нечистая

3 мая 2014 - юрий сотников
article212765.jpg
  Здесь в каждом дворе растут сливы, свисают через забор длинными многопалыми ветками, и зрелые синюшные плоды с них падают вниз, разбиваясь желтушными пятнами как после драки, так что кажется вся земля вокруг покрыта мелкими язвочками, а куриный помёт возле них похож на возбухающую повсеместно гангрену. Мне прямо жаль этих слив, они сами в рот просятся – и я тихонько хожу вдоль заборов тайком от хозяев и поедаю их жадным хапом, а когда уж не лезет то в карманы сую, в пакеты, запазуху. Но уйти всё равно не могу, потому что каждая рядом лежащая слива мне уже мнится почти золотой, лучше прежних, и светится её нагота луноликая, страдая меня.
                              ===================================
 
  Я в первый раз увидел настоящего зелёного кузнечика. И не в поле-на лугу: а у себя на работе, среди приваренных железяк да раскиданных где попадя плит бетонных. Он совсем от меня не таился: просто случайно увидел, что сейчас мой ботинок из толстой кирзы вдруг наступит ему на зелёную голову, уже открытую пастью для завтрака и может поглотившую пару вкусных травинок.
  Вот тогда он и сиганул – цвет салатовый – словно крошечный вилок капусты из огородной пращи, статью совсем непохожий на своих серых братьев, на своих бурых братьев которые шустро вон скачут по куче щебёнки. У зелёного даже голос другой – он не пищит и не жалится слабеньким альтом, а зажав между ног страдиварную скрипку, гонит смык по натянутым струнам, ругаясь да балуя с солнцем.
                                  ===================================
 
  - Эх ты, горе луковое.
  - А почему луковое?
  - Потому что думали подарочек будет, радость неизмеримая, когда ждёшь в день рожденья чудес – но обёртку содрали, а под нею дешёвенький пшик. И вот лью я над тобой слёзки горючие, как будто стригу синьёра чипполино для винегрета, а он брыкается, брызгает соком, страшась искупаться в подсолнечном масле.
  - Ты ждёшь гостей? Ну давай я тебе помогу.
  - Помогай. У тебя рука как раз маленькая, и она легко в банку пролезет – достань огурцы. Потом вымой свеклу от земли да песка, откуси ей все длинные хвостики, и сложи кочерыжки в кастрюлю, горячей засыпав водой.
  - Водой заливают.
  - Не дерзи, а то с толку собьёшься. В другую кастрюльку уклади осторожненько яйца, залей – как ты грамотей говоришь – да поставь на тихий огонь для салата.
                                =================================
 
  Почему мне сегодня так хорошо – телом и душою? Оттого ль что ветер прохладный севрозападный может нанесёт с собой кучечку тучек с балтийского моря, которые осыплются на перегретую землю дождём – и тогда на поверхность зажаренной солнцем планеты без страха выползут дождевые червяки, толстые выкормыши плодородного подземного гумуса – и будет раздолье для птиц и тех мелких животных, что сейчас замолчали, притихли, не поют громко клювами да не шоркают ножками.
  Или может я счастлив собой – как внезапно да ёмко пришло ко мне временя мудрости, тот возраст в котором сердце разбухает немедленно от дешёвенького подарка судьбы – тёплого взгляда, доброго жеста, прикосновенья к душе.
                                  ===================================
 
  И кажется, что ходишь не по земле а по солнцу, всю витому перевитому зелёными стеблями дозревающей земляники. Сил не хватит, чтоб положить в лукошко первые ягоды – они сами просятся в рот, раздвигают губы от сладкой улыбки, а желудок уже ждёт прохладненькой мякоти спелых плодов, лучше плодиков. Туда-сюда изпод рук бестолково сигают кузнечики: и не понять – то ли они охраняют это колхозное поле, или может втихую приторговывают артельным урожаем.
  Вон в теньке под одинокой да скучной берёзой из земли выполз белый слепух и стал на задние лапы, сложив ручки словно толстенький ангел, виновато побывавший в грязном чертячьем закутке.
                                   ===================================
 
  Не каждой лисичке или подберёзовику хочется в солёную банку. Вот хоть маслёнок. Он когда совсем ещё маленький, то смотрит изпод еловых иголок как крохотный мышь, у которого пока только один глаз и открылся. Ему весь мир этот внове – и сорока, что в лесные дебри пролетела стрекоча тревоженно, кажется доисторическим плотоядным птероящером, хоть по чести сказать в ней самой страха больше – он сгоряча так и сыплется, пятная колючие кусты ежевики.
  А маслёнок уже быстренько растёт, после недавних дождей становясь средненьким масёлом. Сюда бы, в лесную тьмутаракань, ещё солнышка больше впустить – вот тогда его бурая шляпа станет похожа на широкое индейское сомбреро, а сам он сядет своей гузкой на ёжика как на коня, и поскачет по тропе, пуляя во все стороны еловыми стрелами.
                                 =================================
 
  Отчего у людей так характеры разные? У одного например душа добрым бочком лежит к людям, а другой свой норов как палку вздымает чтоб больнее ударить. Астрологи всех убеждают, что сиё зависит от созвездия, под которым родился. Скорпион ядовит – а рыба себе на уме; кабан зело свиреп – а лошадь трудяга; есть ещё всякая альфа центавра да вега омега.
  Но ведь это же субпродукты, звёздное мясо. И оно очень от нас далеко, пока что недосягаемо – поэтому если имеет какое-либо влияние на сердечное состояние человека, то всегда лишь врождённое, а остальные привычки и чёрты характера люди сами в себе воспевают от друг с другом общения, от работы и всяческих навыков.
  Компания в первую очередь создаёт душевное обличье встрявшего в неё дорогого дружка. Может, его порожнюю натуру сразу к рукам приберёт гадкая дрянь подзаборная, вспахав да засеяв нутро сорняками, что порхают по воздуху как вселенская пыль и растут где попало. Тогда и тот человечек за компанию вместе раскинет из чёрного сердца свои грязные лопухи. А другой человек, мил да могуч, возьмёт и вольётся в творческий коллектив серебристым ручьём, и на широком степном половодье уже золотом засверкает под солнцем, прямя свой дерзновенный стремительный путь в русле великой реки.
  Выходит, не всё в человеке от созвездий зависит – а может, всего лишь и мелкая долька, невзрач.
                                      ==================================
 
  Как я в первый раз её поцелую? В губы по-взрослому? Я уж до мелочей всё продумал, и только жду того момента, когда она, заполошная от своей смелости, или может спокойно сейчас всё решившая, падёт в мои сердечные обьятия. Легко оттолкнётся от загустевшего нашими жданками воздуха, с тайной тревогой – что вдруг не пойму, не приму сразу, а второй шаг, шажок навстречу она уж не сделает, и даже наоборот вся обидится, к гордости ринется – но как же я взрослый мужик могу не понять, если сам до прыщей, до чесотки извёлся, ворочаясь по ночам на вонючей от пота простыне в сладостных думках о ней.
  Я положу левую ладонь на её загорелую шейку, мягко поддерживая сзади, чтобы не опрокинулась навзничь в обессильной истоме – когда столько лет мы рядом как тени бродили, стреляли глазами, шептали словами - и вот в отражении наших зрачков мы друг во дружке, во счастье осязаемой близости – легко упасть ему под ноги, целуя опечатки босоногих следов.
  Потом прикоснусь боязливыми пальцами к мочке левого ушка её, к той крылатой серёжке что сей миг улетит в поднебесье, обнажая оголяя бесстыдно хозяйку – и приблизив свой нос с лошадиными вздутыми ноздрями, я яро вдохну женский зпах вожделенный, и внизу ворохнётся край платья от мощи дыханья.
  Но нельзя; так нельзя сразу выказать любимой и любящей жадное хотенье своё; обязательно нужен окорот естества, потому что не все мы тревоги снесли, мало радостей вкушено нами – мы, нами, для нас это впервые всё вместе и надо продлить познаванье любви.
  И вот поцелуй. Я уже трепетной бабочкой скользнул по ресничкам, по стыдливо румяным щекам – омахнул весь цветок, и вытянув хобот присаживаюсь пить нектар – божественную амброзию из сладчайших уст. А потом, теряя сознание, валюсь к подножию обнимая крыльями листья, стебель и завязь материнских плодов.
                              ==================================
 
  Интересен мне мой водила маршрутчик. Как человек, конечно – а не симпатией своей. Ему слегка за тридцать, уже не в меру он лысоват, и по нервным движениям упитанного тела я определяю в нём тягу к скандалам, или хоть маленьким ссорам. Когда нас подрезает на дороге чужая машина, а особенно дорогая блескучая иномарка с блатными номерками, то парень прямо вываливается из-за руля к лобовому стеклу и кричит, матюкаясь в пять пальцев сжатых в кулак. Если салонные женщины попеняют ему фифи за ругань, и даже обещая больше не садиться к такому несдержанному водителю – тогда за парня вступаются близкие и дальние мужики, своя шоферня, а один всегда полуспящий дедок, который видать подкормляется дачкой, тут же заводит длинную карусельку о том как благородно жили старинные люди, и как достойно ныне живут на том свете.
  Я езжу с ним по утрам только. Когда ещё очень широко зевается и глаза видят светлый солнечный мир в лёгком тумане непросыпанья. Может быть поэтому он иногда проскакивает мимо меня – хотя уже и отличает средь всех по зелёному рюкзаку – но я совсем не обижаюсь на его глупую спешку, и даже усмехаюсь над тем, что мильён пассажиров ему всё равно не собрать, а то бы он стал олигархом и блестел на каком-нибудь двухэтажном омнибусе.
  Утром седоков не особенно много – едва хватает наскрести на бензин – и от этого, бывает, у парня испорчивается настроение. Сначала он закуривает свою первую за рейс туберкулёзную палочку, достав её из весьма недешёвенькой пачки. Он сердито глядит в нарисованный череп с костями, потом зло отражается к нам из квадратного зеркала, и ни у кого не спросив разрешения – да что, мол, в салоне одна мелкота – круто дым выпускает под потолок. Вот тогда, после первой затяжки, его душа окутывается почти наркотичным туманом сигаретного благолепия: уползают в зелёную норку тревоги, обиды, и всякая гнусь.
                                    ==============================
 
