Наша Мама!

8 сентября 2013 - Владимир Исаков
Наша  МАМА!
 (В.Исаков)
    
 
 
 

© Copyright: Владимир Исаков, 2013

Регистрационный номер №0157467

от 8 сентября 2013

[Скрыть] Регистрационный номер 0157467 выдан для произведения:

Наша  МАМА!

 (В.Исаков)

     Ветер  грустил.   Он смотрел   на женщин,  скорбно   бредущих    по  узкой  чёрной   асфальтовой  дорожке  и   старающиеся незаметно смахивать крупинки  слез  со щёкК  этой дорожке  он  прилетал регулярно,  отдыхая    от городского шума и суеты.  Здесь он дружил с тягучей  тишиной и  вековой березой.   Береза  была  мудрой  и  красивой со свисающими  почти до земли  ветвями, её  ветви напоминали  длинные   волосы красавиц,   окрашенные  в зеленый цвет.   Она из  веток  сплетала  для ветра бархатный  гамак, и порой  он усталый и обессиленный  отдыхал  в нем. Или, как  сейчас,  растянувшись во весь рост и отлежав  щеку, спросонья наблюдал  за людьми, молчаливо идущих  по дорожке.  Иногда  ветер   рассказывал своей  подружке   берёзе  о жизни города,  о людях   вечно спешащих,  куда  - то по своим  делам  в смешных  цветных  одеждах. Рассказывал и  о  разных  людских неживых  приспособлениях.  Вот, к    примеру, ему  так  хотелось поговорить с чудищем зажигающие  по порядку  огни и, почему – то всего лишь  три:  красный, желтый, зеленый.  Но чудище  молчало и  стояло, не шелохнувшись, хотя  он  пробовал  толкать его  своим  крепким плечом.   Здесь  на этом клочке  земли  в  руках  березы на  её  гамаке   было всегда тихо и покойно.  В  любое время суток  не было гама и сумятицы,  в отличие от улиц  города с  их ненавистями, и вечно рычащими машинами.   Сегодня людей  было больше  обычного, и  они  несли  в  руках  яркие  бумажные, и живые   цветы строго четным  числом. Ветер  умел считать:  уроки арифметики  ему давал  вечерний ветер. По вечерам  в  качестве урока  он учил его  считать  еловые шишки  и людей, приходящих в  это место скорби.  А люди  сходили    с асфальтовой  дорожки  и шли,  не пророняя ни слова  к  огороженным участкам  земли. Открывали  дверку в  оградке,  обрамляющий совсем маленький участочек, заходили  вовнутрь  и  клали цветы  на ухоженные  травяные холмики.  Присаживались    на низкие  скамеечки  и молча,  глядели на  фотографии  своих близких на  деревянных  крестах или  на каменных   плитах. Странно именно  в такие дни  ветер  видел людей в белых одеждах, ждущих прихода своих  родственников.  Они ждали  и,   иногда  уже вечером  не дождавшись,  разочарованно   уходили обратно к себе в землю.  В обычные  дни  он видел неприкаянные  души    тех, кто   нарушил  заповедь БОГА,  лишив себя  жизни: они были  мытарями и  маялись  не находя  себе  места  между небом и землей. 

  Именно в этот день  люди  в белом   стояли рядом  с живыми за  их  правым плечом  и с наслаждением   вкушали запах  вкусного,  что раскладывали  на столиках  пришедшие.  Они встречали своих почти всегда  с улыбками. Радовались!

На удивление  ветру  люди  молчали и упорно   не замечали стоящих с ними  близких  в белых одеждах  траура. Живые  продолжали    разговаривать   с холмиками   в полголоса, а больше  всего молчали.   Ветер был добрым  и  сейчас он  теплыми  ладошками вытирал набегающие  слезы у женщин и старался  разгладить  морщины на суровых  лицах  мужчин. 

Сегодня  была родительская  суббота.  Только что, я был  в храме и поставил за  упокой усопших и  погибших   высокие коричневые  восковые  свечи.  Тоской   процарапало коготками  ностальгии  душу, когда стал  ставить свечи  за всех  своих усопших  родственников и друзей.  Как  странно, но  свечей   кликам  святых  с  каждым годом  ставил   все больше.    А сейчас  я сидел  у могилы  своего закадычного  друга Юрки на лавочке.   Он  с   веселой улыбкой  смотрел на меня  с  чёрного  мрамора  памятника   непонимающим меня взглядом:  ему  там было хорошо.  За все  свои  грехи он заплатил  страшной, тягучей  раковой болью   здесь в  этом  подлунном мире.

