МИТИНГ

article214928.jpg

         Дверь распахнулась, и в комнату заглянуло озабоченное лицо нашей общественницы Елены Михайловны. Всем известно, её появление ничего хорошего не сулит. Опять будет напрягать поручениями от имени руководства в добровольно-принудительном порядке.

         Так и есть:

  Ребята, выручайте! Кого от вас выставлять на девятое?

           Ребята – это мужики нашего отдела, многие из которых уже разменяли шестой десяток, перейдя в разряд седовласых дедушек.

           – А что девятого? – Матвеевич удивлённо округлил окосевшие от вчерашнего похмелья глаза.

          – Э-э-эх! Дòжили! – упрекнула Елена Михайловна. – Совсем потерялись в Интернете. День Победы девятого. Руководство поручило составить список сотрудников института, которые пойдут в парк к памятнику погибшим воинам на митинг. Ну, так кто желает, кого записывать?

            Наступило молчание, и лишь самый молодой из нас (он же и самый недалёкий, потому как в свои без малого сорок не женат и до сих пор кормится из мамкиных рук) ехидно запел:

          – День победы! Как он был от нас далёк…

          Но вовремя спохватился и запричитал:

        – Я не могу. Меня мамка на дачу гонит. Опять спину на грядках гнуть и потом всю неделю в раскорячку ходить. У меня ещё от Первомая руки болят, а она новую работу нашла. Припахала, как раба на плантации.

             Елена Михайловна перевела взгляд на следующего.

           У Матвеевича отмазка «железная» на все случаи жизни, благодаря загубленной ещё со времён бурной молодости печени:

             – Мне врачи строго-настрого запретили себя физически перегружать. А там полюбому придётся полдня на солнцепёке стоять. Да и лекарство нужно по часам принимать. Вообще мне постельный режим прописан. Скажите спасибо, что я каждодневным героизмом занимаюсь, когда на работу хожу.

              Борька «слепил» что-то зоологическое, но очень важное. Оказывается, у него именно вчера разродилась аж шестью щенками сука по кличке Сара из породы мопсов. Теперь приходится нянчить весь этот выводок. У них животики болят, поносик мучает, и потом они гадят, где не попадя. А именно девятого его жена работает, и всё ложится на его плечи.

              Серёга апеллировал самым святым – больные старики ждут родного сына у себя дома на девятое мая в другом городе. И тут уж ну никак нельзя их обидеть.

              Пока Елена Михайловна выслушивала ловкие отговорки, пытаясь хоть кого-нибудь «взять на карандаш», самый ленивый и медлительный Бодунов сидел в своём углу и был похож на не выучившего урок школьника, которому вот-вот придётся держать ответ перед учителем. Видя, как лихо отмазываются его коллеги, он, выпучив глаза и надувшись сычом, хаотично соображал, чтобы ему такое убедительное придумать. Но ничего путного на ум не приходило. Все толковые отмазки таяли, словно снег на солнце. Ещё немного и ему ничего не останется.

                    – Ну, Бодунов, что? Пишем тебя? – Елена Михайловна, видя, что он молчит, потянулась к блокноту с авторучкой. Но Бодун, как ошпаренный, выкрикнул: «Нет!» и сник, так и не найдя подходящего объяснения.

                   – У тебя-то что? – общественница от досады бросила блокнот на стол.

                 И тут Бодуна осенило. Глаза заблестели, довольная улыбка обнажила беззубый рот:

                   –  А я в это время буду на другом «митинге» – девятого мы ходим на кладбище поминать умерших родственников. У нас традиция такая ежегодная.

                  –  А в другой день нельзя?

                 – Никак нельзя, – глубоко выдохнул Бодунов, словно сбросил с плеч невероятно тяжёлый груз.

                   – А кто же будет погибших на войне поминать? Всего один день в году, и то некого собрать. У всех какие-то причины. Имейте совесть! – возмутилась Елена Михайловна.

                  Тут на неё посыпалось со всех сторон:

                  – Вот ты и сходи туда сама за всех.

                  – Нечего тут на совесть давить. Не те времена!

                 – Сейчас демократия: хочу – хожу, хочу – нет!

                 – Ты эту красную пропаганду брось. Там уже нет настоящих ветеранов. Вымерли давно. А те, что будут, ордена на базаре купили. Они во время войны только успели родиться…

                 Самый молодой из нас, как всегда съехидничал:

                – Как там, в «Брильянтовой руке», помнишь? «Вам поручена эта операция, вот Вы и действуйте».