   Хорошо в утренней смуртане, когда уже знаешь о наглом появлении солнца, собираться в поход за грибами. Если слякоть не устоялась лесными болотцами, легче ботинки обуть, и обычная ветровка в благодатную рань согреет лучше тулупа.
   Начнёшь собираться один; погремишь чуток копытами - тут и жена поднимется с постели.
   - Далеко ты?- поправив волосы, поднимет весёлые глаза на твою худую шею, обтянутую воротом лёгкого свитерка.
   А ты сразу не ответишь; будешь смотреть на неё, будто не обычная баба, а чудо небесное. Обнимешь мягче пухового платка:- в лес, за грибами.
   Вы уйдёте по полям, по тропинкам, и наберёте в лубяные лукошки грибов да ягод, диких груш, яблок на варенье, слив сочащих в компот. Туда же поместятся громы, дожди, да роса; перекатипаутина присядет на волосы, и лучи солнца уснут к вечеру на ресницах. А в сенцах вашего дома схоронится лето.
   Пойду-ка и я за ним. Рюкзак на плечи - айда. Шишкуя ботинками встречные камешки, подальше от хутора. Сердце осталось угрюмым, тревожным, будто печальное предвестие с телеграммой пришло. А в другой половине громадной души песни пел и плясал я, радуясь своему выздоровлению.
   На малоезженой грунтовке меня встретил тихий дворовый овчар, которого хозяева выпустили на зелёную пасть поклацать зубами. Собакам тоже иногда нужно вместо мяса ботвы цветущей, обезболивающей - от простуды и чумки. Я присел перед ним, почесал за ушами его добрую нежность. Он, счастливо подвизгивая, проводил меня до речки - но там застыл, шаря глазами по кустам, видно выдру услышал. То здесь - плеск, где вода ровная и дно босое; а то из прибрежных коряжин мордочка выглянет.
   Пёс догнал меня у яблонева сада – хвост трубой, сигналя белым берёзкам в карауле тополей. Тут по левую руку шмыганули наперекосяк два зайца, а третий сильно струсил и застыл невменяемо. Я пуганул его огрызком кислой антоновки, и тогда они со псом умчались вперегонки насовсем.
   Дальше версту прошёл я; возле чащи лису встретил. Видно, в деревню - стрёмно шагает, хвостом следы сзади машет, чтобы отпечатков не осталось. Под нос мурлычет песню голодную, поминая врагов браным словом:- ой, я, бедная лисица, мне без куры и не спится, на зубах одна трава да пшенична полова. Не с руки питаться этим, подрастают в чаще дети, им бы ярочку под бок - кушай дочка, ешь сынок. Уууу, собачьи горлодёры, пухнете с костей и с лести, пусть вам снится в сонну пору дрын хозяйский с плетью вместе.- При последних словах рыжая сиганула под сиреневый куст, где коровьих котяхов было побольше, извалялась там и вылезла в наружу - шерсть воняет несносно, лапы скользкие. Но для деревенских псов этот запах свой, товарищеский.
   В тихой дремоте леса мне показалось будто я один здесь. Вдруг над головой затараторила сорока, торопясь облететь всех соседей.- привет, сова!- подскочила к дуплу толстого дуба.
   - я филин, а не сова,- буркнул сыч обиженно, и хлопнул крыльями. Сорока отпрыгнула в испуге на дальнюю ветку и осерчала визгливо:- да мне какая разница! кто вас разберёт, летаете всё ночью, когда добрые птицы спят, запужал насмерть своими разбирательствами!
   - разница в том, что я больше на мужика похож, чем баба моя. Лети дальше по свету, и если жену увидишь - вернёшься: доложишь мне, где и с кем.
   Ой, ревнииивец - всплеснула крыльями пёстрая сплетница, и уже надумывала тишком, как об этом случае растрезвонит на птичьей завалинке.
   Сорока завертолётила хвостом в глубь леса; а филин прикрыл ставнем дупло, и опять задремал. С наступлением сумерек дебри всё больше становятся похожими на древнее усыпище. Кругом со штыками деревья - как стража мёртвая, живьём черепа замученные - надёжнее нет проклятья, чем непогребённые души. И уже непонятно: куда идти, где поворачивать - от чьих когтей убегать без задних ног, а кого и по загривку приложить можно. Пока меж стволов рукастых деревьев пробивались неяркие светы, было спокойнее - но сумерки нагнетали панику. И треск сучьев, и лесные шорохи в темноте совсем не похожи на природные шалости: в них виделась мне чьято злая сила, чтобы устрашить и похитить безвольного духом да слабого телом. Шёл я, боясь нарушить дремоту сказочного леса; хотелось песню великую выть от храбрости, да куда только пропала былая отвага. Вернусь, нет ли - то лишь ангелу моему ведомо; а он сам дрожит среди лиха, рядом жижу болотную хлюпая мокренькими сапожками. Ему тоже ветки глаза шпыняют, комарьё кровушку пьёт - уснуть хочет родненький, да примоститься негде.
   - Как это негде?.. А идите ко мне!- словно выплыла из трясины, с тумана бабка виденье.
   - Что ты делаешь на болоте? тихуешь коварство для добрых людей?- Я зло посмотрел на кривую смешливую старуху; почудилось мне, что вся её убогость напялена личиной сверху тощего тела. И глядела она нам под ноги, шептала, словно отваживая от земли.- Ты своим лупатым взглядом меня в мох не зароешь.
   - Ды кто же тебя пугает, милый бродяжка!- хихикнула даже.- Я здесь давно живу, всем знакома; а ты на ночь забрёл и уже грозишься, суета городская. В ножки мне поклонись, ободри разговором приветливым - а то ведь за дерзость рисковую тут и не такие богатыри жизнями заплатили.
   Стряхнул со спины я трусливых мурашек:- Поклонился до самой воды, кабы не приболел. Шатаюсь с хворобами, а сила в трясине легла, пузыри пускает.
   Баба приложила к моей груди сухую ладонь, похожую на свиток январского каштана; слушала долго, морща утиный нос и шевеля локаторами ушей. Я сначала упрямился из мужицкой гордости, осличал немножко, но потом сам пошёл за нею на привязи. Может быть, это и окаянное приключение - да уж очень душа просит отдыха, для тела приюта. Тем более, что в старой избушке деревенским быльём пахнет: неделяшные раки с угла хмару речную наносят, хоть от них скорлупы не осталось; под потолком шерстит луковая шелуха, что давно уже с супом уварена. И полведра торфа томится в печи - её тёплый воздух, ласковый щенок, пятки лижет.
   - Ох, непутёвый человек. Зачем ты забрёл ко мне в глушь, не пасуя пред страхом , а лишь загадав на удачу?- Баба яга притопнула лыковым лаптем, полыхнув очами из седых косматей.- Отвечай без любезностей.
   Я молитвенно сложил руки, пропев:- Бабуленькааааа, истинная красота не вянет в любом возрасте, и не во грех превознести твои достоинства.
   - Какие же они у меня, плут?- усмехнулась старуха с приятностью.
   - Вижу, что женщина вы порядочная - по глазам, и по сердцу верно. Что коварства за пазухой нет: или сразу съешь, иль приветишь халвой долгожданной.
   - С какой это радости я тебя, крендель сахарный, стану миловать?- Яга, взяв со стола хлебный нож, метнула его во притолоку. Клинок на два пальца врез в дерево.- Или золотишком богат откупиться?
   - Не совру, беден. Зато порадую твою одинокую душу разными сказками, байками да любовными былями.
   Старуха пожалась плечами невнятно:- Ну ладно, жалобь меня, репей тебе в печёнку. Люблю я слушать слёзное, но с перцем. Можешь даже пустить матюков - уши стерпят, а плоть возрадуется.- Яга вдруг както нехорошо обглядела меня, захихикала, будто в замочную скважину:- Баньку пора истопить. Отмываться будем от грязи болотины.- Кивнула на стол:- Ты пока перекуси, чтобы голодную хворобу заморить, а я огонёк подпалю. Там у меня в очажке есть камень природный - кержач называется. От него уходят любые боли, даже сердечные.
   Старуха быстренько управилась; выставила на белую скатерть сковороду с яичницей и мякотное сало в плошке. Я заглотил слюну, но постеснялся сразу за ложку.- Прости, пожалуйста, бабуль. А может, стопочку нальёшь, если найдётся?
   - Вот молодчина, напомнил,- всплеснула она цветным фартучком.- Четверть стоит в погребке. Слазь , милый, без канительных обид. Да прихвати помидоров баночку.
   Сошёл я обласканный под землю на пять шагов, и диву дался. Не всё время, видать, яга живёт человечьим разором - вон телячьи окорока, свиная копчёная туша; а уж соленьев десятки - капуста с грибами, пересыпанная изюмом, огурцы в пролежнях укропа. И настойка стояла рядом с колдовским зельем. Я взял её, прихватив помидоры. Да смутился запаха мяса, цапнув зубами ароматную корочку.
   - Где ты там? всё забрал?- переклонилась бабка в подполье, шаря глазами во мраке. Даже стала на колени, задрав кверху зад.
   - Иду, родненькая.- Я, поспешив, сбил кастрюлю; пролился рассол.- Вот, матушка, и не гадал, что ты такая аккуратная хозяйка,- говорил ей громче нужного, чтоб не слыхать было моей возни с посудой.- Всё на полках прилежно, в банках и кадках ароматно да вкусно. Поучить бы городских девок готовить всласть, может семейной ругни уменьшится.
   Старуха подала мне руку, но я чуть опёрся на слабую помощь, для вида. Тогда она вытянула за плечи; и силу проявила, напугав меня неосторожно.
   - Ну мать, тебя годы не старят. Здоровье хорошее.
   - А чего мне тут сделается, во лесу? Все болезни ж от нервов - так доктора говорят. Я одна живу, вот и некому спортить настроение, радость отнять. Без скандалов, без ссор - хоть и сватались многие. До сих пор ещё заезжают по старой памяти, но всерьёзку вручить себя боюсь мужикам.- Тряхнула яга плечиками, будто сбрасывая с шеи ярмо.- В деревнях они спились, в городах обабились. Ране мастеров было пруд пруди, да неводом черпай. И не козырные слова болтают люди про золотые руки. Так и есть - за что мужик ни возьмётся, всё ладно выходит. Хоть дом поставить, хоть жёнку любить, и детей нарожает. Без топора да матерьяла, без подмоги даже - одним мужеским семенем.
   - Думаешь, бабка, мы хуже стали?- Я так огорчился на старую, что взять её за ноги да об стенку.
