ГлавнаяПрозаМалые формыРассказы → Караси в сметане

Караси в сметане

5 марта 2013 - Владимир Юрков

Караси в сметане

Я с детства не был расположен к рыбе. Не знаю в чем дело, но мне, даже голодному, никогда не захотелось бы съесть рыбы.

Может дело в том, что мои мать и бабка признавали среди рыб только одну селедку, от одного запаха которой мне хотелось убежать и не возвращаться. Неоднократно мать пыталась, как она говорила – «научить», а по правде сказать – «заставить», есть селедку. Но стоило мне только увидеть эту вонючую склизкую рыбину, больше напоминавшую и цветом и видом громадного слизняка, как тошнота начинала подступать мне к горлу. А когда мать отрезала мне «маленький кусочек» размером со спичечный коробок, и клала мне на тарелку, я отворачивался, в страхе, что меня тотчас вырвет.

Поскольку уговоры и увещевания не помогли, то мать попыталась подманить меня к селедке разными вкусными приманками. Она, например, покупала вкусную булочку и обещала мне ее дать, только если я съем селедки. Уговор такой – кусочек селедки – одна булочка. Как же она удивлялась, зная мою неземную любовь к сладкому, когда я наотрез отказывался от селедки. Отвращение, вызываемое селедкой было намного больше удовольствия от булочек.

Впервой, мамка простила меня и отдала мне булочку беспрекословно. Но, когда я во второй раз отказался от селедки, она демонстративно съела булку сама, чтобы мне не повадно было. Даже при таком раскладе, я продолжал отказываться от селедки.

Тогда мать заменила булочку шоколадными конфетами, которые она мне покупала очень редко, поскольку они были дороги. Соблазн производимый ими был настолько велик, что я дрогнул и не устоял перед соблазном, согласившись съесть кусочек селедочки, как ласково называла ее мать.

Она с бабушкой вместе отрезали, по совести, совсем небольшой кусочек и положили мне на тарелку. А сами расположились по обе стороны от меня – наблюдать как я буду «это» есть.

Не знаю какого черта далась им эта селедка и почему они так хотели в меня ее засунуть. Наверное, все-таки из соображения экономии. Ведь селедка – рыба, а, как я где-то прочел на рекламном щите: «рыба была и будет дешевле мяса». К тому же, моя мать совершенно не умела готовить. У нее то подгорало, то выкипало, то протухало, то прогоркало. А коли не то и не другое, то приготовленное либо было дубовым, как монумент, либо раскисшим как сметана. И в том и в другом случае пахло она совсем не привлекательно. Сколько лет она промытарилась у плиты, но так и не смогла освоить эту, хоть и не простую, но и не такую уж сложную, премудрость, с которой удачно справляется большинство женщин и множество мужчин. А с селедкой все просто – вынул из банки – и ешь. Даже греть не надо. Ну и еще, селёдка – самая, что ни на есть, еврейская еда, всегда кошерная и всегда дешёвая – а я подразумеваю, что у моей бабки были еврейские корни. Мои, почти былинные щуры (или пра-пра-деды по-современному) братья Абрамка и Давыдка, от которых пошли ветви Абрамкиных и Давыдкиных, что-то не кажутся мне особливо русскими. Имена у них, конечно, крещеные, данные по святцам, но был бы один Степан, другой – Абрам – еще куда ни шло, а тут – оба с такими характерными еврейскими именами.

В общем, я, скрепя сердце, пытаясь не дышать, чтобы не обонять тошнотворный селедочный запах, кое-как насадил кусок на вилку, поскольку глядел мимо стола, чтобы меня не мутило от его вида и положил в рот… Рот обожгло отвратительной жидкостью, напоминающей уксус, в котором растворили половую тряпку. Я зажмурился и… попытался проглотить…. Но не тут-то было! Кусок пошел обратно в тарелку, увлекая за собой содержимое моего желудка. Надо же было родителям сначала накормить меня, а потом подсунуть этот «рвотный камень». Но они и поплатились за свою глупость. Стол был полностью загажен, а вместе с ним и сервант и край кровати[1]. Да и я от неожиданной блевотни находился в полуобморочном состоянии.