                 Общественница отбивалась, как могла:

                    – Я-то что?! Я и так иду, хотя у самой дома дел невпроворот. Меня руководство озадачило, чтобы от каждого отдела хотя бы отыскать по одному человеку, а вы тут  набросились на меня. Прямо настоящий митинг устроили. Не я же это придумала….

                   Мне надоело смотреть на это измывательство и святотатство:

        –  Лена, запиши меня. Я там каждый год бываю.

                  Моё заявление привело всех в ступор. Наступило неловкое молчание. Никто не мог понять, шучу я или серьёзно.

                  Первой опомнилась Елена Михайловна. Дабы не упустить момент, она быстро чиркнула в блокнот мою фамилию и довольная скрылась за дверью. Коллеги выдохнули с облегчением, типа «ну и славно – проблема решена».

                        –   Николаевич, – молодой дёрнул меня за рукав. – Тебе делать нечего или ты решил поприкалываться? Такой альтруизм! Просто геройский поступок! Можно сказать, а-ля Александр Матросов. Кинулся на амбразуру всем телом, спасая наш отдел.

                        –  Да ничего я не прикалываюсь. Всё гораздо проще. У меня традиция такая ежегодная. – Я посмотрел в сторону Бодуна. – На девятое мая поминаю погибших в той войне. И хотя дома тоже дел невпроворот, и родителей проведать не мешало бы, и на кладбище нужно. Но, как вспомню, что у меня война деда забрала с дядькой, а ещё пятеро по отцовой линии в братской могиле лежат, то просто не могу не пойти. Совесть замучает, если не пойду.

                        Сказал преднамеренно громко. Но отдел словно оглох. Только ещё ниже согнули головы над компьютерами.

                     – Ишь ты совестливый какой выискался! А мы выходит бессовестные, – не унимался молодой.

                    – А это пускай каждый сам решает, как ему сердце подсказывает.

                    Коллектив опять окунулся в работу, но через некоторое время Бодун заёрзал на стуле, засуетился:

                     –  Слышь, мужики, так, может, как говорится, пошлём гонца за бутылочкой винца. Спрыснем сегодня по поводу праздника? Всё же день Победы. Обмоем это самое дело.

                         –   Тебе ж сказали, День Победы девятого. А сегодня то ли День радио, то ли День печати. Не помню.

                         –    Ну и чё. Один хрен праздник.

                          –  А чего? Я лично не против! Купюры можно мне на стол сбрасывать, – оживился молодой. – Какие будут пожелания? Ну, как обычно, пару «гранат» беленькой?

                              –  Ты чё! – возмутился Бодун и подкорректировал: – Умножай всё на два, а лучше на три. Всё же раз в году такой праздник. Понимать надо! И про закусь не забудь.

                              Вокруг стола молодого собралась «куча мала» желающих отметить то ли день радио, то ли день Победы.

                            Дверь распахнулась, и в проёме опять показалось лицо Елены Михайловны, только с ещё более озабоченным видом.

Завидев её, все почти одновременно гаркнули сакраментальное:

                            – Шо? Опять?!

                            –    Понимаете…, – начала она как-то виновато и почему-то всё больше ко мне. – Желающих набралось так мало, почти никого, только Вы один. Поэтому руководство, чтобы привлечь людей, решило каждому принявшему участие в митинге выдать в ближайшую зарплату премиальных по сто гривен.

                            –  Вау! – народ взвыл от удовольствия. – Так с этого нужно было сразу начинать! А то «кто желает, имейте совесть».

                           –   Так кого ещё записать? – Елена Михайловна поднесла блокнот к лицу.

                          Все тут же забыли о домашних делах, больных печенях, расплодившихся собачках, покойных родственниках и одиноких стариках-родителях.

                      – Пиши меня! И меня не забудь! – посыпалось со всех сторон.

                      – Вот это уже деловой разговор, – довольно картавил Матвеевич. – Любая работа должна оплачиваться.

                     – Это ж просто спасение от мамкиной дачи! – радовался молодой. – И сотку ещё получу. Скажу ей, что надо присутствовать в обязательном порядке, таков приказ руководства.