   - Хужее ли - не знаю, а ослабли сильно. Вы, ребяты, нынче ни за что отвечать не хотите. За родимую землю, опоганенную злобой и жадностью; за брошеные семьи в дальних краях. Скитаетесь по свету псы уличные. А вам давно уж объединяться надо, гнать ворогов взашей. Они злые, трусливые - таким и пинка хватит. Да вот только загребущая нескромная жизнь расплодила много супостатов - кого обласкала, кому пригрозила, сделав холуями богатства. И усадила сверху на мужицкую шею. Под ними вы пропиваете разум свой, заробели в грехах зависти, лени, уныния. Словно не господь вас создал, а ворона на простынь нагадила.- Бабка уже топотала лаптями по хате как вождь по броневику, сыпала кругом церковными словечками и родовыми суеверьями, пробивая отвагой в моём равнодушии свистящие дыры.- Гидра человечьих пороков страшнее кощея, дракона, вампира. Те хоть в открытую жгут, пожирают и рушат. Их легко распознать. А вот нелюдей новых, с обличьем да статью, с улыбками хитрыми вроде теперь и обидеть зазорно - законы для них писаны. Раз человеком зовётся, да к тому при богатстве, при власти - не тронь. Но тронуть его, паря, надо. До мозгов придушить, чтобы месяц цедил через тряпицу манную кашу.
   - Ты, видно, злее побитого генерала,- дивясь старческому задору, покачал я башкой будто крыльями загруженого штурмовика.- Обидели чем?
   - Да не меня, дурачок. А отечество. Плохо, что лиходеи подбираются к природе. Лес валят, рыбу черпают, планету сверлят - людей зависть ест изза чужого пристатка. Один мужичок золотом разживётся, а за ним другие вдогонку. И крошится землица на рваные межи, хоть досроду одному богу принадлежала. Живая она, сыночек - на мёртвой бы не народилось столько безумцев. И терпит земля до поры, пока ещё внимая разуму. Ты уж повстучи за неё во запертые души, как вот я в твоей побередила.
   - грубая, неотёсанная, безграмотная,- удивлялся я про себя бабкиному злопыхательству. Это её вымучила нынешняя разруха повитуха, которая всё никак не примет благоденственные роды у сытой счастливой жизни. В одном права старая - неладно у людей в головах да брюхах.
   - Насильем человека не исправишь. Обозлить можно.- Я загромыхал кулаком в свою грудную клетку; выбив из неё, как дробот свинцовых пуль, болезненный кашель.- Твоё милосердие к падшим, боюсь, что грознее окажется плахи. Тут в главарях нужен умный мужик, чтобы вовремя окоротил бойцовый пыл.
   Бабка чихнула, перебив мою тронную речь; потом ещё три разка - видно, нюхательный табак попал к ней в ноздрю. Потом пытливо заглянула мне внутрь; скребанула ногтем по кишкам, содрав застарелую кросту:- А сам пойдёшь всех впереди?
   - Ну конечно!!- захохотал я как прокламация на королевской площади.- Скажи, помолясь добру: где тут поблизости, а может далече, случаются драчливые митинги да стихийные бунты? Страх мне хочется почесать кулаки, чтоб родимчики на спине заледенели холодным ознобом - чтобы нас, бунтарей, таскали жандармы на крючьях штыков.
   - Не ёрничай, сынок.- Вздохнула старуха, слёзно поминая былых узников.- В тюремной кутузке даже всемогущая смерть томится при куске чёрствого хлеба. Да при маленьком оконце, которое решёткой не забрали острожные мастера - умудрись, мол, руку просунуть. Иногда лишь подсядет больной голубь: ай люли, милый, с пайки хоть кроху кину.
   - Матушка. Неужели ты судима?- Я ошарашено вглядывался в морщинистое косматое лицо, пытаясь приметить на нём увядшие следы революции и горьких сидельных лет.
   Но заливистый старушечий смех раскатился, словно из той сказки о потерянном времени - собирай бусинки с пола.- Нет,милый.- И совершенно секретно приложилась к моему уху:- Знаю одного человека. Не совсем настоящего - он с того света. Неделю уже прячу его от людей, а особо от господа. Беспощадно казнили его на земле, но ему и на небе покоя нету. Поговори с ним, авось чем подможешь.
   Нуну; мели языком, бабуся. Захожу громогласно в баню - а из угла мне змеиное - шшшшшшш!!!- Выползает навстречу человекоящер - травоядное, не хищное животное. Он мяса не ест; ему бы только своими жвалами как саранче пожувать внутри организма, где мяса нет совсем, лишь мягонькая душа - скошенная зелёнка.- разрешите познакомиться,- и пытаясь привстать, тянет кверху трёхпалую лапу с перепонками. Преодолев человеческую брезгливость от запаха тухлой пещерной мути, я наклонился к нему. Но:- друг!- он кинулся сам мне на шею. И не отвязаться, не сбросить, хоть брыкай. Бедняга виснет, кряхтя от натуги толстеньких ручек, просит солнца для своей мрачной грусти.
   - Как зовут тебя?- Мне совсем не было интересно, так спросил - из любезности; но сразу пожалел, что теперь, с именем, с биографией, мне от него будет трудно отделаться. И я тут же поправился:- Ну, не хочешь - молчи.
   - да я сам не знаю.- Зелёная его кожа ещё крепче позеленела, настоявшись как чай в кипящем котле нежданной стыдливости. Он даже заиккккался:- ззззабыл. Честное слово.- И обхватив вислые бородавчатые щёки маленькими ладошками, поспешил объяснить:- нам бесполезно всё лишнее. Только самую малость я латками помню.
   Вот что он поведал мне на ухо, таращась глазами объевшийся клоп: жил раньше на земле - в меру достойно. Избранных любил да ненавидел, к остальным равнодушен. А когда беднягу враги погубили, то господь не дал его блуждающей душе нового тела приятного: кинул под ноги подлое, грязное.
   - зато я летать научился, и во всяких умею вселяться,- шепчет он, ехидно потирая перепончаты лапки.- я теперь отомщуууу, отплачуууу.
   - Месть замышляешь? вендету колхозную?- Я с кислой виноградной ухмылкой покачал головой, стряхивая на него пыль, перемешанную суровым осуждением.- А ты подумай что этим убийством, если б ты был благороден сам, то они проложили тебе дорожку в рай. Но раз так не случилось - винить себя нужно. Потому что крохотные достоинства затонули с потрохами в пузатой бочке негодяйства - и как уж господь силился их разглядеть, но одно лишь всплывало дерьмо.
   - ух ты?! и перевёртыш какой!!- воскликнул змеёныш со смешным возмущением, будто социальные благодетели подсунули ему, неходячему калеке, без движка каталку. Руками крутить?! Фигушки!!- потвоему, я больше душегубов в своём горе виноват? И мне обеляться всю жизнь нужно было, чтобы они меня чистенького прихлопнули?! Выходит, для этого именно случая жил и работал я, мучился и любил!! уууутварь!!- хлестанул меня по лицу, оставив жжёный рубец.
   Увидя его ощеренные клыки, и что не угас ещё его смертный пыл, я визгнул трусо да очумело, и понёсся петляя между сорных колючек чертоплоха , красным зелёную траву кропя. Прыжки мои быстрые длинные, меня далеко от него унесли. Успел на сосну я взобраться, чтоб ещё дальше сорваться взлететь, и на самой верхушке всё жарче распалял себя, почти крича среди таинства леса:- Трус поганый! На тебя мир, затаившись, смотрит - а ты прыгнуть боишься!- И тут же проныл:- ойёй; набери в грудки воздуху, и безмеры выдохнись вместе с ним к облакам…
   Пшик. Стою на сосне, оцепленный иглами сучьями, а страх дерзкой молнией пригвоздил мне затылок.
   Но:- герои! на помощь! ура!- и шагнул я за ними в бездонное небо. Ах, какая красота вокруг; да вот только штанина крепко ухватилась за сук, что не отодрать. Минут десять висю уже. Подрёбрышко кровью обливается, а в голове стало туманно. Как вор попался. Чердачные похитители шарят бельё под крышами; вагонные толкачи промышляют багажом бедных переселенцев; форточные шныри залезают в квартиры через оконные дырки. Есть ещё подвальные, чуланные, кладбищенские. Которые у старух таскают соленья с погреба, воруют цветы по могилкам. И орут громче всех:- держи его!!!- а у меня горло бедой перехвачено.
   Полз мимо ящер. Хрустя привядшим малинником, давя сизые ягоды. Потом вдруг остановился, чтобы одну спелую сорвать, а в пяти шагах слышно - капкапкап. Посмотрел кругом - мимо; гребень свой кверху задрал - в самую точку. Пора спасать: уже кровью наплыло белое горюшко.
   Он выпустил когти, обхватил сосну лапами, и в мгновение был под макушкой средь шишек. Осторожно взвалил на плечо моё тело, и одним крылом цепляясь - где за ветки, где за деревенские матюки - сполз к подножью.
   - милый дракончик,- едва очухавшись, взмолился я,- прости навсегда и отнеси меня к звёздам. Это великая мечта моей жизни.
   - ты задохнёшься там.- Ящер погладил себя по башке неуклюже.
   - А если недолго? если скоро вернёмся?
   Хмыкнул ехидно змей сквозь четыре зуба; то ли жалеючи, то ль представясь в полёте со мной. Но я уже нагло приматывался к его горбу малиновыми лозьями, схватил цепко за шею - и мы упорхнули к бледному глазу луны. Тихо; даже чуткие совы не гукнули, а только парочка очумелых воробьёв бросилась врассыпную. Я прислонился всем телом к большой тягловой силе, и для подмоги дрыгал ногами, словно плыл по морю на спине доброго дельфина. А ящер чуял мои лягушачьи рывки, да посмеивался:- не егози, пожалуйста. Я и десяток таких дотащу в хомуте.- Боязно не было: в сердце моём танцевал юношеский восторг, нежно обнимая прекрасную даму. Лицо она скрыла вуалью; длинный шлейф платья изредка открывал её босые ножки, очарованно волочась следом и преступно слизывая отпечатки надушенных пальчиков.
   На небо высыпала путеводная нить в белой муке далёкой галактики. И то - долго лететь до ближайшей планеты - но если есть за плечами мешок с харчами, если в баклажке три литра бражки, тогда любой путь окажется вдвое короче. А уж коли рядом лебёдушка плывёт, постреливая красивыми глазками, можно с ней даже на край белого света, коего никто не видал, а древние старики рассказывают. Что там крокодилы щиплют слонов, гоняются кашалоты с акулами, и пингвины ныряют в ледяную воду, чтобы не простудиться. Рубашка на мне пятнами виснет, штаны болтаются мокро: но я зло кручу ухо ящеру, выпытывая главный его секрет:- научи летать! научи!
