ГлавнаяПрозаМалые формыРассказы → История одного Петрова

История одного Петрова

14 февраля 2014 - Константин Журавков

Я его по-человечески не выносил. Мне он был противен всем своим фальшивым видом, которым он старался держаться с девяти утра до шести вечера. Звали этого фальшивого человека – Алексей Венедиктович Петров. И фамилия, скажу вам, тоже будто отдавала фальшивостью и безликостью.

Но Алексей Венедиктович не был безликим. Наоборот - яркий, жизнерадостный, смехопрыскающий и громкосмеющийся моложавый мужчина сорока лет. Работал он со мной в одном министерстве, в одном департаменте, управлении, отделе, секторе, кабинете. Только за разными столами мы с ним сидели. Он сидел напротив меня и ослеплял своей блестящей залысиной мой монитор компьютера. Его голова обильно была умащена каким-то маслом, и от него постоянно пахло гвоздикой. Чем он намазывался – непонятно, но аромат стоматологического кабинета застревал в моем носу даже в выходные дни. В командировках мне казалось, что мои приказы и уведомления пропитаны этим гвоздично-зубным маслом. От этого часто мне казалось, что Петров сидит где-то рядом. Его запах преследовал меня повсюду. Мне казалось, что Петровым пахнет моя жена и мои дети.

Работник он был прилежный, выслуживающийся. Знал два языка. Этим Петров кичился и постоянно вставлял англо-немецкие словечки в витиеватые обороты своей речи. Входя, он часто произносил две фразы, чередующиеся по четным и нечетным дням недели: в  понедельник он говорил: «хай, мои задушевные братья…», во вторник – «хало, орлы…», в среду – снова «хай…» и так далее.

Был Петров холост и как всякий, уважающий себя холостяк, менял каждый день сорочку и носил красивые, кажется, даже швейцарские, наручные часы. Своего холостого состояния Петров, похоже, не стеснялся, а всячески выставлял как единственно достойное для мужчины качество. «Вы женатые орлы без вольготной высоты» - говорил всякий раз Петров, участвуя краем уха в наших беседах о женах и детях. 

Не знаю, грешил ли он написанием «дон-жуанского списка», но женщин, судя по его бесконечным телефонным разговорам с Виками, Юлями, Ленами, Машами, у Петрова было много. Мы, семейные папаши, слушая весь этот петровский «кобелиный выверт», говорили, что «главное не количество, а качество». Говорили и успокаивались. Он хитро улыбался и рассказывал очередные байки про невинных и виноватых девиц.

- Я вас, други мои, уверяю, - говорил Петров, театрально поднимая вверх указательный палец, - женщин красивых много. Одиноких и красивых много. Единственный минус – это их дети, оставшиеся без отцовского воспитания. Ну вы понимаете, разведенные значит. Вдов я не особо…Так вот эти разведенные, скажу вам, отличные психологи, они так дрожат и трясутся перед любым мужчиной, явившимся на их пути…Главное, чтобы не ушел…Понимают, или стараются понять. Комфортно с ними. Они уже многое прошли, испытали, так сказать, брачное счастье…Хотят повторить и, желательно, без ошибок. С такими я царь и Бог. – Петров самодовольно улыбался и, обращаясь ко мне, не забывал поглядывать на себя в зеркало, висящее напротив.

Иногда он в рассуждениях доходил до полнейшей мерзости и пошлости. Говорил, что по стилю одежды и манерам вести себя публично может определить – любит женщина секс или нет – и все в таком духе.

Слушали мы его, улыбаясь и ничуть не споря, понимали, что в большой степени Петров говорит правду, поскольку действительно опытен. Его опыт пищал в беспрестанных телефонных звонках, эсэмэсках, аськах, в его многочисленных «олечках, танечках, солнышках, котят и поросеночках». Опыт проявлялся в его покрасневших и опухших от хронического недосыпа глазах, в которых эротичной картиной застыли обнаженные тела невидимых партнерш, бокалы вина и горящие свечи в расправленных пуховых кроватях.

«На свете есть лишь одна женщина, предназначенная тебе судьбой, и если ты не встретишь ее, ты спасен» - часто повторял Петров, смакуя каждое слово. Наверное это было его любимым выражением и где он его взял – неизвестно – кажется, из какого-то фильма.

«Умно» - думал я и немного завидовал этому неприятному типу – «Холостяк…Бравый гусар этот Петров! Ох, бравый черт!»