После этого фиаско мать уже не пыталась пробудить во мне интерес к селедке. С какой-то стороны ей это и трафило тем, что не любя селедку, не любил все рыбное. Я не ел, ни кету с осетриной, ни черную и красную икру. Что уменьшало ее расходы на посещения театров и опер, где в те голодные годы, подавали малюсенькие бутербродики с икрой за бешеные деньги. И люди, зная, что нигде, кроме как в театре, они этого не купят выстаивали громадные очереди в буфет. Иногда мне казалось, что многие ходят в театр только исключительно ради буфета. Поскольку зачастую спектакль начинался, а очередь продолжала стоять к прилавку.

Последующие мои встречи с рыбопродуктами были такими же неудачными.

Когда мне было четырнадцать лет, буквально за несколько месяцев перед операцией аппендицита, мать купила себе банку шпрот. Неожиданно для себя самого, я почувствовал, что их запах меня привлекает. Я подошел и вытащил, прямо за хвост, одного малька из банки. Дав стечься маслу, я отправил его в рот и испытал удовольствие. Я взял, теперь уже вилкой, и отправил в рот второго малька. Потом – третьего. Так и не заметив, как съел целую банку. Мамка была в восторге. Она рассиялась от того, что я наконец-то осознал вкус рыбы и начала строить планы относительно того, что мне надо попробовать еще и кильку... Но у моего желудка были иные планы. Он только и мечтал, как бы вернуть все съеденное обратно. Не прошло и получаса как меня стало рвать. Да так круто, что потом часа два я лежал в лежку.

Став взрослым я всегда сторонился рыбных блюд, будь то рыбный суп или котлеты, икра или вобла. Но однажды мои друзья по аспирантуре уговорили меня на вяленого леща с пивом. О, Боже! Зачем я поддался на их уговоры! Всю ночь меня рвало с часовыми интервалами. Утро я встретил бледным как смерть с синюшными мешками под глазами и такой слабостью, что еле-еле доходил до окна, чтобы посмотреть (как мне казалось тогда – в последний раз) на этот мир. В тот день произошло в моей жизни еще одно очень прискорбное событие, которое я описал в рассказе «Мама, ведь ты ударила саму себя»

Поэтому все воспоминания о рыбе вызывали у меня только отвращение.

Ирина знала, что я не люблю рыбы и никогда ее не ем, поэтому не предлагала. Но в тот день Галина Константиновна принесла трех наисвежайших карасиков, которых, как она сказала, купила идя домой у каких-то мальчишек, только что выловивших их из Хопра. Она решила приготовить традиционных карасей в сметане.

Ирина не настаивала чтобы я их ел, но, как только я почувствовал их запах, сразу понял, что это рыба совсем иного плана, чем я пробовал до сих пор. Это был – восторг! Это был – шедевр! Это было – объедение! То, что называется – пальчики оближешь!

Съев первые кусочки я рассыпался в похвалах, и Галине Константиновне, и мальчишкам за то, что они их выловили, и Хопру за то, что произвел такие экземпляры. Я думал, что разом сожру всех трех карасей сам, не поделившись ни с кем. Но не тут-то было!

Глотая очередной кусочек я почувствовал какую-то резкую боль и давление в горле. Я сглотнул, но боль только усилилась Мне хотелось кашлянуть, но не получалось. Я понял, что подавился рыбной костью. О какая костистая рыба – карась!

Дергаясь туда-сюда я ничем не мог помочь себе. Боль становилась не скажу, что нестерпимой, но очень и очень тягостной. Горло распирало, на желудке мутило, к тому же меня не покидало ощущение страха. Стало ясно, что надо идти к врачу. Иринка начала уже собираться, говоря, что слава богу здесь, в Турках, все это очень недалеко и врач щипцами за минуту вынет из меня эту дрянь. Она продолжала успокаивать меня, как вдруг мне пришло на память, что в таких случаях всегда пользуются хлебным мякишем. Я быстро наковырял его целую ладонь. Галина Константиновна подала мне чайник и я хлебанул прямо из носика, пытаясь проглотить весь тот размокший хлеб, который я набил рот.