   - дурачок,- он даже не сердится.- Это страшное умение. Знаешь ли ты, как души набожные и неверующие, бухие да трезвые покидают тело в последние мгновения земной жизни? Они вылетают резво, чтобы опробовать воздух, напряжённый словно цветок эдельвейса, когда к нему тянется рука влюблённого скалолаза. Но выбравшись из оболочки сознания и покружив чуть меж звёзд, душа пугается одиночества, рвётся назад. Туда, где уже ошеломлённо толпятся родственники, прохожие иль хирурги - разводят руками да плачут - а душа орёт вроде бы громко и человечески:- рот откройте, придурки! через него я обратно войду!- Только шиш ей; в гортань запал язык, и нет дороги блуднице. Сей миг гулкое эхо разнесло порох да визг топливных баков моей стартующей в вечность души. Ломкой болью отозвался отрыв серебристых нитей, связанных с умершим телом. Вместо шляпы стеклянного скафандра мне для смеха нацепили замасленый треух, подвязали бантиком, успокаивая что на том свете жить лучше. Воздух чистый, лёгкие вдыхают цветочный аромат, а сердце гуляет в райских кущах гигиены и здоровья - но я орал не хочу! не могу!- Будет неизменное благо, забудется ужасть преданой любви и проданой дружбы.- Но эхо моего крика в ответ взорвалось, раскидав по белому свету злые проклятья - станет вам моё отомщение лунным серпом косить судьбы как погнившую рожь. Душа исказилась страхом да яростью; её глотал голубой туман неба - а мои кровавые губы вгрызлись в потный кадык облаков, и потащили их за собой на прочной привязи изломанной шеи. Облака ж мёртвой хваткой вцепились в горы, сворачивая их каменные головы. Тоскующая душа разматывала многоцветный клубок планеты, чтобы по ржавой нитке экватора вернуться домой обратно.
   А потом вдруг она успокоилась. Головёшкой вперёд полетел я в неведомое, запоздав принять боевую стойку, и только воздух свистел в абсолютно безлюдном просторе, таком нищем, что и корочку подать было некому. Я возрадовался сначала - и небу, и свободе, лёгким крыльям - стал беситься от счастья полёта, от избавления надоевшей жизни: а что она кончилась в тюремном застенке минут десять назад, то я быстро понял. И не жаль мне жену да детишек - пусть воют над трупом, лицемерно слезя - это их безвозвратная тоска по себе, по как они смогут жить без меня одиноко. Упрячут ботинки и куртку в чулан, и в цыплячий загончик под хатой сховают любимые мужние вещи… а пыльца-то останется гнить по углам, которая с грязных волос моих падала, с потного тела, вновь прорастёт и то застарелое семя на обтруханных простынях любови земной.
   И опять душа громко завыла, чтобы заглушить тёмные мысли да звуки, но они всё равно прорывались с боевыми гранатами в жалобных песнопениях плакальщиц. Надо мной поют?- и так больно ударило сущее скорбью поддых, прямо в сплетение сердца и солнца, что я, грубиян и невежа, пригласил на суд господа вседержащего как простого товарища.- Друже. Нет большей веры на белом свете, чем в твою справедливость ко лжи, и ко правде. Если душа моя чёрна, как твои босые пятки, прошедшие сквозь адовы коридоры по дорожке ко мне, то и накажи мученьями - не жалей, господь! не милосердуй.
   Да он и не стал, потому что всегда живёт по закону, который сам сотворил. Вдруг разверзлись облака под ногами, и я провалился, будто слепой бедолага без кобеля да без палочки. Только успел рукиноги повыставить, тем и смягчил жестоко пав ниц - больно ступням, сгорели башмаки. И стою как дурак на карачках, жду оплеуху или удар топором.
   - Говори последнее желание, раскаянный грешник. Исполню его для того лишь, чтобы стойко ты вытерпел кару небес.
   Мнётся государь на месте, от неловкости заботливой чуть прихрамывая, или чердачная заноза ему попала в пятку. Я эту малую соринку краем глаза едва цепанул, с улыбкой прикусив губу, а всеявый сударь осерчал сразу, не вынеся моей лёгкой иронии.
   - Смеёшься?!- Пнул под ноги шкуру бесхозного ящера:- Заселяйся.- то ли плакать, хохотать ли навзрыд.- Кто ж меня признает в этом облике? тогда, всемогущий, обели мою душу беспамятью - забвения дай, что покоя. Не желаю крылять по родимой отчизне огнедышащим змеем, драконом свирепым. Или страшно мне знать, как гублю я в пожарищах своё прошлое счастье. Снове душу хочу - пустую, будто мир первородный.- Утро вечера мудренее,- в боге скуксился дьявол улыбкой.- Спать ложись, за милосердие возблагодарив меня.
   - А утром, друже, предо мною открылись двери, вошёл я в подземелье мрачное. Не воздух, а гниль под потолком плавает - дышу через рот, запах наизнанку выворачивает. Но я мужик крепкий, не чахлик вмерущий - и потому факел высоко поднял, чтобы страхи разогнать, да песню запел. Думаю, если кто рядом есть, отзовётся же - подпоёт боевой моей мелодии. Но на звуки голоса – труптруптруп - выползли горбатые тритоны, и так много их было, что уже друг на дружку полезли: хотели, видно, лучше меня разглядеть. Одного я кулаком в нос подоткнул; так они всем скопом завизжали, тыкаясь у моих ног.
   Да тут дурманить меня стало - как я ротом ни дышал, а всё ж голова закружилась; и присели мы с ней к стене, от пола до потолка мхом заросшей. А среди этой зелени грибы попадаются - у него шляпа большая, вроде съедобная, но вот ножка как пискля комариная. Я хочу есть - никакой мочи нет удержаться, прямо напасть, колдовство. В ладонь сгрёб горсть шляпочников - и не жуя. Вкуууусно. Поначалу… Но как пошли из меня дымы, огни разные - да и газы, чего стесняться - уродливый гребень на голове вырос, горб огромный, и хвост крокодила. В лужу на земле посмотрелся - а я теперь совсем даже такой змей горыныч, что и мама родная не узнает. Обхватил башку свою крыльями чешуйными:- ойёй, лишенько! куда приткнуться теперь бывшему доброму молодцу, а ныне худшему гаду на свете?- Ломанулся я в дверь, но узки оказались воротца; тогда по стенкам, по полу я, сметая всё на пути своём.
   Тут ктото меня крепко стукнул дубой по ноге: озлился, рррразорву с горя - глаза горючие поднял от земли, а глядь - предо мной я стою. Только в старом человеческом облике: по фотографиям, зеркалам по.
   Говорит мне я:- Лети, светик, на восток,- и карту суёт под нос с городами да весями,- сожги вот эту деревню дотла, а жильцов кого убей, кого в полон притащи. И будет тебе награда, обретёшься вновь.-
   А я уже на всё согласен, чтобы рыла ужасного больше не видеть, ко обличью возвратиться. Открылся мне камень сезам с потайным ходом, и выполз змей мой на волю. Взмахнул крылами от пуза - подняли они на небеса его.
   Летит горыныч, очами зыркает по лесам да пашням, всё больше подгребая хвостом к той указанной местности. На карте был луг заболоченный - и тут вот жабья кочка на кочке, а каждая лягва ножками бьёт, приветствуя лютого змея. Ан нет, показалось; лишь ниже спустился, лягушки стали в харю бросать комья грязи, и зенки безвекие заплевали хором:- улетай, проклятый тритон, откуда беда тебя пригнала, а то и по костям назад не воротишься.- Дыхнул дракон на них огнём, они спрятались. Но на душе у гребнеголового осталась дурная примета, что лягушки проповедали.
   Лес показался; то ли хмарь из него, то ли гнус навстречу - мать честная! совы с коршунами в одной упряжке божьим днём насмерть кинулись змея против. А ещё слева голуби-стрижи; с правого бока налетела поселковая мелочь, что пузья свои греет в пыли дорожной.
   Плюнул опять горыныч огнём, да ведь всех не перебьёшь, а на место сгубленных встаёт новая пернатость, злее прежней. С высоты стал змей падать, потому что невмочь ему крылять да отбиваться. Тут же ближние хаты показались - селяне выкатывают старинную пушку на прямую наводку, но небесную нечисть с неё не взять. Пульнули раз - мимо; и второй промахнулись мужики. Тогда бабы похватали детишков в охапку, и к церквям веровальным бегут со всех ног - оборони, боже! А мужья их живьём горят, потому что похерить дракона нечем - дети да бабы, камень на шее. Главный орёт командир, разодрав на кителе пуговки - уррра!! И незло на него змею даже, а со слезой душевно.
   Но пока птицы клювы долбили, стронулось в голове у горыныча - память вернулась. Узнаёт он родные места, плутни-оборотни да с девками шашни. Ойёй, здесь любовь на свиданку ходила, по тропке лебеду мяла в тапочках без задников. А на том земляничном взгорке он мужиком с нею стал: загрёбся целовать в ухи, шею, а сам всё сползал на коленках, невмочь опереться о землю.
   И вспомнил змей, что прежде был человеком - вот ещё ране, как солнце взошло. Но красоту его спёрла нечисть, уродство оставив поганое.
   - Себя я вспомнил, каким сроду был.- Зелёные морщины на морде ящера, сложенные извилистым клубком, словно посунясь в ушко иголки стали разматываться, кроя узоры.- Отказался я выполнять верховный приказ, и вот теперь прячусь от государева гнева в этой чащобе.- Он гоготнул с тоской:- Ну что, дурачок, ты ещё хочешь так научиться?
   - Нет.- В башке моей тоже сдвинулось. Я отвёл глаза, кургузый малец, и тихо промолвил:- Спасибо тебе за честь да беседу, но пора мне домой. Ещё свидимся.
   Ящер притушил сзади коптилку:- Я впредь не загадываю, а тебя ждать буду. По нраву пришёлся.
   На бреющем, по земле стлясь и кусты задевая, он ссадил меня возле дома. Заверещала кукуня в часах; сбив перья, выскочила из воротцев встречать.
   Змей улетел, зелёный огонёк, и не знаю как он сейчас …