Выглядел он так: огромная, непропорциональная хилому телу, голова, пивной мешок вместо живота, маленькие черные глаза и неестественная белесая волосатость на  местах, не захваченных лысиной. Не красавец конечно, но кто знает – каким чарами брал Петров женские сердца? Подозреваю, что Алексей Венедиктович владея языками, охотно находил пути-дорожки к сердцу через женское слуховое отверстие. Потому он был большой любитель телефонных диалогов.

«Да моё солнышко» - начинался всякий разговор, непременно заканчиваясь - «жду ответа, как соловей лета», либо «жди меня и я ворвусь, на кусочки разорвусь…». По телефонным разговорам Петров был превеликий мастер!

А как он пил коньяк?! Каждый обеденный перерыв он, высовывая кончик языка, открывал нижний ящик стола, непременно запертый на ключ, доставал свой красный чемоданчик и протяжно растягивал: «Ну-ууу, воооть…» Это означало одно: я доволен, обед, не мешайте. Вкусно проглатывая два по пятьдесят и занюхивая всегда имеющимся лимоном, Петров для устранения всяческого запаха капал в рот пару капель гвоздичного масла, растягивался в кресле, вытягивал ноги и включал «Уoutube». Щелкал языком и присвистывал. Каждый обед он смотрел «ютьюбных» обнаженных девиц исключительно азиатского происхождения. В них он видел неразрешимую загадку и говорил, что очень понимает Джона Леннона, влюбившегося в Йоко Оно. И так каждый обед. И каждый день.

Не выносил я его. Мне он казался порочным и глупым.

Каждый раз, общаясь по служебному телефону с подчиненными и равными ему людьми, Петров часто пытался выявить полезные свойства и выгоду того, с кем он общался, чтобы, в будущем, напомнив о себе, попросить о чем-либо. «Как показывает практика, Андрей Митрич, земля-то у нас круглая…» И Андрею Дмитриевичу все было понятно. Но вот на любые просьбы друзей и знакомых о содействии и помощи Алексей Венедиктович отвечал неизменное: «Дорогой мой человек, мы живем в чудесной стране…» - и начинал говорить об инертности чиновника в этой самой стране, о его тугодумии и лености, намекая на невозможность оказания содействия в чем-либо. Говорил, смеялся, снова говорил, щелкал языком и пальцами. И когда он только успевал готовить на подпись приказы о проведении, служебные задания и приказы о командировании?

Приходя домой, я еще долго слушал в ушах звонкий смех и бодрый голос Петрова.

Но однажды зимним утром Алексей Венедиктович не явился на работу. Командировки никакой у него не было. Кабинет затих, осиротело глядя на меня пустым петровским креслом. Сперва мне было хорошо и спокойно, но любопытство одолевало, и я стал спрашивать у тех, с кем он чаще всего общался – куда же подевался Алексей Венедиктович? Никто не знал. Прошел день-другой. Кадровики начали звонить Петрову, выяснять, искать. Будто сквозь землю провалился. Иногда, от нечего делать, я разглядывал на столе Петрова бумаги  в надежде что-нибудь там отыскать, вроде какой-нибудь записульки или телефончика, чтобы ухватиться за разгадку его местонахождения. Ничего такого! Стол был завален подписанными и неподписанными приказами, непонятными черновиками с нарисованными голыми женщинами. И больше ничего!

Петров пропал. Кто-то говорил, что он жив-здоров, пьянствует, живет в деревне, кто-то даже утверждал, что видел Петрова утром у помоек и так далее. Верить всему этому нельзя было. Мы, коллеги, верили лишь в то, что Петров работать с нами больше не будет. За трудовой книжкой он так и не пришел, на своем рабочем месте не прибрался, вещи не забрал. Петровские следы были повсюду – в шкафу, на подоконнике, на его столе, на рабочем столе компьютера в виде откровенной позы какой-то японки или китаянки. Вещи Петрова выглядели сиротливо и как бы спрашивали меня: «Ну что там? Где же он? Мы устали и нам грустно!».

Через пару недель нашлась замена в виде неприятной пожилой дамы с желтой кожей  - и вещи-сироты Петрова безвозвратно пропали.