                    – Вот халява подвалила! – подпевал ему Бодунов. – Пару часов на воздушке дурака повалять, и тебе за это ещё и заплатят. Да я за сотку воробья в чистом поле загоняю до смерти. А покойники ещё денёк без нашего внимания полежат на кладбище. Им торопиться некуда. Лен, – он повернулся к общественнице. – А можно я всю семью с собакой пригоню на митинг для большего количества? Пускай мне заплатят по числу прибывших со мной?

        –  Нет, премия предусмотрена только для сотрудников института.

                   Они ещё не успели наполнить стаканы по первой, как снова явилась Елена Михайловна. Завидев её, коллектив молчаливо напрягся в ожидании худшего. Лишь молодой промямлил в тишине:

              – Только не говори, что митинг отменили. Шоу маст гоу он?

             Она виновато потупила взгляд и обратилась уже лично ко мне:

                       – Понимаете, Андрей Николаевич. Тут такое дело… После того, как назначили премию за участие в митинге, желающих набралось так много, что пришлось список сокращать. В том числе вычеркнули и Вас.

                     – Интересно. Это почему же?

                    –  Заместитель директора по экономике, узнав, что Вы и так каждый год ходите на митинг по собственному желанию, решила на Вас сэкономить. Ну, Вы же и без премии всё равно пошли бы?

                        –  Пошёл бы и пойду при любой погоде. Меня соткой покупать не надо, – ответил я сквозь ехидные смешки коллег.

             Митинг всё же состоялся. В собравшейся толпе колонна нашего института бурлила особенно громко. Елена Михайловна, как старшая, тщательно записывала вновь прибывших на листик. Все понимали, что он потом ляжет на стол руководству, и старались обязательно в нём «засветиться». Правда, когда через два часа митинг окончился и стали пускать к памятнику, чтобы возложить принесённые с собой цветы, никого из наших уже не было. В том числе и старшей. Все незаметно разбежались после «попадания на карандаш».

               А обещанную премию в размере ста гривен так и не выплатили. Сотрудники возмущались между собой, пытали Елену Михайловну. Та всё разводила руками:

                     – Лично я вам ничего не обещала. Идите к руководству и спрашивайте, где ваша премия за участие в митинге.

               Интересно, что им ответят? Все понимали, что их ловко «кинули», но никто не осмелился даже заикнуться за свои «кровные».

                Вот так и живём, покупая и обманывая друг друга.

 

 

© Copyright: Андрей Феофанов, 2014

Регистрационный номер №0214928

от 15 мая 2014

[Скрыть] Регистрационный номер 0214928 выдан для произведения:

Дверь распахнулась, и в комнату заглянуло озабоченное лицо нашей общественницы Елены Михайловны. Всем известно, её появление ничего хорошего не сулит. Опять будет напрягать поручениями от имени руководства в добровольно-принудительном порядке.

Так и есть:

        Ребята, выручайте! Кого от вас выставлять на девятое?

Ребята – это мужики нашего отдела, многие из которых уже разменяли шестой десяток, перейдя в разряд седовласых дедушек.

– А что девятого? – Матвеевич удивлённо округлил окосевшие от вчерашнего похмелья глаза.

– Э-э-эх! Дòжили! – упрекнула Елена Михайловна. – Совсем потерялись в Интернете. День Победы девятого. Руководство поручило составить список сотрудников института, которые пойдут в парк к памятнику погибшим воинам на митинг. Ну, так кто желает, кого записывать?

Наступило молчание, и лишь самый молодой из нас (он же и самый недалёкий, потому как в свои без малого сорок не женат и до сих пор кормится из мамкиных рук) ехидно запел:

– День победы! Как он был от нас далёк…

Но вовремя спохватился и запричитал:

– Я не могу. Меня мамка на дачу гонит. Опять спину на грядках гнуть и потом всю неделю в раскорячку ходить. У меня ещё от Первомая руки болят, а она новую работу нашла. Припахала, как раба на плантации.

Елена Михайловна перевела взгляд на следующего.

У Матвеевича отмазка «железная» на все случаи жизни, благодаря загубленной ещё со времён бурной молодости печени:

– Мне врачи строго-настрого запретили себя физически перегружать. А там полюбому придётся полдня на солнцепёке стоять. Да и лекарство нужно по часам принимать. Вообще мне постельный режим прописан. Скажите спасибо, что я каждодневным героизмом занимаюсь, когда на работу хожу.