© Copyright: юрий сотников, 2014

Регистрационный номер №0212765

от 3 мая 2014

[Скрыть] Регистрационный номер 0212765 выдан для произведения:   Здесь в каждом дворе растут сливы, свисают через забор длинными многопалыми ветками, и зрелые синюшные плоды с них падают вниз, разбиваясь желтушными пятнами как после драки, так что кажется вся земля вокруг покрыта мелкими язвочками, а куриный помёт возле них похож на возбухающую повсеместно гангрену. Мне прямо жаль этих слив, они сами в рот просятся – и я тихонько хожу вдоль заборов тайком от хозяев и поедаю их жадным хапом, а когда уж не лезет то в карманы сую, в пакеты, запазуху. Но уйти всё равно не могу, потому что каждая рядом лежащая слива мне уже мнится почти золотой, лучше прежних, и светится её нагота луноликая, страдая меня.
                              ===================================
 
  Я в первый раз увидел настоящего зелёного кузнечика. И не в поле-на лугу: а у себя на работе, среди приваренных железяк да раскиданных где попадя плит бетонных. Он совсем от меня не таился: просто случайно увидел, что сейчас мой ботинок из толстой кирзы вдруг наступит ему на зелёную голову, уже открытую пастью для завтрака и может поглотившую пару вкусных травинок.
  Вот тогда он и сиганул – цвет салатовый – словно крошечный вилок капусты из огородной пращи, статью совсем непохожий на своих серых братьев, на своих бурых братьев которые шустро вон скачут по куче щебёнки. У зелёного даже голос другой – он не пищит и не жалится слабеньким альтом, а зажав между ног страдиварную скрипку, гонит смык по натянутым струнам, ругаясь да балуя с солнцем.
                                  ===================================
 
  - Эх ты, горе луковое.
  - А почему луковое?
  - Потому что думали подарочек будет, радость неизмеримая, когда ждёшь в день рожденья чудес – но обёртку содрали, а под нею дешёвенький пшик. И вот лью я над тобой слёзки горючие, как будто стригу синьёра чипполино для винегрета, а он брыкается, брызгает соком, страшась искупаться в подсолнечном масле.
  - Ты ждёшь гостей? Ну давай я тебе помогу.
  - Помогай. У тебя рука как раз маленькая, и она легко в банку пролезет – достань огурцы. Потом вымой свеклу от земли да песка, откуси ей все длинные хвостики, и сложи кочерыжки в кастрюлю, горячей засыпав водой.
  - Водой заливают.
  - Не дерзи, а то с толку собьёшься. В другую кастрюльку уклади осторожненько яйца, залей – как ты грамотей говоришь – да поставь на тихий огонь для салата.
                                =================================
 
  Почему мне сегодня так хорошо – телом и душою? Оттого ль что ветер прохладный севрозападный может нанесёт с собой кучечку тучек с балтийского моря, которые осыплются на перегретую землю дождём – и тогда на поверхность зажаренной солнцем планеты без страха выползут дождевые червяки, толстые выкормыши плодородного подземного гумуса – и будет раздолье для птиц и тех мелких животных, что сейчас замолчали, притихли, не поют громко клювами да не шоркают ножками.
  Или может я счастлив собой – как внезапно да ёмко пришло ко мне временя мудрости, тот возраст в котором сердце разбухает немедленно от дешёвенького подарка судьбы – тёплого взгляда, доброго жеста, прикосновенья к душе.
                                  ===================================
 
  И кажется, что ходишь не по земле а по солнцу, всю витому перевитому зелёными стеблями дозревающей земляники. Сил не хватит, чтоб положить в лукошко первые ягоды – они сами просятся в рот, раздвигают губы от сладкой улыбки, а желудок уже ждёт прохладненькой мякоти спелых плодов, лучше плодиков. Туда-сюда изпод рук бестолково сигают кузнечики: и не понять – то ли они охраняют это колхозное поле, или может втихую приторговывают артельным урожаем.
  Вон в теньке под одинокой да скучной берёзой из земли выполз белый слепух и стал на задние лапы, сложив ручки словно толстенький ангел, виновато побывавший в грязном чертячьем закутке.
                                   ===================================
 
  Не каждой лисичке или подберёзовику хочется в солёную банку. Вот хоть маслёнок. Он когда совсем ещё маленький, то смотрит изпод еловых иголок как крохотный мышь, у которого пока только один глаз и открылся. Ему весь мир этот внове – и сорока, что в лесные дебри пролетела стрекоча тревоженно, кажется доисторическим плотоядным птероящером, хоть по чести сказать в ней самой страха больше – он сгоряча так и сыплется, пятная колючие кусты ежевики.
  А маслёнок уже быстренько растёт, после недавних дождей становясь средненьким масёлом. Сюда бы, в лесную тьмутаракань, ещё солнышка больше впустить – вот тогда его бурая шляпа станет похожа на широкое индейское сомбреро, а сам он сядет своей гузкой на ёжика как на коня, и поскачет по тропе, пуляя во все стороны еловыми стрелами.
                                 =================================
 
  Отчего у людей так характеры разные? У одного например душа добрым бочком лежит к людям, а другой свой норов как палку вздымает чтоб больнее ударить. Астрологи всех убеждают, что сиё зависит от созвездия, под которым родился. Скорпион ядовит – а рыба себе на уме; кабан зело свиреп – а лошадь трудяга; есть ещё всякая альфа центавра да вега омега.
  Но ведь это же субпродукты, звёздное мясо. И оно очень от нас далеко, пока что недосягаемо – поэтому если имеет какое-либо влияние на сердечное состояние человека, то всегда лишь врождённое, а остальные привычки и чёрты характера люди сами в себе воспевают от друг с другом общения, от работы и всяческих навыков.
  Компания в первую очередь создаёт душевное обличье встрявшего в неё дорогого дружка. Может, его порожнюю натуру сразу к рукам приберёт гадкая дрянь подзаборная, вспахав да засеяв нутро сорняками, что порхают по воздуху как вселенская пыль и растут где попало. Тогда и тот человечек за компанию вместе раскинет из чёрного сердца свои грязные лопухи. А другой человек, мил да могуч, возьмёт и вольётся в творческий коллектив серебристым ручьём, и на широком степном половодье уже золотом засверкает под солнцем, прямя свой дерзновенный стремительный путь в русле великой реки.
  Выходит, не всё в человеке от созвездий зависит – а может, всего лишь и мелкая долька, невзрач.
                                      ==================================
 
  Как я в первый раз её поцелую? В губы по-взрослому? Я уж до мелочей всё продумал, и только жду того момента, когда она, заполошная от своей смелости, или может спокойно сейчас всё решившая, падёт в мои сердечные обьятия. Легко оттолкнётся от загустевшего нашими жданками воздуха, с тайной тревогой – что вдруг не пойму, не приму сразу, а второй шаг, шажок навстречу она уж не сделает, и даже наоборот вся обидится, к гордости ринется – но как же я взрослый мужик могу не понять, если сам до прыщей, до чесотки извёлся, ворочаясь по ночам на вонючей от пота простыне в сладостных думках о ней.
  Я положу левую ладонь на её загорелую шейку, мягко поддерживая сзади, чтобы не опрокинулась навзничь в обессильной истоме – когда столько лет мы рядом как тени бродили, стреляли глазами, шептали словами - и вот в отражении наших зрачков мы друг во дружке, во счастье осязаемой близости – легко упасть ему под ноги, целуя опечатки босоногих следов.
  Потом прикоснусь боязливыми пальцами к мочке левого ушка её, к той крылатой серёжке что сей миг улетит в поднебесье, обнажая оголяя бесстыдно хозяйку – и приблизив свой нос с лошадиными вздутыми ноздрями, я яро вдохну женский зпах вожделенный, и внизу ворохнётся край платья от мощи дыханья.
  Но нельзя; так нельзя сразу выказать любимой и любящей жадное хотенье своё; обязательно нужен окорот естества, потому что не все мы тревоги снесли, мало радостей вкушено нами – мы, нами, для нас это впервые всё вместе и надо продлить познаванье любви.
  И вот поцелуй. Я уже трепетной бабочкой скользнул по ресничкам, по стыдливо румяным щекам – омахнул весь цветок, и вытянув хобот присаживаюсь пить нектар – божественную амброзию из сладчайших уст. А потом, теряя сознание, валюсь к подножию обнимая крыльями листья, стебель и завязь материнских плодов.
                              ==================================
 
  Интересен мне мой водила маршрутчик. Как человек, конечно – а не симпатией своей. Ему слегка за тридцать, уже не в меру он лысоват, и по нервным движениям упитанного тела я определяю в нём тягу к скандалам, или хоть маленьким ссорам. Когда нас подрезает на дороге чужая машина, а особенно дорогая блескучая иномарка с блатными номерками, то парень прямо вываливается из-за руля к лобовому стеклу и кричит, матюкаясь в пять пальцев сжатых в кулак. Если салонные женщины попеняют ему фифи за ругань, и даже обещая больше не садиться к такому несдержанному водителю – тогда за парня вступаются близкие и дальние мужики, своя шоферня, а один всегда полуспящий дедок, который видать подкормляется дачкой, тут же заводит длинную карусельку о том как благородно жили старинные люди, и как достойно ныне живут на том свете.
  Я езжу с ним по утрам только. Когда ещё очень широко зевается и глаза видят светлый солнечный мир в лёгком тумане непросыпанья. Может быть поэтому он иногда проскакивает мимо меня – хотя уже и отличает средь всех по зелёному рюкзаку – но я совсем не обижаюсь на его глупую спешку, и даже усмехаюсь над тем, что мильён пассажиров ему всё равно не собрать, а то бы он стал олигархом и блестел на каком-нибудь двухэтажном омнибусе.
  Утром седоков не особенно много – едва хватает наскрести на бензин – и от этого, бывает, у парня испорчивается настроение. Сначала он закуривает свою первую за рейс туберкулёзную палочку, достав её из весьма недешёвенькой пачки. Он сердито глядит в нарисованный череп с костями, потом зло отражается к нам из квадратного зеркала, и ни у кого не спросив разрешения – да что, мол, в салоне одна мелкота – круто дым выпускает под потолок. Вот тогда, после первой затяжки, его душа окутывается почти наркотичным туманом сигаретного благолепия: уползают в зелёную норку тревоги, обиды, и всякая гнусь.
                                    ==============================
 
