воевал, а ты в тылу НКВДешничал. Ах, да ладно, майор НКВД, слушай команду гвардейского сержанта Красной Армии! Садись и плавно жми на «газ». Да я же сказал: плавно! Как же ты такой бестолковый майорские звёзды на погоны получил? Вот-вот. Стоп! А теперь жми на стартер. - Вжик!- двигатель взялся и ровно заработал. Емельяныч вытер той же грязной тряпкой подбородок и нос, вводя в боевую раскраску индейцев сиу новый «орнамент». - Спасибо тебе, Емельяныч,- я-то уж весь здесь замучился. Ну никак не берёт. А обещал за внуками ехать. - А мои с Севера позавчера приехали, дрыхнут ещё. Пойду им удочки и лисапеды налаживать. - Прости, если чё не так сказал в пылу... - Эх, Василич, казака словом не обидишь. У нас по делам судят. А не как у вас, хохлов, за слово зацепляетесь. - Сам ты хохол! - Не, я казак Побединский. А ты хохол Гололоб. - Чё ж ты брешешь, Емельяныч! Я русский — Гололобов! Это ты на «-ский»: Побединский. Погоняла польско-хохляцкая. - Во, Василич, ты с зеками пообщался, даже прозвище и фамилию с погонялой путаешь. Мы честные земледельцы, батраки, казаки Побединские. А был бы хохлом, то по-ихнему «победа» - «перемога». Был бы Переможский, Переморчук... А ты Гололоб! Хохол! Только под нас, казаков, подделался — Гололобов. Дописал себе фамилию. - Хорош брехать, Емельяныч, ехать мне пора. Благодарю за помощь. Если, что — зови, помогу! - Звать на помощь НКВДешника? Пошёл ты... - Какие же вы зловредные, казаки. - Не вреднее хохлов... Я вышел за калитку. Улица, казалось, ещё не проснулась. Где-то щелкал скворец, высоко в голубом небе резвились ласточки. - Здрасть, деда Саша! - Привет, Николашка! - Вези, Василич своих внучат. Им веселее вместе будет. * * * Длинные тени тополей и акаций закрывают нашу улицу от знойного донского солнца. Вечереет. Повечерев молоком и бабушкиным печевом, выбежал за калитку. На скамейке у двора старушки-подружки беззубыми ртами пытались лузгать семечки. - Вот что-то здесь покалывает... - И я чувствую, стало как-то не так. Болит иногда... - Маня, ешь кургу! - А от чего это? - Да чёрт его знает! Ты ешь, да и всё. - Не курга, а курага. - Да чё вы, понятно по-нашенски сказать не можете: урюк! - И ты хороша, Павловна. По-нашему: абрикосы... Мой дедушка, которого все зовут Емельянычем, сидит на корточках перед гаражом Гололоба. - Василич, у тебя нет сазановских крючков? Восьмёрка-девятка с коротким цевьём? А я тебе дам на перемёт с длинным, на чехонь. - На чехонку у меня есть, только я не такие ставлю. - Да видел я твои перемёты, поводки короткие. Ты думаешь, что рыба сверху воды ходит? Как штурмовик будет пикировать на твой крючок? Да и цевьё короткое. Чехонь любит, чтобы был не один червяк, а пучок. А на твой крючок одного хрен нанижешь. - Но, Митрий, я ловлю. Вон уж сколько насушил: и себе и для своих. - Да ты же мент! Стибрил с рыбнадзором где-то. - Как ты можешь, сосед? - А чё ты ни разу с нами на рыбалку не съездил? А? - Да пошёл ты... - Морда хохляцкая... - Эх, а сам-то кто? На улице непроглядная темень. Где-то на Московской светит одинокий фонарь. И стрекочут кузнечики. Ночь... * * * - Митрий! Я сегодня свободен. Давай свожу вас или в балки Терновские или на Сухую. Собирай внуков. - Эх, спасибо, Василич. Двадцать лет живём рядом. Никогда не ездил на твоей «Победе» и не поеду. Сломаешься в степи, как я внуков вызволю? - Да нет! Ты же помог наладить машину. Ездил к своим, всё нормально. - Василич, хош обижайся, хош нет. Ты же машину взял по блату, ты же её не заработал. Вот она и не ездит. А мы на лисапедах. Вот взял мотопед, налажу и