Борька «слепил» что-то зоологическое, но очень важное. Оказывается, у него именно вчера разродилась аж шестью щенками сука по кличке Сара из породы мопсов. Теперь приходится нянчить весь этот выводок. У них животики болят, поносик мучает, и потом они гадят, где не попадя. А именно девятого его жена работает, и всё ложится на его плечи.

Серёга апеллировал самым святым – больные старики ждут родного сына у себя дома на девятое мая в другом городе. И тут уж ну никак нельзя их обидеть.

Пока Елена Михайловна выслушивала ловкие отговорки, пытаясь хоть кого-нибудь «взять на карандаш», самый ленивый и медлительный Бодунов сидел в своём углу и был похож на не выучившего урок школьника, которому вот-вот придётся держать ответ перед учителем. Видя, как лихо отмазываются его коллеги, он, выпучив глаза и надувшись сычом, хаотично соображал, чтобы ему такое убедительное придумать. Но ничего путного на ум не приходило. Все толковые отмазки таяли, словно снег на солнце. Ещё немного и ему ничего не останется.

– Ну, Бодунов, что? Пишем тебя? – Елена Михайловна, видя, что он молчит, потянулась к блокноту с авторучкой. Но Бодун, как ошпаренный, выкрикнул: «Нет!» и сник, так и не найдя подходящего объяснения.

– У тебя-то что? – общественница от досады бросила блокнот на стол.

И тут Бодуна осенило. Глаза заблестели, довольная улыбка обнажила беззубый рот:

                 А я в это время буду на другом «митинге» – девятого мы ходим на кладбище поминать умерших родственников. У нас традиция такая ежегодная.

                 А в другой день нельзя?

– Никак нельзя, – глубоко выдохнул Бодунов, словно сбросил с плеч невероятно тяжёлый груз.

– А кто же будет погибших на войне поминать? Всего один день в году, и то некого собрать. У всех какие-то причины. Имейте совесть! – возмутилась Елена Михайловна.

Тут на неё посыпалось со всех сторон:

– Вот ты и сходи туда сама за всех.

– Нечего тут на совесть давить. Не те времена!

– Сейчас демократия: хочу – хожу, хочу – нет!

– Ты эту красную пропаганду брось. Там уже нет настоящих ветеранов. Вымерли давно. А те, что будут, ордена на базаре купили. Они во время войны только успели родиться…

Самый молодой из нас, как всегда съехидничал:

– Как там, в «Брильянтовой руке», помнишь? «Вам поручена эта операция, вот Вы и действуйте».

Общественница отбивалась, как могла:

– Я-то что?! Я и так иду, хотя у самой дома дел невпроворот. Меня руководство озадачило, чтобы от каждого отдела хотя бы отыскать по одному человеку, а вы тут  набросились на меня. Прямо настоящий митинг устроили. Не я же это придумала….

Мне надоело смотреть на это измывательство и святотатство:

        Лена, запиши меня. Я там каждый год бываю.

Моё заявление привело всех в ступор. Наступило неловкое молчание. Никто не мог понять, шучу я или серьёзно.

Первой опомнилась Елена Михайловна. Дабы не упустить момент, она быстро чиркнула в блокнот мою фамилию и довольная скрылась за дверью. Коллеги выдохнули с облегчением, типа «ну и славно – проблема решена».

                 Николаевич, – молодой дёрнул меня за рукав. – Тебе делать нечего или ты решил поприкалываться? Такой альтруизм! Просто геройский поступок! Можно сказать, а-ля Александр Матросов. Кинулся на амбразуру всем телом, спасая наш отдел.

                 Да ничего я не прикалываюсь. Всё гораздо проще. У меня традиция такая ежегодная. – Я посмотрел в сторону Бодуна. – На девятое мая поминаю погибших в той войне. И хотя дома тоже дел невпроворот, и родителей проведать не мешало бы, и на кладбище нужно. Но, как вспомню, что у меня война деда забрала с дядькой, а ещё пятеро по отцовой линии в братской могиле лежат, то просто не могу не пойти. Совесть замучает, если не пойду.

Сказал преднамеренно громко. Но отдел словно оглох. Только ещё ниже согнули головы над компьютерами.

– Ишь ты совестливый какой выискался! А мы выходит бессовестные, – не унимался молодой.

– А это пускай каждый сам решает, как ему сердце подсказывает.

Коллектив опять окунулся в работу, но через некоторое время Бодун заёрзал на стуле, засуетился:

                 Слышь, мужики, так, может, как говорится, пошлём гонца за бутылочкой винца. Спрыснем сегодня по поводу праздника? Всё же день Победы. Обмоем это самое дело.