   Хорошо в утренней смуртане, когда уже знаешь о наглом появлении солнца, собираться в поход за грибами. Если слякоть не устоялась лесными болотцами, легче ботинки обуть, и обычная ветровка в благодатную рань согреет лучше тулупа.
   Начнёшь собираться один; погремишь чуток копытами - тут и жена поднимется с постели.
   - Далеко ты?- поправив волосы, поднимет весёлые глаза на твою худую шею, обтянутую воротом лёгкого свитерка.
   А ты сразу не ответишь; будешь смотреть на неё, будто не обычная баба, а чудо небесное. Обнимешь мягче пухового платка:- в лес, за грибами.
   Вы уйдёте по полям, по тропинкам, и наберёте в лубяные лукошки грибов да ягод, диких груш, яблок на варенье, слив сочащих в компот. Туда же поместятся громы, дожди, да роса; перекатипаутина присядет на волосы, и лучи солнца уснут к вечеру на ресницах. А в сенцах вашего дома схоронится лето.
   Пойду-ка и я за ним. Рюкзак на плечи - айда. Шишкуя ботинками встречные камешки, подальше от хутора. Сердце осталось угрюмым, тревожным, будто печальное предвестие с телеграммой пришло. А в другой половине громадной души песни пел и плясал я, радуясь своему выздоровлению.
   На малоезженой грунтовке меня встретил тихий дворовый овчар, которого хозяева выпустили на зелёную пасть поклацать зубами. Собакам тоже иногда нужно вместо мяса ботвы цветущей, обезболивающей - от простуды и чумки. Я присел перед ним, почесал за ушами его добрую нежность. Он, счастливо подвизгивая, проводил меня до речки - но там застыл, шаря глазами по кустам, видно выдру услышал. То здесь - плеск, где вода ровная и дно босое; а то из прибрежных коряжин мордочка выглянет.
   Пёс догнал меня у яблонева сада – хвост трубой, сигналя белым берёзкам в карауле тополей. Тут по левую руку шмыганули наперекосяк два зайца, а третий сильно струсил и застыл невменяемо. Я пуганул его огрызком кислой антоновки, и тогда они со псом умчались вперегонки насовсем.
   Дальше версту прошёл я; возле чащи лису встретил. Видно, в деревню - стрёмно шагает, хвостом следы сзади машет, чтобы отпечатков не осталось. Под нос мурлычет песню голодную, поминая врагов браным словом:- ой, я, бедная лисица, мне без куры и не спится, на зубах одна трава да пшенична полова. Не с руки питаться этим, подрастают в чаще дети, им бы ярочку под бок - кушай дочка, ешь сынок. Уууу, собачьи горлодёры, пухнете с костей и с лести, пусть вам снится в сонну пору дрын хозяйский с плетью вместе.- При последних словах рыжая сиганула под сиреневый куст, где коровьих котяхов было побольше, извалялась там и вылезла в наружу - шерсть воняет несносно, лапы скользкие. Но для деревенских псов этот запах свой, товарищеский.
   В тихой дремоте леса мне показалось будто я один здесь. Вдруг над головой затараторила сорока, торопясь облететь всех соседей.- привет, сова!- подскочила к дуплу толстого дуба.
   - я филин, а не сова,- буркнул сыч обиженно, и хлопнул крыльями. Сорока отпрыгнула в испуге на дальнюю ветку и осерчала визгливо:- да мне какая разница! кто вас разберёт, летаете всё ночью, когда добрые птицы спят, запужал насмерть своими разбирательствами!
   - разница в том, что я больше на мужика похож, чем баба моя. Лети дальше по свету, и если жену увидишь - вернёшься: доложишь мне, где и с кем.
   Ой, ревнииивец - всплеснула крыльями пёстрая сплетница, и уже надумывала тишком, как об этом случае растрезвонит на птичьей завалинке.
   Сорока завертолётила хвостом в глубь леса; а филин прикрыл ставнем дупло, и опять задремал. С наступлением сумерек дебри всё больше становятся похожими на древнее усыпище. Кругом со штыками деревья - как стража мёртвая, живьём черепа замученные - надёжнее нет проклятья, чем непогребённые души. И уже непонятно: куда идти, где поворачивать - от чьих когтей убегать без задних ног, а кого и по загривку приложить можно. Пока меж стволов рукастых деревьев пробивались неяркие светы, было спокойнее - но сумерки нагнетали панику. И треск сучьев, и лесные шорохи в темноте совсем не похожи на природные шалости: в них виделась мне чьято злая сила, чтобы устрашить и похитить безвольного духом да слабого телом. Шёл я, боясь нарушить дремоту сказочного леса; хотелось песню великую выть от храбрости, да куда только пропала былая отвага. Вернусь, нет ли - то лишь ангелу моему ведомо; а он сам дрожит среди лиха, рядом жижу болотную хлюпая мокренькими сапожками. Ему тоже ветки глаза шпыняют, комарьё кровушку пьёт - уснуть хочет родненький, да примоститься негде.
   - Как это негде?.. А идите ко мне!- словно выплыла из трясины, с тумана бабка виденье.
   - Что ты делаешь на болоте? тихуешь коварство для добрых людей?- Я зло посмотрел на кривую смешливую старуху; почудилось мне, что вся её убогость напялена личиной сверху тощего тела. И глядела она нам под ноги, шептала, словно отваживая от земли.- Ты своим лупатым взглядом меня в мох не зароешь.
   - Ды кто же тебя пугает, милый бродяжка!- хихикнула даже.- Я здесь давно живу, всем знакома; а ты на ночь забрёл и уже грозишься, суета городская. В ножки мне поклонись, ободри разговором приветливым - а то ведь за дерзость рисковую тут и не такие богатыри жизнями заплатили.
   Стряхнул со спины я трусливых мурашек:- Поклонился до самой воды, кабы не приболел. Шатаюсь с хворобами, а сила в трясине легла, пузыри пускает.
   Баба приложила к моей груди сухую ладонь, похожую на свиток январского каштана; слушала долго, морща утиный нос и шевеля локаторами ушей. Я сначала упрямился из мужицкой гордости, осличал немножко, но потом сам пошёл за нею на привязи. Может быть, это и окаянное приключение - да уж очень душа просит отдыха, для тела приюта. Тем более, что в старой избушке деревенским быльём пахнет: неделяшные раки с угла хмару речную наносят, хоть от них скорлупы не осталось; под потолком шерстит луковая шелуха, что давно уже с супом уварена. И полведра торфа томится в печи - её тёплый воздух, ласковый щенок, пятки лижет.
   - Ох, непутёвый человек. Зачем ты забрёл ко мне в глушь, не пасуя пред страхом , а лишь загадав на удачу?- Баба яга притопнула лыковым лаптем, полыхнув очами из седых косматей.- Отвечай без любезностей.
   Я молитвенно сложил руки, пропев:- Бабуленькааааа, истинная красота не вянет в любом возрасте, и не во грех превознести твои достоинства.
   - Какие же они у меня, плут?- усмехнулась старуха с приятностью.
   - Вижу, что женщина вы порядочная - по глазам, и по сердцу верно. Что коварства за пазухой нет: или сразу съешь, иль приветишь халвой долгожданной.
   - С какой это радости я тебя, крендель сахарный, стану миловать?- Яга, взяв со стола хлебный нож, метнула его во притолоку. Клинок на два пальца врез в дерево.- Или золотишком богат откупиться?
   - Не совру, беден. Зато порадую твою одинокую душу разными сказками, байками да любовными былями.
   Старуха пожалась плечами невнятно:- Ну ладно, жалобь меня, репей тебе в печёнку. Люблю я слушать слёзное, но с перцем. Можешь даже пустить матюков - уши стерпят, а плоть возрадуется.- Яга вдруг както нехорошо обглядела меня, захихикала, будто в замочную скважину:- Баньку пора истопить. Отмываться будем от грязи болотины.- Кивнула на стол:- Ты пока перекуси, чтобы голодную хворобу заморить, а я огонёк подпалю. Там у меня в очажке есть камень природный - кержач называется. От него уходят любые боли, даже сердечные.
   Старуха быстренько управилась; выставила на белую скатерть сковороду с яичницей и мякотное сало в плошке. Я заглотил слюну, но постеснялся сразу за ложку.- Прости, пожалуйста, бабуль. А может, стопочку нальёшь, если найдётся?
   - Вот молодчина, напомнил,- всплеснула она цветным фартучком.- Четверть стоит в погребке. Слазь , милый, без канительных обид. Да прихвати помидоров баночку.
   Сошёл я обласканный под землю на пять шагов, и диву дался. Не всё время, видать, яга живёт человечьим разором - вон телячьи окорока, свиная копчёная туша; а уж соленьев десятки - капуста с грибами, пересыпанная изюмом, огурцы в пролежнях укропа. И настойка стояла рядом с колдовским зельем. Я взял её, прихватив помидоры. Да смутился запаха мяса, цапнув зубами ароматную корочку.
   - Где ты там? всё забрал?- переклонилась бабка в подполье, шаря глазами во мраке. Даже стала на колени, задрав кверху зад.
   - Иду, родненькая.- Я, поспешив, сбил кастрюлю; пролился рассол.- Вот, матушка, и не гадал, что ты такая аккуратная хозяйка,- говорил ей громче нужного, чтоб не слыхать было моей возни с посудой.- Всё на полках прилежно, в банках и кадках ароматно да вкусно. Поучить бы городских девок готовить всласть, может семейной ругни уменьшится.
   Старуха подала мне руку, но я чуть опёрся на слабую помощь, для вида. Тогда она вытянула за плечи; и силу проявила, напугав меня неосторожно.
   - Ну мать, тебя годы не старят. Здоровье хорошее.
   - А чего мне тут сделается, во лесу? Все болезни ж от нервов - так доктора говорят. Я одна живу, вот и некому спортить настроение, радость отнять. Без скандалов, без ссор - хоть и сватались многие. До сих пор ещё заезжают по старой памяти, но всерьёзку вручить себя боюсь мужикам.- Тряхнула яга плечиками, будто сбрасывая с шеи ярмо.- В деревнях они спились, в городах обабились. Ране мастеров было пруд пруди, да неводом черпай. И не козырные слова болтают люди про золотые руки. Так и есть - за что мужик ни возьмётся, всё ладно выходит. Хоть дом поставить, хоть жёнку любить, и детей нарожает. Без топора да матерьяла, без подмоги даже - одним мужеским семенем.
   - Думаешь, бабка, мы хуже стали?- Я так огорчился на старую, что взять её за ноги да об стенку.