   Ветер забияка    пригнал мелкий   дождик. Он  накропал на   асфальт и на лица  людей, смывая  слезы горя.  Я сидел,  нахохлившись: не  хотелось уходить.  С  Юркой редко стали встречаться.  То дела, то  болячки стали вылезать из – за ранения  и контузий.  А тут, лежа  в  госпитальной реанимации,  он пришел  ко мне во сне  или  наяву, я так  и не понял:  был в бреду.  Он стоял передо мной возле  спинки койки  в ногах   все такой  же бравый только  с опаленной коричневым  пятном  от крови  дырочкой  в «полевке»  на уровне  сердца.  Он, как всегда  улыбался  своей молодой  улыбкой в  32 зуба  и  приглашал к  себе  не в гости, а навсегда.

- Валентиныч, здесь  спокойно  и  даже рыбалка отменная.  Приходи!

Помню,  на  его настоятельную  просьбу   ответил отказом, даже  сквозь боль попробовал  помахать ладонью.  Первый раз в жизни  я  отказался от рыбалки… 

    Капли дождя  падали не слышно, стараясь   не нарушать тишины  здешнего покоя.  Попросил ветер  увести   своего друга с волшебным именем  Дождик  на город: пусть люди вздохнут  свежести  в своих   каменных  домах.  Ветер, что – то шепнул  своему  другу  на ухо, и  продолжал  играть с тишиной   с   траурными лентами венков  на могиле Юрки.

  Их  интересовало содержимое   граненого стакана, покрытого   куском  черного хлеба.  Тонкая  свеча освещала   в  серости вечера  Юркины  глаза на фотографии.  Через   минуту друг   ветра  ушел в город.

Услышал    шаги человека со спины с  серьезными намерениями. Без  предисловий  и   разговоров  правой рукой  меня  кто – то решил  приподнять  с лавки за  воротник  плаща.

Привстал с  лавочки и коротким  резким ударом   каблука ударил наглеца  с силой  по плюсневым костям  ступни.  И одновременно  короткий на выдохе  толчок руками  в грудину   в сторону мизинца.  Чел  завалился, крик  боли от  порванных   связок распугал  тишину.   Плюхнулся на лавочку,  глянул  на фотографию друга. У  Юрки в глазах появились  искорки  смеха. Очередные   массивные руки с золотой  цепью  потянулись к отворотам   плаща. Вот настырные  ребята.   Взяв за  мизинец наглеца,  он  у него был  похож на  сардельку,  вывернул кисть нападающего на  излом, и  ударил  кончиком  носка  классических  туфель  слегка в  чашечку: чтобы  не сломать ее  челу. (Человек  же, не волк, чай  жалко).  Ветер  размазал  в пространстве кладбища  очередной крик.  

Эх, ребята, не я  Вас  учил  нападению на противника!  Третий обхватил   меня  за шею своей  могучим  накачанным предплечьем.  С бычьей силой  прижало, лучше сказать  припечатал к потной  рубашке  в  подмышку руки.  Надо  ему купить и подарить дезодорант на  23   февраля!  Ребенок, видимо  не знал, что так опрометчиво «железный»  захват делать  нельзя и надо контролировать  человека  при захвате, хоть за  воротник рубахи… хотя бы.   Кинул ему   через  ближайшее плечо  руку и  ребром  ладони   резко,  и жестко  подправил   основание носа.  Вышел из захвата и легкий  молниеносный удар  в  гортань  щепоткой  пальцев   заставил человека  хрюкнуть  от боли. Мы  с Юркой  смеялись про себя  уже   вместе. Ну, не учили  товарища  работать … по человечески.

Пришлось  уже  встать  и вытащить маховым движением  свой скромный  афганский Юркин  подарок: «маленький  перочинный  ножик».   Мы после одного тяжкого выхода с войны  побратались кровью на  ладонях  и обменялись ножами.  Взяли эти  ножи  персидской  ковки  в  «духовском» караване: классные  лезвия,  гвозди рубили.  

   Поднял   глаза, увидел   еще четверых, хотя  чего смотреть я  их почувствовал  затылком и даже  посчитал.  Вот только шагов  первого  не услышал.  Юрка  с фотографии  смеялся. А   красивые   большие ребята с накаченным  рельефом  мышц под  черными  костюмами  смотрели на мои  седые волосы и нож  больше  с интересом, чем  со злостью.  Эх, моих бы  ребяток бойцов  им в  учителя… 

-  Старый!   Тебя  же  попросили уйти,  или ты  будешь нас пугать  этим  ножичком?! 