поедем. Гуськом, тихо, но верно. - А что ты меня всё время попрекаешь? Да твоя супруга сама из раскулаченных. - А ты — охранник тюремный, НКВДешник! Пороха настоящего не нюхал. - Я служил, куда меня партия посылала. - А у меня семь дыр в пузе, меня туда посылали... - Я с четырнадцати лет у станка. Школу рабочую прошёл. - Василич, я родителей не помню. Курить начал в пять-шесть лет, как в батраки к калмыкам взяли... Дед Митрий достал из нагрудного кармана сложенную в книжечку газету, из бокового кармана жестяную коробочку из-под монпансье. В ней он хранил ядрёную махорку. Скрутил, долго слюнявя, толстую самокрутку. Прикурил, откашлялся и глубоко затянулся. Поперёк улицы легла серо-голубая непроглядная полоса махорочного дыма. - Емельяныч, не обижайся. - Да ладно, Василич, прости, если чего лишнее сбрехнул... - Давай потише, внуки идут, услышат... * * * - Митрий Емельяныч! Как же так? Я всё-таки вечернюю одиннацатилетку окончил, плюс командирскую школу. А ты-то и читать не умеешь. А вот эта телега ехать без тебя не хочет! - «Победа» — хорошая техника! Зря ты на неё, Василич. Просто у тебя руки растут не оттуда. - А у тебя оттуда? - Василич, я хоть писать не умею, но к технике приспособлен. В начале тридцатых, когда колхозы образовывали, нас в Ростов посылали учиться на трактор. Кто мог писать-читать, тот, чтобы не забыть, записывал. А мне всё на память легло. Другого выхода не было. Поэтому и в войну не погиб, продырявило лишь несколько раз. Да ты не поймёшь, не воевал... - Хватит попрекать! Я тоже служил! - Штрафбатников стрелял? - Никого я не стрелял. У меня другая служба была. - Да. Был у нас ваш: особист. Если бы не немец со своим наступлением, то он и меня бы... А так ему недосуг стало. В бой нас послали... - Митя, что было... У тебя же самого сват был НКВДешником. - Орловых не тронь! Они и при старом режиме были знатными и учёными. И сват уже в Ленинграде академию окончил. Он для фронта самолёты делал! За него я отвоевал, за двоих. А Иваныч здесь, в тылу за десятерых отработал. - И всё равно, у него погоны, как у меня. - Василич, имей совесть! Никогда тебе с Орловым не сравняться. У тебя погоны жандармские, а у Иваныча — инженерные. Война ему на плечи звёзды накинула... Что? Ты будешь с ним грамотой тягаться? - Молчу, Емельяныч, молчу... Когда нас с ним сюда перевели, то твоему свату Орлову доверили самое трудное и ответственное дело: организовывать переселение станиц и хуторов с зоны затопления ГЭС. - Вот и я говорю: погоны погонами, а люди разные... * * * - Здорово дневали! Емельяныч, ты дома? - Слава Богу! Иду, Василич. Как здоров? - Нужда к тебе, Митрий: бредень прохудился. А мои на выходные на раков едут... - Давай смотреть. Так он спрел! Я же тебе говорил, вешать на сквознячок надо сушить. - Я сушил. - Бестолковые вы, хохлы! - Сам хохол! На «-ский»: Побединский! - Но не Переможский! А от русской «победы». Штопай сам свой хохляцкий дырявый бредень, Гололоб! - Да, ладно, Емельяныч, не обижайся... - А кто обижается, я за челноком, расправляй пока. Через несколько минут дедушка Митрий приносит челноки и нити. - Василич, я ж тебе показывал, как вязать сеть. Два челнока тебе давал. - Митрий! Что-то у меня не получилось. Да и челноки куда-то запропастились... Стой, Емельяныч! Нить у тебя никудышняя. - Какая есть, добрая. - Час, принесу,- через пару минут Василич вынес огромную бобину капронового шнура. - Василич, шнур знатный! Но, где ты его достал? Стырил? По блату? - Емельяныч, друзья помогли. - Значит, по блату... - Ох, ты зануда! Вяжи уж. Хочешь, и тебе дам? - Продашь? - Дам. - Не