Все то время пока пропадал мой коллега, я думал о нем, видел во сне, разговаривал с ним, - как если бы он умер и являлся ко мне, - предполагал, что могло с ним случиться. Часто включал воображение (в таких случаях, когда я чего-то не знаю, я начинаю фантазировать и сочинять истории), представлял, что Петров, быть может, завербовался в иностранную разведку (все-таки, два языка знал!)  и теперь довольный и богатый потягивает виски где-нибудь в Майами и похихикивает над нашей чиновничьей, российской обрыдлостью.  Так продолжалось месяца два. Пока…

Дело было под Новый год, я со школьными друзьями сидел в азербайджанском ресторане «Дружба» и пил русскую водку. Болтали, смеялись, вспоминали минувшее школьное, доброе, вечное…Напротив меня сидела компания пьяных девушек, вели они себя развязно, все время над кем-то подтрунивали и смеялись. Слышно было, что смеялись девушки зло и похабно. Иногда ряд пьяных девушек редел – девушки часто бегали в туалет!- и взору открывался маленький, неприятный с виду человек с окладистой бородой – лопатой и лысым черепом. Узнал я его не сразу и поэтому, когда он мне попадался на глаза,  я смотрел на него, даже с некоторым нескрываемым отвращением, и мне тоже хотелось смеяться над ним и показывать на него пальцем, как я это делал в далеком детстве, видя всяких сирых и убогих. Я просто улыбался и говорил на ухо соседу о неприятной наружности «бородача», похожего на гнома из «Хоббита». «Гном» прятал глаза и делал вид, что разглядывает свои колени. Я смотрел на него и гадал – где же я видел этого «бородача»? Ну, точно не в кино!».

 Пьяный окрик одной из девиц, вышедшей из туалета: «Венедиктыч, еще пива!» - ответил на мой вопрос. Это был Алексей Венедиктович Петров!

Изрядно набравшись пива, осмелев, я подошел к Петрову:

-Привет, Венедиктыч, не ожидал увидеть, это я, Аркашка, – я, наверное, по-идиотски улыбался и ждал ответа от «бородача». Тот, видимо, ожидая меня увидеть, ничуть не округлял глаза, а лишь глупо улыбался и косился на рядом сидящих девиц:

- Привет, брат Арк, - он меня так часто звал! - да вот как видишь жив-здоров! – Петров держал в одной руке бокал с пивом, в другой кусок красной рыбы, его улыбка еще больше растягивалась и мне она казалось такой же фальшивой как и раньше. По всему было понятно, что Петров совсем не рад был встречи. В его изменившейся внешности я не замечал присутствия прошлого моего Петрова-коллегу: весь он был фантомный, игрушечный, непонятно откуда взявшийся. Зубы, глаза были не те, казалась, что вся его внешняя оболочка было неродной, будто после пластической операции.

- Ты я, вижу, занят, - обратился я к Петрову, - давай-ка мы с тобой как-нибудь свяжемся?

Петров хихикнул рядом сидящей девице, отрыгнул: «Давай» и добавил: «Я без связи, давай сейчас, вон за тем столиком уединимся». Пьяные тетки стали смеяться и повторять: «Уединиться, ха-ха», «Венедиктыч, не уходи, моя любовь, ха-ха». Петров пытался как-то отшутиться, но из-за шума пьяного гогота его никто не слышал.

Мы сели за барную стойку и я заказал графинчик с коньяком. Петров потер жирные от пивной рыбы руки: «О-о, угощаешь? Спасибо, друг!»

Я смотрел в глаза Петрову наверное так вопросительно, что он сразу все понял.

- Ты хочешь спросить, брат, куда я это делся?

Я улыбаясь кивал головой.

- Все очень просто. Во-первых, мне все надоело. Одни и те же рожи, заискивания, формализм в работе, самодурство начальства, наконец, жизнь, идущая по проторенной дорожке к хорошей пенсии и плохому здоровью. Все, понимаешь? А во-вторых, брат… - Петров сделал паузу, чокнулся стопкой, пожелав мне всех благ, и крякнув, продолжил: - Во-вторых, я влюбился как мальчишка…

Я засмеялся и выпалил:

-Ты-ы-ы? Закоренелый до мозга костей….?

- Холостяк, ты хочешь сказать, - оборвал Петров и стал разливать по стопкам, - Напрасно, дружище. Я, между прочим, всегда мечтал влюбиться в одну-единственную и чтобы, бля буду, навсегда. Ну будь…

Выпили.

- Значит влюбился… а что так резко все повернул? Она что тебя так изменила?

- «Изменила» - повторил Петров и засмеялся: - Привязала, влюбила, убила…

- Ты, Лех, поподробней, пожалуйста.

Я почувствовал, как меня тянет к полу, язык немел, голова гудела, разговоры, смех, музыка слились в один авиационный гул.

Петров стал рассказывать.