Глоток-другой, что-то дернулось туда-сюда в горле и я, почувствовав острую боль, как будто бы меня изнутри полоснули ножом, ощутил, что размокший хлеб потоком ухнул в мое горло, как вода в отверстие унитаза, с каким-то чмокающим звуком.

Я сглотнул – кость исчезла! Слава Богу! Но боль осталась! Решив продезинфицировать горло и привести себя в равновесное состояние, я выпил маленькими глоточками целый стакан водки. Отчего опьянел, разомлел и успокоился. К ночи успокоилось и мое горло. Хотя, встреченный через несколько дней, врач сказал, что лучше было бы все-таки вытащить – как бы кость не впилась в кишечник и не привела бы к нагноению и операции. Я на минуту сильно струхнул, но в молодости существует так много радостей, что той же ночью я начисто забыл об этом предупреждении[2].

С той поры я даже не смотрю в сторону рыбы, наложив на нее строгое табу. «Пусть едят другие» – считаю я, перефразируя известную латинскую поговорку. Может во мне живет память дальних-дальних предков, один из которых был рыбой и я не в состоянии есть своих соплеменников.



[1] Еще один повод считать мою бабку еврейкой. У нас было принято обедать в комнате, в отличие от большинства русских семей, которые даже до сих пор едят на кухнях.

[2] Мне повезло. А одному моему приятелю – нет. У него рыбья кость «всплыла» в кишках через семь!!! лет и отправила его на операционный стол. Особо ничего страшного не было – но все равно – неприятно.

   

© Copyright: Владимир Юрков, 2013

Регистрационный номер №0121488

от 5 марта 2013

[Скрыть] Регистрационный номер 0121488 выдан для произведения:

Караси в сметане

Я с детства не был расположен к рыбе. Не знаю в чем дело, но мне, даже голодному, никогда не захотелось бы съесть рыбы.

Может дело в том, что мои мать и бабка признавали среди рыб только одну селедку, от одного запаха которой мне хотелось убежать и не возвращаться. Неоднократно мать пыталась, как она говорила – «научить», а по правде сказать – «заставить», есть селедку. Но стоило мне только увидеть эту вонючую склизкую рыбину, больше напоминавшую и цветом и видом громадного слизняка, как тошнота начинала подступать мне к горлу. А когда мать отрезала мне «маленький кусочек» размером со спичечный коробок, и клала мне на тарелку, я отворачивался, в страхе, что меня тотчас вырвет.

Поскольку уговоры и увещевания не помогли, то мать попыталась подманить меня к селедке разными вкусными приманками. Она, например, покупала вкусную булочку и обещала мне ее дать, только если я съем селедки. Уговор такой – кусочек селедки – одна булочка. Как же она удивлялась, зная мою неземную любовь к сладкому, когда я наотрез отказывался от селедки. Отвращение, вызываемое селедкой было намного больше удовольствия от булочек.

Впервой, мамка простила меня и отдала мне булочку беспрекословно. Но, когда я во второй раз отказался от селедки, она демонстративно съела булку сама, чтобы мне не повадно было. Даже при таком раскладе, я продолжал отказываться от селедки.

Тогда мать заменила булочку шоколадными конфетами, которые она мне покупала очень редко, поскольку они были дороги. Соблазн производимый ими был настолько велик, что я дрогнул и не устоял перед соблазном, согласившись съесть кусочек селедочки, как ласково называла ее мать.

Она с бабушкой вместе отрезали, по совести, совсем небольшой кусочек и положили мне на тарелку. А сами расположились по обе стороны от меня – наблюдать как я буду «это» есть.

