Калики

4 июня 2013 - Дмитрий Кисмет

 

Так ласково называла нас буфетчица с первого этажа корпуса, где мы втроём лежали. Трёх совершенно разных и чужих человек больница свела и склеила намертво. Познакомились добровольно-принудительно, в реанимации.
Первые сутки очнулся голый, весь в трубках, в компрессионных чулках, с отвратительно мерзкими красными оборками, в бандаже. Страшно хотелось пить, за стакан воды убил бы. Получил пососать марлечку, смоченную водой, и сестринский наказ потерпеть и накрыться простынкой, если пришёл в себя. А там было очень жарко, и я всё с себя непроизвольно сбрасывал. Укол куда-то в капельницу и отлёт в жаркое и кошмарное небытие, душное и потное. В следующий раз открыв глаза, увидел своего доктора. Он смотрел в монитор и ругался. Махнул мне рукой: лежи, мол, давление у тебя зашкаливает, так что пока тут побудешь. "Вот монитор, смотри, - ткнул он пальцем. - 195 на 115, пульс 120". И всё, кончен разговор. Исчез, чёртов Хоттабыч. А я, словно лунатик, смотрел и смотрел бессмысленно в монитор, где извивалась и корчилась зелёная змея и бесились какие-то цифры. И того, что произошло дальше, я не забуду никогда.
Раздался истерический крик. "Что ты уставился на меня, чёртов извращенец! В монитор он, гад, смотрит!" - орала тётка. Я оглянулся: нас трое, я - слева, в середине - мужичок, справа лежит женщина и орёт, а я никак не пойму, на кого это она так.
Мужичок икнул и сел. Прибежала сестра, потому что у него чего-то отвалилось, и сразу заорал прибор какой-то. Всем дали втык, укололи. Опять тишина и беспамятство.
Вторые и третьи сутки я помню плохо. Но когда приходил в себя, то старался сесть, извернуться и посмотреть в монитор, а на горластую тётку не смотрел. В палату меня перевели на четвёртые сутки, и я про неё совсем забыл.
Всё навалилось разом: то капельницы, то кардиограммы, эхокардиографию сменял забор крови из вены или пальца, потом томограф и УЗИ… Меня шатало в разные стороны от усталости. Я очень сильно похудел, оброс, выглядел диковато, но был крайне доволен тем, что операция состоялась, ведь мне было в ней отказано всюду, куда я раньше обращался. Надпочечник с опухолью удалили, и я был в прекрасном настроении и полон надежд.
Хотелось наружу: при больнице был хороший парк с лавочками, фонтан и красивая аллея. И я очень хотел настоящего, крепкого кофе и сигаретку. Так что оделся и потихоньку двинул на улицу.
В буфете сварили двойной кофе, я расплатился и поковылял со стаканчиком на воздух – ещё из окна палаты присмотрел сказочное местечко, метрах в двухстах от входа в больничный корпус. Дошёл небыстро, хотя и взмок, сел, довольный, на лавочку, вытянул ноги.
Меньше всего на свете мне сейчас хотелось кого-либо видеть. Пусть будут только лавочка, солнышко и воздух, полный запахов, листвы и весны, талой воды и перемен, на которые я очень надеялся. И тут, как чёрт из табакерки, выпрыгнула эта самая тётка из реанимации, худая, почти подросток, коротко стриженые волосы, почти ёжик, кроссовки, серые мешковатые штаны, голова торчит из халата… Ну, вылитый ку-клукс-клан.
- Привет, извращенец, - улыбаясь, сказала она.
Я посмотрел на неё - хорошее открытое лицо, бес в глазах - и тоже улыбнулся.
- Как вас зовут? - спросил я. Оказалось - Маша.
- Маша, если я угадаю, что ты хочешь сказать, ты уйдёшь, а я посижу спокойно, а то первый раз на улице после реанимации, где мы вместе с тобой лежали.
- Договорились, - ответила она подняв бровь.
- Если я скажу, что не смотрел на тебя, вернее, на твоё отражение в мониторе, то я сухарь и хам, не обративший внимания на красивую женщину. Если смотрел и плотоядно в реанимации тебя разглядывал, то я извращенец.
Она хорошо смеялась, от души. Потом повернулась и ушла. А я вдруг подумал, что даже не сказал, как зовут меня.
Вот так мы и познакомились. В больнице, если долго лежишь, нельзя оставаться без дела: если нет процедур, всё равно нужно себя занимать. Чем угодно. Я долго лежал и читать уже не мог - болели глаза, и поэтому, как только у меня появлялась минутка, шёл на улицу.