«Ну, значит дело было так. Жил себе – не тужил,  холостяком, оно ведь как, вроде бы романтично и все такое… Моешься в ванной и тут же носки стираешь. Ха-ха. Смеюсь. А на самом деле – задница, брат. Ох уж и задница. Встаешь утром и понимаешь, что из всей мебели в твоей неубранной квартире, лишь один диван имеет богатую историю. Все серо и одинаково. Она ушла, нет, убежала среди ночи, а ты снова один. И просыпаешься один… И завтракаешь один…Звонит другая, мол, жди, встречай, покупай шампусика – я еду. Ждешь. Час ждешь, другой, а она к тебе, такая же, как ты, с точно такими же тараканами, приезжает от другого кабеля и ей, как на спортивном состязании, по приколу, менять лошадей-кабелей. Я следующий. …Уже потом, когда все произошло, лежит она значит со мной, курит, в потолок глядит и говорит такая: «Нее, ты лучше…». Я уж потом узнал – лучше кого я был тем вечером? Такая вот, брат, курва. А чё? Мне не обидно, не жена ведь моя. Захотел – другую, такую же, нашел или может быть даже лучше…

А потом раз и влюбился, брат. После работы, по обыкновению, зашел в «Подорожник» кофейку выпить, бутербродик проглотить. Стою, значит, пью кофе…Дело по осени было. Заходят две девушки. Роскошные волосы, завитые локоны. Одна – сливки, другая – шоколадка. Они смеются, навеселе, к мультикассе подошли, деньги скидывают на счет. Я смотрю на ту, что беленькая. Вот думаю, девочка так девочка. Глаза большущие, зеленые, горят, носик аккуратный, слегка заостренный, голосок писклявый как у какой-нибудь малявки. Стоит и смеется, заливается над подружкой. Просит продиктовать её телефон, так как поменяла недавно номер и не успела еще запомнить. Та диктует – я запоминаю. Восемь, девятьсот тринадцать, четыреста двадцать…Запоминаю. В тот вечер звоню, говорю, что влюбился. Да-да, так и говорю. Она нежданно-негаданно: ты где живешь? Там-то, там-то. Ну все, ковбой, жди, выезжаю. Подкатывает «бэха». Ё-моё, думаю, вот так тачка. Катаемся. Она с ходу: поехали ко мне! Я от такого поворота вовсе очумел. Привозит в какой-то коттедж – и понеслась душа в рай. Вино, джакузи, розочки, лавандовое масло, сливки на голом теле, шелковая простынь. Я от такого рая вовсе из мира земного ушел. Она – кстати её Тамарой зовут – какой-то бизнес держит, детей в Магдален – колледж под Лондоном отправила как к бабушке на дачу. Вообщем, удача повернулась ко мне лицом. Широким и улыбающимся! Всю неделю шиковали безвылазно. Я уже весь от любви истёрся, а она все просит и просит… Потом говорит: «Ты мне, дружок, не нравишься, давай-ка имидж с тобой менять!» Давай – говорю. Позвала какого-то кутюрье недоделанного, тот мне наголо голову бреет. «Теперь будешь по моему вкусу жить» - говорит она.  Через две недели она берет меня с собой в Барселону гулять. Я лечу и думаю: «Чего ты, Леха, твою мать, делаешь? Она, курва красивая, тебя как собачонку в саквояже везет, а ты и рад стараться?» Ну, думаю – все, пропал! Мы с ней в пятизвездочном отеле, у самого побережья, жили. Море, конечно, холодное, но постель, братец, жаркая. Дня три гуляли. Музеи, соборы – и все такое. Потом она говорит, что у нее неотложные дела. Пропала! Я неделю всю томился без нее в номере. Все, конечно, оплачено. Она через девушку – администратора передавала, что, мол, жива-здорова, скоро буду. Так и ждал. Утром в дверь постучались. Открываю – стоит огромный негр и папку с документами держит. Вы, говорит, Алексей Петров? Ну – отвечаю. Так вот, езжай-ка ты, Алексей Петров, к себе в Рассеюшку! Вот тебе билеты, вот тебе деньги! Я очумел. Спрашиваю про Томку – молчат. Уже когда в аэропорту сидел – эсэмэска пришла: «Любимый! Лети домой, живи у меня! Скоро буду. Люблю!». Вроде бы успокоился. Ключ, кстати, находился у её подруги, которая рядом со мной здесь сидит. Ну, рыжая такая! Галка!»