   - Хужее ли - не знаю, а ослабли сильно. Вы, ребяты, нынче ни за что отвечать не хотите. За родимую землю, опоганенную злобой и жадностью; за брошеные семьи в дальних краях. Скитаетесь по свету псы уличные. А вам давно уж объединяться надо, гнать ворогов взашей. Они злые, трусливые - таким и пинка хватит. Да вот только загребущая нескромная жизнь расплодила много супостатов - кого обласкала, кому пригрозила, сделав холуями богатства. И усадила сверху на мужицкую шею. Под ними вы пропиваете разум свой, заробели в грехах зависти, лени, уныния. Словно не господь вас создал, а ворона на простынь нагадила.- Бабка уже топотала лаптями по хате как вождь по броневику, сыпала кругом церковными словечками и родовыми суеверьями, пробивая отвагой в моём равнодушии свистящие дыры.- Гидра человечьих пороков страшнее кощея, дракона, вампира. Те хоть в открытую жгут, пожирают и рушат. Их легко распознать. А вот нелюдей новых, с обличьем да статью, с улыбками хитрыми вроде теперь и обидеть зазорно - законы для них писаны. Раз человеком зовётся, да к тому при богатстве, при власти - не тронь. Но тронуть его, паря, надо. До мозгов придушить, чтобы месяц цедил через тряпицу манную кашу.
   - Ты, видно, злее побитого генерала,- дивясь старческому задору, покачал я башкой будто крыльями загруженого штурмовика.- Обидели чем?
   - Да не меня, дурачок. А отечество. Плохо, что лиходеи подбираются к природе. Лес валят, рыбу черпают, планету сверлят - людей зависть ест изза чужого пристатка. Один мужичок золотом разживётся, а за ним другие вдогонку. И крошится землица на рваные межи, хоть досроду одному богу принадлежала. Живая она, сыночек - на мёртвой бы не народилось столько безумцев. И терпит земля до поры, пока ещё внимая разуму. Ты уж повстучи за неё во запертые души, как вот я в твоей побередила.
   - грубая, неотёсанная, безграмотная,- удивлялся я про себя бабкиному злопыхательству. Это её вымучила нынешняя разруха повитуха, которая всё никак не примет благоденственные роды у сытой счастливой жизни. В одном права старая - неладно у людей в головах да брюхах.
   - Насильем человека не исправишь. Обозлить можно.- Я загромыхал кулаком в свою грудную клетку; выбив из неё, как дробот свинцовых пуль, болезненный кашель.- Твоё милосердие к падшим, боюсь, что грознее окажется плахи. Тут в главарях нужен умный мужик, чтобы вовремя окоротил бойцовый пыл.
   Бабка чихнула, перебив мою тронную речь; потом ещё три разка - видно, нюхательный табак попал к ней в ноздрю. Потом пытливо заглянула мне внутрь; скребанула ногтем по кишкам, содрав застарелую кросту:- А сам пойдёшь всех впереди?
   - Ну конечно!!- захохотал я как прокламация на королевской площади.- Скажи, помолясь добру: где тут поблизости, а может далече, случаются драчливые митинги да стихийные бунты? Страх мне хочется почесать кулаки, чтоб родимчики на спине заледенели холодным ознобом - чтобы нас, бунтарей, таскали жандармы на крючьях штыков.
   - Не ёрничай, сынок.- Вздохнула старуха, слёзно поминая былых узников.- В тюремной кутузке даже всемогущая смерть томится при куске чёрствого хлеба. Да при маленьком оконце, которое решёткой не забрали острожные мастера - умудрись, мол, руку просунуть. Иногда лишь подсядет больной голубь: ай люли, милый, с пайки хоть кроху кину.
   - Матушка. Неужели ты судима?- Я ошарашено вглядывался в морщинистое косматое лицо, пытаясь приметить на нём увядшие следы революции и горьких сидельных лет.
   Но заливистый старушечий смех раскатился, словно из той сказки о потерянном времени - собирай бусинки с пола.- Нет,милый.- И совершенно секретно приложилась к моему уху:- Знаю одного человека. Не совсем настоящего - он с того света. Неделю уже прячу его от людей, а особо от господа. Беспощадно казнили его на земле, но ему и на небе покоя нету. Поговори с ним, авось чем подможешь.
   Нуну; мели языком, бабуся. Захожу громогласно в баню - а из угла мне змеиное - шшшшшшш!!!- Выползает навстречу человекоящер - травоядное, не хищное животное. Он мяса не ест; ему бы только своими жвалами как саранче пожувать внутри организма, где мяса нет совсем, лишь мягонькая душа - скошенная зелёнка.- разрешите познакомиться,- и пытаясь привстать, тянет кверху трёхпалую лапу с перепонками. Преодолев человеческую брезгливость от запаха тухлой пещерной мути, я наклонился к нему. Но:- друг!- он кинулся сам мне на шею. И не отвязаться, не сбросить, хоть брыкай. Бедняга виснет, кряхтя от натуги толстеньких ручек, просит солнца для своей мрачной грусти.
   - Как зовут тебя?- Мне совсем не было интересно, так спросил - из любезности; но сразу пожалел, что теперь, с именем, с биографией, мне от него будет трудно отделаться. И я тут же поправился:- Ну, не хочешь - молчи.
   - да я сам не знаю.- Зелёная его кожа ещё крепче позеленела, настоявшись как чай в кипящем котле нежданной стыдливости. Он даже заиккккался:- ззззабыл. Честное слово.- И обхватив вислые бородавчатые щёки маленькими ладошками, поспешил объяснить:- нам бесполезно всё лишнее. Только самую малость я латками помню.
   Вот что он поведал мне на ухо, таращась глазами объевшийся клоп: жил раньше на земле - в меру достойно. Избранных любил да ненавидел, к остальным равнодушен. А когда беднягу враги погубили, то господь не дал его блуждающей душе нового тела приятного: кинул под ноги подлое, грязное.
   - зато я летать научился, и во всяких умею вселяться,- шепчет он, ехидно потирая перепончаты лапки.- я теперь отомщуууу, отплачуууу.
   - Месть замышляешь? вендету колхозную?- Я с кислой виноградной ухмылкой покачал головой, стряхивая на него пыль, перемешанную суровым осуждением.- А ты подумай что этим убийством, если б ты был благороден сам, то они проложили тебе дорожку в рай. Но раз так не случилось - винить себя нужно. Потому что крохотные достоинства затонули с потрохами в пузатой бочке негодяйства - и как уж господь силился их разглядеть, но одно лишь всплывало дерьмо.
   - ух ты?! и перевёртыш какой!!- воскликнул змеёныш со смешным возмущением, будто социальные благодетели подсунули ему, неходячему калеке, без движка каталку. Руками крутить?! Фигушки!!- потвоему, я больше душегубов в своём горе виноват? И мне обеляться всю жизнь нужно было, чтобы они меня чистенького прихлопнули?! Выходит, для этого именно случая жил и работал я, мучился и любил!! уууутварь!!- хлестанул меня по лицу, оставив жжёный рубец.
   Увидя его ощеренные клыки, и что не угас ещё его смертный пыл, я визгнул трусо да очумело, и понёсся петляя между сорных колючек чертоплоха , красным зелёную траву кропя. Прыжки мои быстрые длинные, меня далеко от него унесли. Успел на сосну я взобраться, чтоб ещё дальше сорваться взлететь, и на самой верхушке всё жарче распалял себя, почти крича среди таинства леса:- Трус поганый! На тебя мир, затаившись, смотрит - а ты прыгнуть боишься!- И тут же проныл:- ойёй; набери в грудки воздуху, и безмеры выдохнись вместе с ним к облакам…
   Пшик. Стою на сосне, оцепленный иглами сучьями, а страх дерзкой молнией пригвоздил мне затылок.
   Но:- герои! на помощь! ура!- и шагнул я за ними в бездонное небо. Ах, какая красота вокруг; да вот только штанина крепко ухватилась за сук, что не отодрать. Минут десять висю уже. Подрёбрышко кровью обливается, а в голове стало туманно. Как вор попался. Чердачные похитители шарят бельё под крышами; вагонные толкачи промышляют багажом бедных переселенцев; форточные шныри залезают в квартиры через оконные дырки. Есть ещё подвальные, чуланные, кладбищенские. Которые у старух таскают соленья с погреба, воруют цветы по могилкам. И орут громче всех:- держи его!!!- а у меня горло бедой перехвачено.
   Полз мимо ящер. Хрустя привядшим малинником, давя сизые ягоды. Потом вдруг остановился, чтобы одну спелую сорвать, а в пяти шагах слышно - капкапкап. Посмотрел кругом - мимо; гребень свой кверху задрал - в самую точку. Пора спасать: уже кровью наплыло белое горюшко.
   Он выпустил когти, обхватил сосну лапами, и в мгновение был под макушкой средь шишек. Осторожно взвалил на плечо моё тело, и одним крылом цепляясь - где за ветки, где за деревенские матюки - сполз к подножью.
   - милый дракончик,- едва очухавшись, взмолился я,- прости навсегда и отнеси меня к звёздам. Это великая мечта моей жизни.
   - ты задохнёшься там.- Ящер погладил себя по башке неуклюже.
   - А если недолго? если скоро вернёмся?
   Хмыкнул ехидно змей сквозь четыре зуба; то ли жалеючи, то ль представясь в полёте со мной. Но я уже нагло приматывался к его горбу малиновыми лозьями, схватил цепко за шею - и мы упорхнули к бледному глазу луны. Тихо; даже чуткие совы не гукнули, а только парочка очумелых воробьёв бросилась врассыпную. Я прислонился всем телом к большой тягловой силе, и для подмоги дрыгал ногами, словно плыл по морю на спине доброго дельфина. А ящер чуял мои лягушачьи рывки, да посмеивался:- не егози, пожалуйста. Я и десяток таких дотащу в хомуте.- Боязно не было: в сердце моём танцевал юношеский восторг, нежно обнимая прекрасную даму. Лицо она скрыла вуалью; длинный шлейф платья изредка открывал её босые ножки, очарованно волочась следом и преступно слизывая отпечатки надушенных пальчиков.
   На небо высыпала путеводная нить в белой муке далёкой галактики. И то - долго лететь до ближайшей планеты - но если есть за плечами мешок с харчами, если в баклажке три литра бражки, тогда любой путь окажется вдвое короче. А уж коли рядом лебёдушка плывёт, постреливая красивыми глазками, можно с ней даже на край белого света, коего никто не видал, а древние старики рассказывают. Что там крокодилы щиплют слонов, гоняются кашалоты с акулами, и пингвины ныряют в ледяную воду, чтобы не простудиться. Рубашка на мне пятнами виснет, штаны болтаются мокро: но я зло кручу ухо ящеру, выпытывая главный его секрет:- научи летать! научи!