Наматывал круги по парку и слушал аудиокниги, забывался, да и на улице прохладно, а мне из за высокого давления всегда было жарко. Она придумала отличную вещь: звонишь и через три гудка сбрасываешь звонок, а если хочешь и можешь ответить, то тот, кому звонили, перезванивает и мы идём гулять. И у неё и меня были разные процедуры, и ответить можно было не всегда, так что не оставалось неловкости, что не ответил на звонок, да и просто тебе может быть плохо и ты не хочешь гулять. Так мы потихоньку начали гулять с Машей по больничному парку.
Ходили, спорили и смеялись - встретились два страшенных спорщика. Доктор мне однажды сказал, что они смотрели из ординаторской, думали, мы подерёмся. И однажды стали мы с Машей замечать, что за нами ходит мужичок - да-да, тот самый, что лежал с нами в реанимации.
- Почему он не подходит? – спросила Маша.
- Так тебя боится и правильно делает, - ответил я. - Запишешь его в извращенцы, а он добропорядочный гражданин, без вредных привычек.
Подловили мы его на следующий день, и Павел Аркадьевич – так его звали - здорово вписался в компанию. Думаю, что прогуливающиеся мы представляли собой довольно комичное зрелище. Я, которому всегда жарко, - в лёгких штанах и тапках, тонком халате, отовсюду трубки, да ещё катетер на шее. Маше стали делать химиотерапию, сердце было плохое, лицо серое, лысая голова и всегдашний неукротимый бес в глазах, она бодрилась, но ноги еле таскала. Пал Аркадич - мерзляк, отовсюду торчат трубки, а сам в меховых ботинках, шапке и пуховике, в руках носовой платок и капелька на носу. И все машут руками, спорят, перебивают друг друга и медленно по-черепашьи накручивают по парку круг за кругом. Машка была редким выдумщиком, с её подачи мы каждую субботу сбегали из больницы - то попить кофе в какое-то особенное место, то проехаться по Москве, просто так поглазеть, останавливаясь, где захочется.
Я заказал такси прямо к больнице. Это московская больница, хотя находится под Красногорском. Дошли, сели в машину, водитель, конечно, на нас уставился, что совершенно было немудрено. Машка тут же зашипела, она вообще-то не ругалась, но было одно выражение на все случаи жизни. Врачица не сказала что-то Машке нужное, вот «сука в ботах», наступила неловко в лужу, «сука в ботах», такой более крепкий аналог «чёрт побери»
- Вы, сударь, лысую женщину никогда не видели, что ли? - спросила она водителя.
- Нет, смущённо мотал головой несчастный человек, и уже в следующую секунду в машине стоял гомерический хохот.
Водителя звали Виктор. Когда он привёз нас обратно из кофейни, где мы чудно провели время, мы взяли его телефон и обращались к нему всякий раз, когда собирались на вылазку. Он оказался с юмором и мы сдружились.
Историй много, мы всё время находили какое-то новое занятие. То начинали обучать Машу шахматам, то Пал Аркадич учился играть в покер, и сейчас, вспоминая, я думаю, что компанию нашу и жизнь в больнице можно считать счастливым временем. Я по крайней мере часто забывал, что лежу в чёрт его знает какой по счёту больнице.
Я уехал из «парка», так мы называли больницу № 62, на две недели, мне надо было лечь в другую больницу. Пробыл там всего два дня, а утром мне позвонил Пал Аркадич и сообщил, что Маша умерла. Утром договорились идти гулять, она легла спать и не проснулась, лопнуло сердце во сне.
Когда мы втроём лежали в больнице, как раз был апрель. И хоть местами рано утром по старой листве виднелась ещё изморось, зимняя плесень, но уже всё, зима ворчит и бессильно отползает. Весна - сильное время года, земля уже проснулась, такой мощный, беззвучный рёв. Ещё немного - и силу эту уже не остановить.
Выстрелит штыками молодая трава, повсюду будут разрывы одуванчиков, и вот
наконец взорвутся разом почки на деревьях, и главным цветом станет зелёный, цвет жизни.
Наша Маша была такой же силой, без удержу и пределов, вокруг неё всё оживало и улыбалось всегда, она так и останется в памяти дежурной по жизни.
И никакой грусти у меня нет, стоит вспомнить Машу. Люди, живущие на небесах, там, куда ушла наша Маша, вам очень повезло!