Зачем  он меня назвал  старым?!  Скажу честно,  я  еще молодым  девушкам  нравлюсь,…добавлю к этому  ещё: «И очень сильно нравлюсь: просят телефон!».   Лучше бы он этого  не говорил.   Еле заметным движением  кисти  метнул  нож  в  березку   рядом с  горлом  так  «приборзевшего»  развязанного  дерзкого болтуна.  Нож вошел  в ствол, как  в масло. Слова   «неумех»  смолки на раз.  Посмотрел  с сожалением в глаза  притихшей  молодежи, в  черных красивых костюмах  с белыми без  галстуков  рубашками.

-  Ребята, Вы  русские?!  Или анаболики  себе   и в мозги закачали, не соображаете  уже?  Тут же  кладбище!

От машины  к ребятам  быстрой  походкой ( даже  запыхался) подошел  скромный человек.  Правда,  глянув на  его  часы за   пару  десяток штук (тысяч) еврейских  рублей (евро) и  его ботинки  ценой  чуток  поменьше   удивился его  скромности костюма всего   примерно   за 5 тысяч   наших  рублей.

- Прошу  Вас, простите  этих идиотов.  Не ведают,  что творят. Я лишь попросил   посмотреть,  кто сидит рядом  с могилой  дорогого мне  человека.   А они   привыкли  «зачищать»  территорию перед  моим приходом.  Простите  их  ради БОГА!

Мужчина  говорил спокойным  тихим  голосом, но в  голосе  услышал столько   металла.  Как правило, такие  люди  умеют отдавать приказы.  Лица мальчиков передернуло  от   тихого голоса  седого  мужчины  в  очках, как  и я (замечу в красивой  оправе). Седой   метнул взгляд  на тех  стонущих  громко от боли  и их  сразу же   подмышки поволокли  к  трем джипам, стоящим  на   дорожке укрытой  старым  в трещинах асфальтом.

-  Простите их!  Пошли  вон, заставили краснеть  перед человеком  за Вас!  И чтобы  не слышал ни одного идиота  близко.

Он все  это говорил  чуть не шепотом (видимо  ранение в  горло было, заметил шрам на его  шее).   У меня  тоже  была такая же  петрушка, когда  от  разорвавшегося  снаряда   осколком камня  меня  ударило по гортани, я  начал  задыхаться, врач   у меня  был толковый  в  батальоне, помог  сразу.  Ходил  потом с   серебряной трубкой  в горле, как  маленький  паровозик.  И не гаркнешь,  как прежде, жалел об этом…

Как  я прошляпил  тихий звук  джипов?  Возраст дает  о  себе знать видимо.

 Вспомнил, год назад  катался  у друга  на таком же.   Таких машин  с глушителями  умело,  скрывающие звуки  мотора   не видел больше.  Друг  ещё  смеялся, всё твердил  о спецзаказе. Но ему – то по службе положено.  Жестом  я пригласил товарища  с  дорогими часами  на руке и  из рептилий  туфлях  присесть на  лавочку.  Тот  присел и,  посмотрев  на мои сбитые  с мозолями   на костяшках рук  и фотографию  Юрки на памятнике,  спросил.

-  Афган? Разведка или  войска дяди Васи?!

Не стал отвечать, а   налил  водки в пластиковый  стаканчик до краев.  Не  чокаясь  помянули  Юркину душу. Я  знал, что он  стоит  рядом  сейчас. Я  для  него названный  брат и  мы  оба с детдома, при живых родителя, только с  разных. 

Рядом через  несколько  холмиков  с могилкой  Юрки  спит мертвым сном моя   воспитательница.  Мы  её  назвали  скромно   волшебным словом: «Мама!».  А  как хотелось,   чтобы после  отбоя в  ночной  палате для мальчиков   после    рассказа  сказки на ночь, она  задержала бы  теплую добрую ладошку  на моей  вихрастой голове  подольше, чем  у остальных.   Чтобы   все видели, что  Мама меня  любит больше  всех. Седому  предложил  плеснуть еще по одной,  но он   придержал мою руку.  Глянул в сторону.  Тут же   ему принесли  красивого стекла  стаканы и  плоскую бутылку   Martella. Я  открыл  чёрный портфель и показал такую же  не початую.  Седой   усмехнулся и подставил пластиковый  стакан   под горлышко  прозрачной  бутылке с  водкой.