Не знаю какого черта далась им эта селедка и почему они так хотели в меня ее засунуть. Наверное, все-таки из соображения экономии. Ведь селедка – рыба, а, как я где-то прочел на рекламном щите: «рыба была и будет дешевле мяса». К тому же, моя мать совершенно не умела готовить. У нее то подгорало, то выкипало, то протухало, то прогоркало. А коли не то и не другое, то приготовленное либо было дубовым, как монумент, либо раскисшим как сметана. И в том и в другом случае пахло она совсем не привлекательно. Сколько лет она промытарилась у плиты, но так и не смогла освоить эту, хоть и не простую, но и не такую уж сложную, премудрость, с которой удачно справляется большинство женщин и множество мужчин. А с селедкой все просто – вынул из банки – и ешь. Даже греть не надо. Ну и еще, селёдка – самая, что ни на есть, еврейская еда, всегда кошерная и всегда дешёвая – а я подразумеваю, что у моей бабки были еврейские корни. Мои, почти былинные щуры (или пра-пра-деды по-современному) братья Абрамка и Давыдка, от которых пошли ветви Абрамкиных и Давыдкиных, что-то не кажутся мне особливо русскими. Имена у них, конечно, крещеные, данные по святцам, но был бы один Степан, другой – Абрам – еще куда ни шло, а тут – оба с такими характерными еврейскими именами.

В общем, я, скрепя сердце, пытаясь не дышать, чтобы не обонять тошнотворный селедочный запах, кое-как насадил кусок на вилку, поскольку глядел мимо стола, чтобы меня не мутило от его вида и положил в рот… Рот обожгло отвратительной жидкостью, напоминающей уксус, в котором растворили половую тряпку. Я зажмурился и… попытался проглотить…. Но не тут-то было! Кусок пошел обратно в тарелку, увлекая за собой содержимое моего желудка. Надо же было родителям сначала накормить меня, а потом подсунуть этот «рвотный камень». Но они и поплатились за свою глупость. Стол был полностью загажен, а вместе с ним и сервант и край кровати[1]. Да и я от неожиданной блевотни находился в полуобморочном состоянии.

После этого фиаско мать уже не пыталась пробудить во мне интерес к селедке. С какой-то стороны ей это и трафило тем, что не любя селедку, не любил все рыбное. Я не ел, ни кету с осетриной, ни черную и красную икру. Что уменьшало ее расходы на посещения театров и опер, где в те голодные годы, подавали малюсенькие бутербродики с икрой за бешеные деньги. И люди, зная, что нигде, кроме как в театре, они этого не купят выстаивали громадные очереди в буфет. Иногда мне казалось, что многие ходят в театр только исключительно ради буфета. Поскольку зачастую спектакль начинался, а очередь продолжала стоять к прилавку.

Последующие мои встречи с рыбопродуктами были такими же неудачными.

Когда мне было четырнадцать лет, буквально за несколько месяцев перед операцией аппендицита, мать купила себе банку шпрот. Неожиданно для себя самого, я почувствовал, что их запах меня привлекает. Я подошел и вытащил, прямо за хвост, одного малька из банки. Дав стечься маслу, я отправил его в рот и испытал удовольствие. Я взял, теперь уже вилкой, и отправил в рот второго малька. Потом – третьего. Так и не заметив, как съел целую банку. Мамка была в восторге. Она рассиялась от того, что я наконец-то осознал вкус рыбы и начала строить планы относительно того, что мне надо попробовать еще и кильку... Но у моего желудка были иные планы. Он только и мечтал, как бы вернуть все съеденное обратно. Не прошло и получаса как меня стало рвать. Да так круто, что потом часа два я лежал в лежку.

Став взрослым я всегда сторонился рыбных блюд, будь то рыбный суп или котлеты, икра или вобла. Но однажды мои друзья по аспирантуре уговорили меня на вяленого леща с пивом. О, Боже! Зачем я поддался на их уговоры! Всю ночь меня рвало с часовыми интервалами. Утро я встретил бледным как смерть с синюшными мешками под глазами и такой слабостью, что еле-еле доходил до окна, чтобы посмотреть (как мне казалось тогда – в последний раз) на этот мир. В тот день произошло в моей жизни еще одно очень прискорбное событие, которое я описал в рассказе «Мама, ведь ты ударила саму себя»

Поэтому все воспоминания о рыбе вызывали у меня только отвращение.