P. S. Да, вот ещё, Машуня, пока не забыл, две новости, хорошая и плохая. Мы с Пал Аркадичем встретимся в «парке» в июне. У него была операция, и всё вроде гладко прошло, теперь предстоит химиотерапия. Он мужик крепкий, осилит. Теперь плохая новость: в покер он так и не научился играть, говорит, что, дескать, честные люди блефовать не умеют, но мы это конечно поправим. Со мной всё нормально, то есть никак, но дорогу осилит идущий и надежда есть. Вот и всё.


Д. Н. Ушаков. Толковый словарь русского языка
КАЛИКА калики, м. (от талин. caliga - сапог). 1. Паломник, странник (истор.). 2. Нищий, б. ч. слепой, собирающий милостыню пением духовных стихов (нар.-поэт., этногр.), употр. преимущ. в выражении: калики перехожие.

 

© Copyright: Дмитрий Кисмет, 2013

Регистрационный номер №0140358

от 4 июня 2013

[Скрыть] Регистрационный номер 0140358 выдан для произведения:

 

Так ласково называла нас буфетчица с первого этажа корпуса, где мы втроём лежали. Трёх совершенно разных и чужих человек больница свела и склеила намертво. Познакомились добровольно-принудительно, в реанимации.
Первые сутки очнулся голый, весь в трубках, в компрессионных чулках, с отвратительно мерзкими красными оборками, в бандаже. Страшно хотелось пить, за стакан воды убил бы. Получил пососать марлечку, смоченную водой, и сестринский наказ потерпеть и накрыться простынкой, если пришёл в себя. А там было очень жарко, и я всё с себя непроизвольно сбрасывал. Укол куда-то в капельницу и отлёт в жаркое и кошмарное небытие, душное и потное. В следующий раз открыв глаза, увидел своего доктора. Он смотрел в монитор и ругался. Махнул мне рукой: лежи, мол, давление у тебя зашкаливает, так что пока тут побудешь. "Вот монитор, смотри, - ткнул он пальцем. - 195 на 115, пульс 120". И всё, кончен разговор. Исчез, чёртов Хоттабыч. А я, словно лунатик, смотрел и смотрел бессмысленно в монитор, где извивалась и корчилась зелёная змея и бесились какие-то цифры. И того, что произошло дальше, я не забуду никогда.
Раздался истерический крик. "Что ты уставился на меня, чёртов извращенец! В монитор он, гад, смотрит!" - орала тётка. Я оглянулся: нас трое, я - слева, в середине - мужичок, справа лежит женщина и орёт, а я никак не пойму, на кого это она так.
Мужичок икнул и сел. Прибежала сестра, потому что у него чего-то отвалилось, и сразу заорал прибор какой-то. Всем дали втык, укололи. Опять тишина и беспамятство.
Вторые и третьи сутки я помню плохо. Но когда приходил в себя, то старался сесть, извернуться и посмотреть в монитор, а на горластую тётку не смотрел. В палату меня перевели на четвёртые сутки, и я про неё совсем забыл.
Всё навалилось разом: то капельницы, то кардиограммы, эхокардиографию сменял забор крови из вены или пальца, потом томограф и УЗИ… Меня шатало в разные стороны от усталости. Я очень сильно похудел, оброс, выглядел диковато, но был крайне доволен тем, что операция состоялась, ведь мне было в ней отказано всюду, куда я раньше обращался. Надпочечник с опухолью удалили, и я был в прекрасном настроении и полон надежд.
Хотелось наружу: при больнице был хороший парк с лавочками, фонтан и красивая аллея. И я очень хотел настоящего, крепкого кофе и сигаретку. Так что оделся и потихоньку двинул на улицу.
В буфете сварили двойной кофе, я расплатился и поковылял со стаканчиком на воздух – ещё из окна палаты присмотрел сказочное местечко, метрах в двухстах от входа в больничный корпус. Дошёл небыстро, хотя и взмок, сел, довольный, на лавочку, вытянул ноги.
Меньше всего на свете мне сейчас хотелось кого-либо видеть. Пусть будут только лавочка, солнышко и воздух, полный запахов, листвы и весны, талой воды и перемен, на которые я очень надеялся. И тут, как чёрт из табакерки, выпрыгнула эта самая тётка из реанимации, худая, почти подросток, коротко стриженые волосы, почти ёжик, кроссовки, серые мешковатые штаны, голова торчит из халата… Ну, вылитый ку-клукс-клан.
- Привет, извращенец, - улыбаясь, сказала она.
Я посмотрел на неё - хорошее открытое лицо, бес в глазах - и тоже улыбнулся.
- Как вас зовут? - спросил я. Оказалось - Маша.
- Маша, если я угадаю, что ты хочешь сказать, ты уйдёшь, а я посижу спокойно, а то первый раз на улице после реанимации, где мы вместе с тобой лежали.
- Договорились, - ответила она подняв бровь.
- Если я скажу, что не смотрел на тебя, вернее, на твоё отражение в мониторе, то я сухарь и хам, не обративший внимания на красивую женщину. Если смотрел и плотоядно в реанимации тебя разглядывал, то я извращенец.