Мы снова выпили. Я не верил своим ушам. Не врал ли мне Петров? Все это он рассказывал так увлекательно, с жестикуляциями, что в правдивость рассказа волей-неволей верилось. По ходу рассказа Петров кривлялся, махал руками, кричал что-то невнятное девицам, среди которых была рыженькая Галя - подруга Тамары. Я слушал пьянея. Все вылилось в один общий гул, от которого начала болеть голова. Лишь увлекательный рассказ Петрова немного отрезвлял и концентрировал мое внимание.

 - А Тамара где? В Барселоне? – спросил я.

Петров выпрямился, дернул плечами, молча смотрел на меня и в его глазах я видел беспокойство и тревогу. Такие же глаза я наблюдал у Петрова, на работе, в момент возвращения от начальника после большого нагоняя. Пауза. Смотрю: губы Петрова немного растягиваются в улыбке, глаза загораются и начинают блестеть от огоньков мелькающей цветомузыки. Пауза длится долго. Я мучительно заглядываю в глаза собеседника и жду ответа. Улыбка растянулась еще шире и губы Петрова прошевелили:

-  В Барселонской тюрьме!

- ???

- За распространение наркотиков и незаконную проституцию! Она давно, курва, промышляет. И меня хотела подключить к той схеме. Видимо, кто-то из вышестоящих отказал, – Петров откинул голову назад и будто проглотил стопку, а не ее спиротосодержание. Сморщился и стал смотреть на столик с девицами.  – А эти, – он кивнул в их сторону, - её хорошие и верные подруги. Разведенные между прочим. Я с ними как султан. В одном доме живем – Петров широко улыбнулся и добавил: - Мне нравится.

Я сидел совсем пьяный. Вся услышанная история казалось полной фантастикой. Петров, царица проституции Тамара, Барселона, эти девицы во главе с рыжей Галей – все это пробегало в моей голове одной, беспрестанно повторяющейся фразой: «Спать. Спать. Спать».

Не помню, как я прощался с  Петровым, как добрался до дому. Утром нестерпимо болела голова. Только открыв глаза, я увидел полученное сообщение. Это был Петров! Несколько слов без запятых и точек как шевелящаяся змея из черных букв на экране телефона.

«Приезжай брат адрес в кармане брюк жду».

© Copyright: Константин Журавков, 2014

Регистрационный номер №0190832

от 14 февраля 2014

[Скрыть] Регистрационный номер 0190832 выдан для произведения:

Я его по-человечески не выносил. Мне он был противен всем своим фальшивым видом, которым он старался держаться с девяти утра до шести вечера. Звали этого фальшивого человека – Алексей Венедиктович Петров. И фамилия, скажу вам, тоже будто отдавала фальшивостью и безликостью.

Но Алексей Венедиктович не был безликим. Наоборот - яркий, жизнерадостный, смехопрыскающий и громкосмеющийся моложавый мужчина сорока лет. Работал он со мной в одном министерстве, в одном департаменте, управлении, отделе, секторе, кабинете. Только за разными столами мы с ним сидели. Он сидел напротив меня и ослеплял своей блестящей залысиной мой монитор компьютера. Его голова обильно была умащена каким-то маслом, и от него постоянно пахло гвоздикой. Чем он намазывался – непонятно, но аромат стоматологического кабинета застревал в моем носу даже в выходные дни. В командировках мне казалось, что мои приказы и уведомления пропитаны этим гвоздично-зубным маслом. От этого часто мне казалось, что Петров сидит где-то рядом. Его запах преследовал меня повсюду. Мне казалось, что Петровым пахнет моя жена и мои дети.

Работник он был прилежный, выслуживающийся. Знал два языка. Этим Петров кичился и постоянно вставлял англо-немецкие словечки в витиеватые обороты своей речи. Входя, он часто произносил две фразы, чередующиеся по четным и нечетным дням недели: в  понедельник он говорил: «хай, мои задушевные братья…», во вторник – «хало, орлы…», в среду – снова «хай…» и так далее.

Был Петров холост и как всякий, уважающий себя холостяк, менял каждый день сорочку и носил красивые, кажется, даже швейцарские, наручные часы. Своего холостого состояния Петров, похоже, не стеснялся, а всячески выставлял как единственно достойное для мужчины качество. «Вы женатые орлы без вольготной высоты» - говорил всякий раз Петров, участвуя краем уха в наших беседах о женах и детях. 