   - дурачок,- он даже не сердится.- Это страшное умение. Знаешь ли ты, как души набожные и неверующие, бухие да трезвые покидают тело в последние мгновения земной жизни? Они вылетают резво, чтобы опробовать воздух, напряжённый словно цветок эдельвейса, когда к нему тянется рука влюблённого скалолаза. Но выбравшись из оболочки сознания и покружив чуть меж звёзд, душа пугается одиночества, рвётся назад. Туда, где уже ошеломлённо толпятся родственники, прохожие иль хирурги - разводят руками да плачут - а душа орёт вроде бы громко и человечески:- рот откройте, придурки! через него я обратно войду!- Только шиш ей; в гортань запал язык, и нет дороги блуднице. Сей миг гулкое эхо разнесло порох да визг топливных баков моей стартующей в вечность души. Ломкой болью отозвался отрыв серебристых нитей, связанных с умершим телом. Вместо шляпы стеклянного скафандра мне для смеха нацепили замасленый треух, подвязали бантиком, успокаивая что на том свете жить лучше. Воздух чистый, лёгкие вдыхают цветочный аромат, а сердце гуляет в райских кущах гигиены и здоровья - но я орал не хочу! не могу!- Будет неизменное благо, забудется ужасть преданой любви и проданой дружбы.- Но эхо моего крика в ответ взорвалось, раскидав по белому свету злые проклятья - станет вам моё отомщение лунным серпом косить судьбы как погнившую рожь. Душа исказилась страхом да яростью; её глотал голубой туман неба - а мои кровавые губы вгрызлись в потный кадык облаков, и потащили их за собой на прочной привязи изломанной шеи. Облака ж мёртвой хваткой вцепились в горы, сворачивая их каменные головы. Тоскующая душа разматывала многоцветный клубок планеты, чтобы по ржавой нитке экватора вернуться домой обратно.
   А потом вдруг она успокоилась. Головёшкой вперёд полетел я в неведомое, запоздав принять боевую стойку, и только воздух свистел в абсолютно безлюдном просторе, таком нищем, что и корочку подать было некому. Я возрадовался сначала - и небу, и свободе, лёгким крыльям - стал беситься от счастья полёта, от избавления надоевшей жизни: а что она кончилась в тюремном застенке минут десять назад, то я быстро понял. И не жаль мне жену да детишек - пусть воют над трупом, лицемерно слезя - это их безвозвратная тоска по себе, по как они смогут жить без меня одиноко. Упрячут ботинки и куртку в чулан, и в цыплячий загончик под хатой сховают любимые мужние вещи… а пыльца-то останется гнить по углам, которая с грязных волос моих падала, с потного тела, вновь прорастёт и то застарелое семя на обтруханных простынях любови земной.
   И опять душа громко завыла, чтобы заглушить тёмные мысли да звуки, но они всё равно прорывались с боевыми гранатами в жалобных песнопениях плакальщиц. Надо мной поют?- и так больно ударило сущее скорбью поддых, прямо в сплетение сердца и солнца, что я, грубиян и невежа, пригласил на суд господа вседержащего как простого товарища.- Друже. Нет большей веры на белом свете, чем в твою справедливость ко лжи, и ко правде. Если душа моя чёрна, как твои босые пятки, прошедшие сквозь адовы коридоры по дорожке ко мне, то и накажи мученьями - не жалей, господь! не милосердуй.
   Да он и не стал, потому что всегда живёт по закону, который сам сотворил. Вдруг разверзлись облака под ногами, и я провалился, будто слепой бедолага без кобеля да без палочки. Только успел рукиноги повыставить, тем и смягчил жестоко пав ниц - больно ступням, сгорели башмаки. И стою как дурак на карачках, жду оплеуху или удар топором.
   - Говори последнее желание, раскаянный грешник. Исполню его для того лишь, чтобы стойко ты вытерпел кару небес.
   Мнётся государь на месте, от неловкости заботливой чуть прихрамывая, или чердачная заноза ему попала в пятку. Я эту малую соринку краем глаза едва цепанул, с улыбкой прикусив губу, а всеявый сударь осерчал сразу, не вынеся моей лёгкой иронии.
   - Смеёшься?!- Пнул под ноги шкуру бесхозного ящера:- Заселяйся.- то ли плакать, хохотать ли навзрыд.- Кто ж меня признает в этом облике? тогда, всемогущий, обели мою душу беспамятью - забвения дай, что покоя. Не желаю крылять по родимой отчизне огнедышащим змеем, драконом свирепым. Или страшно мне знать, как гублю я в пожарищах своё прошлое счастье. Снове душу хочу - пустую, будто мир первородный.- Утро вечера мудренее,- в боге скуксился дьявол улыбкой.- Спать ложись, за милосердие возблагодарив меня.
   - А утром, друже, предо мною открылись двери, вошёл я в подземелье мрачное. Не воздух, а гниль под потолком плавает - дышу через рот, запах наизнанку выворачивает. Но я мужик крепкий, не чахлик вмерущий - и потому факел высоко поднял, чтобы страхи разогнать, да песню запел. Думаю, если кто рядом есть, отзовётся же - подпоёт боевой моей мелодии. Но на звуки голоса – труптруптруп - выползли горбатые тритоны, и так много их было, что уже друг на дружку полезли: хотели, видно, лучше меня разглядеть. Одного я кулаком в нос подоткнул; так они всем скопом завизжали, тыкаясь у моих ног.
   Да тут дурманить меня стало - как я ротом ни дышал, а всё ж голова закружилась; и присели мы с ней к стене, от пола до потолка мхом заросшей. А среди этой зелени грибы попадаются - у него шляпа большая, вроде съедобная, но вот ножка как пискля комариная. Я хочу есть - никакой мочи нет удержаться, прямо напасть, колдовство. В ладонь сгрёб горсть шляпочников - и не жуя. Вкуууусно. Поначалу… Но как пошли из меня дымы, огни разные - да и газы, чего стесняться - уродливый гребень на голове вырос, горб огромный, и хвост крокодила. В лужу на земле посмотрелся - а я теперь совсем даже такой змей горыныч, что и мама родная не узнает. Обхватил башку свою крыльями чешуйными:- ойёй, лишенько! куда приткнуться теперь бывшему доброму молодцу, а ныне худшему гаду на свете?- Ломанулся я в дверь, но узки оказались воротца; тогда по стенкам, по полу я, сметая всё на пути своём.
   Тут ктото меня крепко стукнул дубой по ноге: озлился, рррразорву с горя - глаза горючие поднял от земли, а глядь - предо мной я стою. Только в старом человеческом облике: по фотографиям, зеркалам по.
   Говорит мне я:- Лети, светик, на восток,- и карту суёт под нос с городами да весями,- сожги вот эту деревню дотла, а жильцов кого убей, кого в полон притащи. И будет тебе награда, обретёшься вновь.-
   А я уже на всё согласен, чтобы рыла ужасного больше не видеть, ко обличью возвратиться. Открылся мне камень сезам с потайным ходом, и выполз змей мой на волю. Взмахнул крылами от пуза - подняли они на небеса его.
   Летит горыныч, очами зыркает по лесам да пашням, всё больше подгребая хвостом к той указанной местности. На карте был луг заболоченный - и тут вот жабья кочка на кочке, а каждая лягва ножками бьёт, приветствуя лютого змея. Ан нет, показалось; лишь ниже спустился, лягушки стали в харю бросать комья грязи, и зенки безвекие заплевали хором:- улетай, проклятый тритон, откуда беда тебя пригнала, а то и по костям назад не воротишься.- Дыхнул дракон на них огнём, они спрятались. Но на душе у гребнеголового осталась дурная примета, что лягушки проповедали.
   Лес показался; то ли хмарь из него, то ли гнус навстречу - мать честная! совы с коршунами в одной упряжке божьим днём насмерть кинулись змея против. А ещё слева голуби-стрижи; с правого бока налетела поселковая мелочь, что пузья свои греет в пыли дорожной.
   Плюнул опять горыныч огнём, да ведь всех не перебьёшь, а на место сгубленных встаёт новая пернатость, злее прежней. С высоты стал змей падать, потому что невмочь ему крылять да отбиваться. Тут же ближние хаты показались - селяне выкатывают старинную пушку на прямую наводку, но небесную нечисть с неё не взять. Пульнули раз - мимо; и второй промахнулись мужики. Тогда бабы похватали детишков в охапку, и к церквям веровальным бегут со всех ног - оборони, боже! А мужья их живьём горят, потому что похерить дракона нечем - дети да бабы, камень на шее. Главный орёт командир, разодрав на кителе пуговки - уррра!! И незло на него змею даже, а со слезой душевно.
   Но пока птицы клювы долбили, стронулось в голове у горыныча - память вернулась. Узнаёт он родные места, плутни-оборотни да с девками шашни. Ойёй, здесь любовь на свиданку ходила, по тропке лебеду мяла в тапочках без задников. А на том земляничном взгорке он мужиком с нею стал: загрёбся целовать в ухи, шею, а сам всё сползал на коленках, невмочь опереться о землю.
   И вспомнил змей, что прежде был человеком - вот ещё ране, как солнце взошло. Но красоту его спёрла нечисть, уродство оставив поганое.
   - Себя я вспомнил, каким сроду был.- Зелёные морщины на морде ящера, сложенные извилистым клубком, словно посунясь в ушко иголки стали разматываться, кроя узоры.- Отказался я выполнять верховный приказ, и вот теперь прячусь от государева гнева в этой чащобе.- Он гоготнул с тоской:- Ну что, дурачок, ты ещё хочешь так научиться?
   - Нет.- В башке моей тоже сдвинулось. Я отвёл глаза, кургузый малец, и тихо промолвил:- Спасибо тебе за честь да беседу, но пора мне домой. Ещё свидимся.
   Ящер притушил сзади коптилку:- Я впредь не загадываю, а тебя ждать буду. По нраву пришёлся.
   На бреющем, по земле стлясь и кусты задевая, он ссадил меня возле дома. Заверещала кукуня в часах; сбив перья, выскочила из воротцев встречать.
   Змей улетел, зелёный огонёк, и не знаю как он сейчас …
Рейтинг: 0 198 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!