Она хорошо смеялась, от души. Потом повернулась и ушла. А я вдруг подумал, что даже не сказал, как зовут меня.
Вот так мы и познакомились. В больнице, если долго лежишь, нельзя оставаться без дела: если нет процедур, всё равно нужно себя занимать. Чем угодно. Я долго лежал и читать уже не мог - болели глаза, и поэтому, как только у меня появлялась минутка, шёл на улицу.
Наматывал круги по парку и слушал аудиокниги, забывался, да и на улице прохладно, а мне из за высокого давления всегда было жарко. Она придумала отличную вещь: звонишь и через три гудка сбрасываешь звонок, а если хочешь и можешь ответить, то тот, кому звонили, перезванивает и мы идём гулять. И у неё и меня были разные процедуры, и ответить можно было не всегда, так что не оставалось неловкости, что не ответил на звонок, да и просто тебе может быть плохо и ты не хочешь гулять. Так мы потихоньку начали гулять с Машей по больничному парку.
Ходили, спорили и смеялись - встретились два страшенных спорщика. Доктор мне однажды сказал, что они смотрели из ординаторской, думали, мы подерёмся. И однажды стали мы с Машей замечать, что за нами ходит мужичок - да-да, тот самый, что лежал с нами в реанимации.
- Почему он не подходит? – спросила Маша.
- Так тебя боится и правильно делает, - ответил я. - Запишешь его в извращенцы, а он добропорядочный гражданин, без вредных привычек.
Подловили мы его на следующий день, и Павел Аркадьевич – так его звали - здорово вписался в компанию. Думаю, что прогуливающиеся мы представляли собой довольно комичное зрелище. Я, которому всегда жарко, - в лёгких штанах и тапках, тонком халате, отовсюду трубки, да ещё катетер на шее. Маше стали делать химиотерапию, сердце было плохое, лицо серое, лысая голова и всегдашний неукротимый бес в глазах, она бодрилась, но ноги еле таскала. Пал Аркадич - мерзляк, отовсюду торчат трубки, а сам в меховых ботинках, шапке и пуховике, в руках носовой платок и капелька на носу. И все машут руками, спорят, перебивают друг друга и медленно по-черепашьи накручивают по парку круг за кругом. Машка была редким выдумщиком, с её подачи мы каждую субботу сбегали из больницы - то попить кофе в какое-то особенное место, то проехаться по Москве, просто так поглазеть, останавливаясь, где захочется.
Я заказал такси прямо к больнице. Это московская больница, хотя находится под Красногорском. Дошли, сели в машину, водитель, конечно, на нас уставился, что совершенно было немудрено. Машка тут же зашипела, она вообще-то не ругалась, но было одно выражение на все случаи жизни. Врачица не сказала что-то Машке нужное, вот «сука в ботах», наступила неловко в лужу, «сука в ботах», такой более крепкий аналог «чёрт побери»
- Вы, сударь, лысую женщину никогда не видели, что ли? - спросила она водителя.
- Нет, смущённо мотал головой несчастный человек, и уже в следующую секунду в машине стоял гомерический хохот.
Водителя звали Виктор. Когда он привёз нас обратно из кофейни, где мы чудно провели время, мы взяли его телефон и обращались к нему всякий раз, когда собирались на вылазку. Он оказался с юмором и мы сдружились.
Историй много, мы всё время находили какое-то новое занятие. То начинали обучать Машу шахматам, то Пал Аркадич учился играть в покер, и сейчас, вспоминая, я думаю, что компанию нашу и жизнь в больнице можно считать счастливым временем. Я по крайней мере часто забывал, что лежу в чёрт его знает какой по счёту больнице.
Я уехал из «парка», так мы называли больницу № 62, на две недели, мне надо было лечь в другую больницу. Пробыл там всего два дня, а утром мне позвонил Пал Аркадич и сообщил, что Маша умерла. Утром договорились идти гулять, она легла спать и не проснулась, лопнуло сердце во сне.
Когда мы втроём лежали в больнице, как раз был апрель. И хоть местами рано утром по старой листве виднелась ещё изморось, зимняя плесень, но уже всё, зима ворчит и бессильно отползает. Весна - сильное время года, земля уже проснулась, такой мощный, беззвучный рёв. Ещё немного - и силу эту уже не остановить.
Выстрелит штыками молодая трава, повсюду будут разрывы одуванчиков, и вот
наконец взорвутся разом почки на деревьях, и главным цветом станет зелёный, цвет жизни.
Наша Маша была такой же силой, без удержу и пределов, вокруг неё всё оживало и улыбалось всегда, она так и останется в памяти дежурной по жизни.
И никакой грусти у меня нет, стоит вспомнить Машу. Люди, живущие на небесах, там, куда ушла наша Маша, вам очень повезло!