Еще  раз  помянули  уже  душ всех  погибших   в афгане  ребяток.  Вот только   почему они лежат, за  что  погибали? И, где  дети  и внуки тех, кто  принимал решение  на ввод войск,  наверное, в Лондоне или  в басурманщине  инородной.

Седой  протянул руку,  представился. Кисть  была  узкой и сухощавой, но сильной.

- Александр Михайлович!  Скромный  пенсионер.

Ответил  ему.

- Владимир  Валентиныч! Тоже   пенсионер, увы и, тоже  скромный.  А  о Вашей  скромности  вижу по этим  воронкам -  джипам и молодым  охранникам - мальчикам.

Мы   улыбнулись. 

Один  малыш  из  сопровождения  с уважением принес  мне и чуть ли не в поклоне с интересом, уважительно глядя  в глаза,  подал   мой  нож на вытянутых   руках.

 

Неожиданно  Александр Михайлович  тихим голосом произнес.

-  Владимир Валентинович!  Давайте  помянем мою МАМУ, она тут  недалеко  лежит. 

-МАМА, святое  дело!  Пойдемте. 

Попросил  извинения у  Юрки и пошел за  седым человеком.  Судя  по его походке и,  слегка опустившимся  плечам  от прожитых  лет:  досталось  мужику  по жизни. Вышли  на дорожку, обогнули  две оградки,  и  пришли к  могиле  моей МАМЫ  той  воспитательницы  интерната.  Я сам  и порой  просил друзей (если опять был в очередной раз  в госпитале)  поухаживать за могилкой.  Чужим  не доверял.  Седому  мальчики – охранники  с громадными бицепсами  под пиджаком принесли  огромный  букет алых роз. Он  положил  его в изголовье   моей  МАМЫ.

Я  смотрел на седого  в недоумении.  А   он, прочитав  надписи   на   черных атласных  лентах  траурных венков, вопросительно    смотрел на меня. Мы  стояли, в ступоре  молча не двигаясь.  Время,  глядя на нас,  замедлило  свой бег.

-Владимир Валентинович, Кострома?!  Интернат  номер 4? Первый  « б» класс?! Она  для тебя тоже  МАМА?! 

- Саня  Зимин?  Ты ль?

Сгреб его  в охапку.

- У нас  же   постели в спальной  комнате были  рядом и,  МАМА нас называла   братишками за белые  стриженые  головы?! 

Седой  ткнулся лбом  мне  в грудь и неумело заплакал. 

- Володя, у  меня  же кроме тебя  ни одной  живой души нет  по жизни. Брат! 

- Володь, помнишь,  я был  самым маленьким и  ты  бил всех,  кто  меня обижал? А  помнишь, когда  тебе привезла тетка  десять банок  сгущенки  (целое  состояние), ты дал   на палату  две  банки, себе  одну, а мне  все остальные.  Ко мне  же   никто не приходил и не приезжал.

Седой   неумело растирал   тыльной  стороной ладони  слёзы на  щеках. 
- А помнишь,  когда  один паршивец  назвала  мою маму  проституткой?  

Володь, я   плакал от бессилия.

Он   был сильнее  меня,  и я  не мог  его ударить, чтобы  заступиться  за честь мамы.  Он меня бил и  в  глаза все  повторял  это чёрное гадкое  слово.  Гадливо смеялся  в  глаза подонок, а ты  поймал в  туалетной  комнате его и носом  в  раковину с силой. Кровь из носа у  него хлестала,  как   из крана.  Ребята тебя  еле  - еле оттащили  от поганца. А потом    ты сидел  в  изоляторе  за свой проступок, как  в карцере. А ночью  пацаны  устроили тому    черствому  душой  пацану тёмную…  Помнишь?

Мы   стояли, а его  пацаны  - « рексы»  растерянно   смотрели  на нас возле   черных джипов, глядя  на  первый  раз плачущего своего   уважаемого человека.

- Ты  же был мне  Володь, как  родной. А  потом  тебя летом в  5  классе забрал  к себе  отец. Так и потерялись   мы  с тобой  на всю  жизнь. 

- Валентиныч, ё,  я же тебя  искал.  Не сумел найти.  Все  запросы приходили ни с чем. Сколько бабла  отсыпал…

В ту пору, когда  он начал свои  поиски,  я   будучи молодым  лейтенантиком   (по протекции  отца, тогда  он был ещё  в звании  полковника: «Спасибо  отец!») находился  в теплом  почти тропическом  климате с  его  изнуряющей влажностью. 