возьму. Куплю. Смотри, вот так челноком заводишь, перекидываешь нить, затягиваешь узел. Понял? - Понял, давай. - Да, кто ж так вяжет? Тебе челнок для чего? Чтоб ячейки были ровные, одинаковые. А ты, что делаешь? Никчёмный ты, Василич... - Подожди ты, Емельяныч. Час приноровлюсь. - Ох... Нет. Давай, завтра сделаю и отдам. Когда твои приезжают? Горе ты луковое... - Тише, Митрий, внучка идёт... - Да и мой внучёк Николашка вон на лисапеде едет. Только что ему камеры поклеил. Представляешь: три дыры! Словно магнит в заднице, все гвозди собрал. * * * - Николаша! Дед дома? - Не! За сеном уехал для кролов. * * * - Мыколка! Деда Гололоба не видел? Что-то два дня машину не выгоняет... - Дедушка, он же утром уехал, не видел разве? - Не слышал... * * * Вот так и жили два соседа-пенсионера: гвардии сержант Побединский и майор НКВД Гололобов. Жизни им не хватило, чтобы решить: кто из них хохол. Так и не убедили друг друга, что в годы войны оба приближали нас к Великой Победе. Так образованный Василич и не научился заводить свою старенькую «Победу» без Емельяныча... И бредень вязать он не умел... А дедушка Митрий? Он так и не выучился ни писать, ни читать... Не завёл нужных знакомств. И за всю жизнь только что и стащил с винсовхоза, так пару кистей винограда ради приехавших с Севера внуков. Сторожил он там виноградники летом. Но виноград был винных сортов, очень кислый... - Деда Гололоба не видел? - А Емельяныч дома? Два антагонизма не могли прожить друг без друга ни дня... * * * Прошли десятилетия.... Могила Дмитрия Емельяновича поросла степной травой... Где похоронен дед Гололоб, я не знаю. Он был старше моего дедушки... Редко, но я иногда бываю в доме дедушки Побединского, там живёт мой крёстный, которому уже идёт восьмой десяток лет и зим... В доме Гололоба сменилось несколько хозяев... И уже никто не помнит старую «Победу»... Станица, которая ещё до моего рождения стала городом, давно не казацкое поселение... Много пришлых, каждая вторая семья — смешанная... Не слышно мягко-шипящего говора казаков... Никто не спрашивает: хохол ли ты? Или кто? Может так и надо... Но... С прошлого года что-то стало не так! Что-то меняется... А зачем?
Рейтинг: +6 253 просмотра
Комментарии (10)
Николай Талызин # 24 января 2015 в 20:55 +3
Простите, друзья! Несколько раз переразмещал, два раза корректировал. Новсё равно отображается некорректно, без абзацев. Попробую позже. С уважением Николай.
Влад Устимов # 25 января 2015 в 16:40 +2
Интересные зарисовки! Нравятся.
Позволю себе немного дружеской критики:
«к Васильичу, не спеша, торопился Емельяныч».
Как это: не спеша торопился?
Николай Талызин # 25 января 2015 в 16:54 +3
Спасибо!
Понаблюдайте за стариками. Они всегда, если торопятся, то не спеша...
Увы! Скоро сам стану так торопиться: не спеша.
С уважением Николай.
НИКОЛАЙ ГОЛЬБРАЙХ # 26 января 2015 в 14:02 +2
НИКОЛАЙ, ХОРОШАЯ РАБОТА!!! c0137 50ba589c42903ba3fa2d8601ad34ba1e
Николай Талызин # 26 января 2015 в 14:16 +2
Спасибо, Николай!
Стараюсь для Его Величества Читателя...
С уважением Николай.
Виталий Журба # 26 января 2015 в 21:35 +2
Николай Талызин # 26 января 2015 в 21:40 +2
Спасибо, Виталий!
Что не сделаешь ради Его Величества Читателя! big_smiles_138

tanzy7
Людмила Алексеева # 10 февраля 2015 в 18:42 +1
super 8ed46eaeebfbdaa9807323e5c8b8e6d9
Людмила Казачок # 10 сентября 2015 в 16:45 0
Николай Талызин # 11 сентября 2015 в 07:46 0
8ed46eaeebfbdaa9807323e5c8b8e6d9
Популярная проза за месяц
117
116
113
107
102
98
96
95
91
90
86
86
82
80
79
73
72
70
69
66
66
66
64
64
63
62
61
58
58
54