Ирина знала, что я не люблю рыбы и никогда ее не ем, поэтому не предлагала. Но в тот день Галина Константиновна принесла трех наисвежайших карасиков, которых, как она сказала, купила идя домой у каких-то мальчишек, только что выловивших их из Хопра. Она решила приготовить традиционных карасей в сметане.

Ирина не настаивала чтобы я их ел, но, как только я почувствовал их запах, сразу понял, что это рыба совсем иного плана, чем я пробовал до сих пор. Это был – восторг! Это был – шедевр! Это было – объедение! То, что называется – пальчики оближешь!

Съев первые кусочки я рассыпался в похвалах, и Галине Константиновне, и мальчишкам за то, что они их выловили, и Хопру за то, что произвел такие экземпляры. Я думал, что разом сожру всех трех карасей сам, не поделившись ни с кем. Но не тут-то было!

Глотая очередной кусочек я почувствовал какую-то резкую боль и давление в горле. Я сглотнул, но боль только усилилась Мне хотелось кашлянуть, но не получалось. Я понял, что подавился рыбной костью. О какая костистая рыба – карась!

Дергаясь туда-сюда я ничем не мог помочь себе. Боль становилась не скажу, что нестерпимой, но очень и очень тягостной. Горло распирало, на желудке мутило, к тому же меня не покидало ощущение страха. Стало ясно, что надо идти к врачу. Иринка начала уже собираться, говоря, что слава богу здесь, в Турках, все это очень недалеко и врач щипцами за минуту вынет из меня эту дрянь. Она продолжала успокаивать меня, как вдруг мне пришло на память, что в таких случаях всегда пользуются хлебным мякишем. Я быстро наковырял его целую ладонь. Галина Константиновна подала мне чайник и я хлебанул прямо из носика, пытаясь проглотить весь тот размокший хлеб, который я набил рот.

Глоток-другой, что-то дернулось туда-сюда в горле и я, почувствовав острую боль, как будто бы меня изнутри полоснули ножом, ощутил, что размокший хлеб потоком ухнул в мое горло, как вода в отверстие унитаза, с каким-то чмокающим звуком.

Я сглотнул – кость исчезла! Слава Богу! Но боль осталась! Решив продезинфицировать горло и привести себя в равновесное состояние, я выпил маленькими глоточками целый стакан водки. Отчего опьянел, разомлел и успокоился. К ночи успокоилось и мое горло. Хотя, встреченный через несколько дней, врач сказал, что лучше было бы все-таки вытащить – как бы кость не впилась в кишечник и не привела бы к нагноению и операции. Я на минуту сильно струхнул, но в молодости существует так много радостей, что той же ночью я начисто забыл об этом предупреждении[2].

С той поры я даже не смотрю в сторону рыбы, наложив на нее строгое табу. «Пусть едят другие» – считаю я, перефразируя известную латинскую поговорку. Может во мне живет память дальних-дальних предков, один из которых был рыбой и я не в состоянии есть своих соплеменников.



[1] Еще один повод считать мою бабку еврейкой. У нас было принято обедать в комнате, в отличие от большинства русских семей, которые даже до сих пор едят на кухнях.

[2] Мне повезло. А одному моему приятелю – нет. У него рыбья кость «всплыла» в кишках через семь!!! лет и отправила его на операционный стол. Особо ничего страшного не было – но все равно – неприятно.

   

Рейтинг: 0 297 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

 

 

Популярная проза за месяц
136
95
89
82
​Я И ТЫ 7 декабря 2017 (Эльвира Ищенко)
80
78
76
74
68
68
64
64
63
63
62
Перчатка 19 ноября 2017 (Виктор Лидин)
59
58
58
Сказка 11 декабря 2017 (Нина Колганова)
55
55
55
53
52
52
49
Еще не ночь... 4 декабря 2017 (Виктор Лидин)
49
47
44
43
Синички 20 ноября 2017 (Тая Кузмина)
40