                 Тебе ж сказали, День Победы девятого. А сегодня то ли День радио, то ли День печати. Не помню.

                 Ну и чё. Один хрен праздник.

                 А чего? Я лично не против! Купюры можно мне на стол сбрасывать, – оживился молодой. – Какие будут пожелания? Ну, как обычно, пару «гранат» беленькой?

                 Ты чё! – возмутился Бодун и подкорректировал: – Умножай всё на два, а лучше на три. Всё же раз в году такой праздник. Понимать надо! И про закусь не забудь.

Вокруг стола молодого собралась «куча мала» желающих отметить то ли день радио, то ли день Победы.

Дверь распахнулась, и в проёме опять показалось лицо Елены Михайловны, только с ещё более озабоченным видом.

Завидев её, все почти одновременно гаркнули сакраментальное:

– Шо? Опять?!

                 Понимаете…, – начала она как-то виновато и почему-то всё больше ко мне. – Желающих набралось так мало, почти никого, только Вы один. Поэтому руководство, чтобы привлечь людей, решило каждому принявшему участие в митинге выдать в ближайшую зарплату премиальных по сто гривен.

                 Вау! – народ взвыл от удовольствия. – Так с этого нужно было сразу начинать! А то «кто желает, имейте совесть».

                 Так кого ещё записать? – Елена Михайловна поднесла блокнот к лицу.

Все тут же забыли о домашних делах, больных печенях, расплодившихся собачках, покойных родственниках и одиноких стариках-родителях.

– Пиши меня! И меня не забудь! – посыпалось со всех сторон.

– Вот это уже деловой разговор, – довольно картавил Матвеевич. – Любая работа должна оплачиваться.

– Это ж просто спасение от мамкиной дачи! – радовался молодой. – И сотку ещё получу. Скажу ей, что надо присутствовать в обязательном порядке, таков приказ руководства.

– Вот халява подвалила! – подпевал ему Бодунов. – Пару часов на воздушке дурака повалять, и тебе за это ещё и заплатят. Да я за сотку воробья в чистом поле загоняю до смерти. А покойники ещё денёк без нашего внимания полежат на кладбище. Им торопиться некуда. Лен, – он повернулся к общественнице. – А можно я всю семью с собакой пригоню на митинг для большего количества? Пускай мне заплатят по числу прибывших со мной?

        Нет, премия предусмотрена только для сотрудников института.

Они ещё не успели наполнить стаканы по первой, как снова явилась Елена Михайловна. Завидев её, коллектив молчаливо напрягся в ожидании худшего. Лишь молодой промямлил в тишине:

        Только не говори, что митинг отменили. Шоу маст гоу он?

Она виновато потупила взгляд и обратилась уже лично ко мне:

– Понимаете, Андрей Николаевич. Тут такое дело… После того, как назначили премию за участие в митинге, желающих набралось так много, что пришлось список сокращать. В том числе вычеркнули и Вас.

– Интересно. Это почему же?

                 Заместитель директора по экономике, узнав, что Вы и так каждый год ходите на митинг по собственному желанию, решила на Вас сэкономить. Ну, Вы же и без премии всё равно пошли бы?

                 Пошёл бы и пойду при любой погоде. Меня соткой покупать не надо, – ответил я сквозь ехидные смешки коллег.

Митинг всё же состоялся. В собравшейся толпе колонна нашего института бурлила особенно громко. Елена Михайловна, как старшая, тщательно записывала вновь прибывших на листик. Все понимали, что он потом ляжет на стол руководству, и старались обязательно в нём «засветиться». Правда, когда через два часа митинг окончился и стали пускать к памятнику, чтобы возложить принесённые с собой цветы, никого из наших уже не было. В том числе и старшей. Все незаметно разбежались после «попадания на карандаш».

 А обещанную премию в размере ста гривен так и не выплатили. Сотрудники возмущались между собой, пытали Елену Михайловну. Та всё разводила руками:

                 Лично я вам ничего не обещала. Идите к руководству и спрашивайте, где ваша премия за участие в митинге.

Интересно, что им ответят? Все понимали, что их ловко «кинули», но никто не осмелился даже заикнуться за свои «кровные».

Вот так и живём, покупая и обманывая друг друга.

 

 

Рейтинг: 0 144 просмотра
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!