P. S. Да, вот ещё, Машуня, пока не забыл, две новости, хорошая и плохая. Мы с Пал Аркадичем встретимся в «парке» в июне. У него была операция, и всё вроде гладко прошло, теперь предстоит химиотерапия. Он мужик крепкий, осилит. Теперь плохая новость: в покер он так и не научился играть, говорит, что, дескать, честные люди блефовать не умеют, но мы это конечно поправим. Со мной всё нормально, то есть никак, но дорогу осилит идущий и надежда есть. Вот и всё.


Д. Н. Ушаков. Толковый словарь русского языка
КАЛИКА калики, м. (от талин. caliga - сапог). 1. Паломник, странник (истор.). 2. Нищий, б. ч. слепой, собирающий милостыню пением духовных стихов (нар.-поэт., этногр.), употр. преимущ. в выражении: калики перехожие.

 

Рейтинг: +1 225 просмотров
Комментарии (1)
Лидия Копасова # 15 ноября 2016 в 01:13 0
osenpar2 t13502 tort3

 

Популярная проза за месяц
158
В плену у моря... 28 августа 2017 (Анна Гирик)
137
129
109
107
Синее море 25 августа 2017 (Тая Кузмина)
104
Ловец жемчуга 28 августа 2017 (Тая Кузмина)
104
104
99
98
92
89
88
86
86
85
81
78
78
76
75
75
Только Ты! 17 сентября 2017 (Анна Гирик)
73
ПРИНЦ 29 августа 2017 (Елена Бурханова)
72
71
71
Песочный замок 6 сентября 2017 (Аида Бекеш)
65
65
64
63