  А потом госпиталь  и продолжение  службы далеко  в  горах.
Мы  стояли здесь,  словно там в  темноватом  длинном с  коричневыми  полами коридоре   интерната,  который   мыли на дежурстве.  И  я  его  гладил  по седым коротким  волосам, бывшей   вихрастой голове,  успокаивал  моего закадычного  дружка.   Он,  всхлипывая, всё  твердил.

- Брат,  что  для тебя  сделать!?  Только скажи Володя,  что, кого,  когда и  как! Я даже   не буду спрашивать  за что!?  

-  Всё для  тебя.  Мы теперь  никогда  не потеряемся?! Володь, Ё!  Долги надо отдавать  Вов!

 Помню, как   в   интернате привели  его  к нам  первый  раз  в класс  совсем  худым и маленьким. Его  мама  (сука - кукушка) бросила щуплого  пацанчика на  вокзале. По ночам  он ещё долго плакал в подушку от обиды  и  во сне звал   маму.  От его  просьб,  шепотом слетающих   с сонных  губ  вернуться маме  за ним, я просыпался.  Молчал, лишь протягивал   руку с соседней  койки и гладил  его по  голове. Он улыбался и успокаивался  и  переворачивался  на другой бок.

Потом подружились  и, чтобы его  подкормить   по ночам  пробирался   на кухню: воровал  черный вкусный  хлеб (всего одну  буханку).

  Мы  ели его  в «сушилке»  запивая водой  из крана, а  что недоели,  резали  на куски и прятали за батарею (сухари всегда  были хорошим  подспорьем).  Втайне от него  выклянчивал у  тёти Тоси, что   мыла  посуду и убирала  объедки с  тарелок  на мойке посуды  оставшееся  от ребят недоеденные  котлеты  и  так по мелочам: огрызки яблок,  яйца,   макароны, рыбу.   Потом  за это помогал   мыть  ей полы, а она добрая  душа  давала ещё  и леденцов, а  если была в настроении  то и  все  20 копеек,  чтобы  я купил себе  фиников.  Лакомство, которое  до  сих пор   о-б-о-ж-а-ю!  Мы  разрывали  эту   слипшуюся вкусноту сладкими  липкими пальцами  и объедались   вдвоем по вечерам, когда  все  спали уже.  А  потом на сытый  желудок,  какие цветные  сны снились!  Загляденье!  

Вот странно  сейчас, дома  есть всё, а  вот вкус  того хлеба  я так  и не нашел  ни  в одной стране, где  был   и не только  туристом.

Мы  долго сидели  на скамейке,   и пили его, потом  мой  коньяк, не хмелея,  вспоминали  наше  детдомовское  детство с  прической  под «чубчик».

Каждый   рассказывал  МАМЕ   о своей  жизни, и чего  добились в ней.  Я  смахивал  украдкой слезы,  рассказывая  о  своих   погибших молодыми   друзьях. 

А МАМА  с фотографии  на памятнике  смотрела на нас  и улыбалась  той  родной всё понимающей  улыбкой, что  одаривала нас  в  интернатовских  вечерах. Мы  смеялись,  вспоминая наши  проделки и,  с нами смеялась   наша МАМА.

  Мы  грустили  по тому  счастливому,  да счастливому детству пусть  голодному, и с нами  грустила  наша МАМА.  Мы  молчали, глядя   на фотографию  памятника, а  с  неё на   нас смотрела наша МАМА своими  добрыми зелеными  глазами. Она   нас понимала!

Как  хорошо, когда  есть  МАМА,  пусть и чужая, но  она   МАМА!   Ничего,  что она  по  должности  была  воспитателем.

А  родные наши  «мамы», которые  нас отдали  в интернат,  спят вечным сном  в неизвестных  нам могилах: как жили,  так  и сгинули в вечность  без  покаяния и   памяти  о себе  их  детей и внуков…

 

 

 

Рейтинг: 0 253 просмотра
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

 
Проза, которую Вы не читали

 

Популярная проза за месяц
126
122
92
85
71
65
64
63
63
63
62
Перчатка 19 ноября 2017 (Виктор Лидин)
59
59
58
57
56
54
54
53
53
51
51
48
47
46
44
43
Синички 20 ноября 2017 (Тая Кузмина)
41
36
34