Не знаю, грешил ли он написанием «дон-жуанского списка», но женщин, судя по его бесконечным телефонным разговорам с Виками, Юлями, Ленами, Машами, у Петрова было много. Мы, семейные папаши, слушая весь этот петровский «кобелиный выверт», говорили, что «главное не количество, а качество». Говорили и успокаивались. Он хитро улыбался и рассказывал очередные байки про невинных и виноватых девиц.

- Я вас, други мои, уверяю, - говорил Петров, театрально поднимая вверх указательный палец, - женщин красивых много. Одиноких и красивых много. Единственный минус – это их дети, оставшиеся без отцовского воспитания. Ну вы понимаете, разведенные значит. Вдов я не особо…Так вот эти разведенные, скажу вам, отличные психологи, они так дрожат и трясутся перед любым мужчиной, явившимся на их пути…Главное, чтобы не ушел…Понимают, или стараются понять. Комфортно с ними. Они уже многое прошли, испытали, так сказать, брачное счастье…Хотят повторить и, желательно, без ошибок. С такими я царь и Бог. – Петров самодовольно улыбался и, обращаясь ко мне, не забывал поглядывать на себя в зеркало, висящее напротив.

Иногда он в рассуждениях доходил до полнейшей мерзости и пошлости. Говорил, что по стилю одежды и манерам вести себя публично может определить – любит женщина секс или нет – и все в таком духе.

Слушали мы его, улыбаясь и ничуть не споря, понимали, что в большой степени Петров говорит правду, поскольку действительно опытен. Его опыт пищал в беспрестанных телефонных звонках, эсэмэсках, аськах, в его многочисленных «олечках, танечках, солнышках, котят и поросеночках». Опыт проявлялся в его покрасневших и опухших от хронического недосыпа глазах, в которых эротичной картиной застыли обнаженные тела невидимых партнерш, бокалы вина и горящие свечи в расправленных пуховых кроватях.

«На свете есть лишь одна женщина, предназначенная тебе судьбой, и если ты не встретишь ее, ты спасен» - часто повторял Петров, смакуя каждое слово. Наверное это было его любимым выражением и где он его взял – неизвестно – кажется, из какого-то фильма.

«Умно» - думал я и немного завидовал этому неприятному типу – «Холостяк…Бравый гусар этот Петров! Ох, бравый черт!»

Выглядел он так: огромная, непропорциональная хилому телу, голова, пивной мешок вместо живота, маленькие черные глаза и неестественная белесая волосатость на  местах, не захваченных лысиной. Не красавец конечно, но кто знает – каким чарами брал Петров женские сердца? Подозреваю, что Алексей Венедиктович владея языками, охотно находил пути-дорожки к сердцу через женское слуховое отверстие. Потому он был большой любитель телефонных диалогов.

«Да моё солнышко» - начинался всякий разговор, непременно заканчиваясь - «жду ответа, как соловей лета», либо «жди меня и я ворвусь, на кусочки разорвусь…». По телефонным разговорам Петров был превеликий мастер!

А как он пил коньяк?! Каждый обеденный перерыв он, высовывая кончик языка, открывал нижний ящик стола, непременно запертый на ключ, доставал свой красный чемоданчик и протяжно растягивал: «Ну-ууу, воооть…» Это означало одно: я доволен, обед, не мешайте. Вкусно проглатывая два по пятьдесят и занюхивая всегда имеющимся лимоном, Петров для устранения всяческого запаха капал в рот пару капель гвоздичного масла, растягивался в кресле, вытягивал ноги и включал «Уoutube». Щелкал языком и присвистывал. Каждый обед он смотрел «ютьюбных» обнаженных девиц исключительно азиатского происхождения. В них он видел неразрешимую загадку и говорил, что очень понимает Джона Леннона, влюбившегося в Йоко Оно. И так каждый обед. И каждый день.

Не выносил я его. Мне он казался порочным и глупым.

Каждый раз, общаясь по служебному телефону с подчиненными и равными ему людьми, Петров часто пытался выявить полезные свойства и выгоду того, с кем он общался, чтобы, в будущем, напомнив о себе, попросить о чем-либо. «Как показывает практика, Андрей Митрич, земля-то у нас круглая…» И Андрею Дмитриевичу все было понятно. Но вот на любые просьбы друзей и знакомых о содействии и помощи Алексей Венедиктович отвечал неизменное: «Дорогой мой человек, мы живем в чудесной стране…» - и начинал говорить об инертности чиновника в этой самой стране, о его тугодумии и лености, намекая на невозможность оказания содействия в чем-либо. Говорил, смеялся, снова говорил, щелкал языком и пальцами. И когда он только успевал готовить на подпись приказы о проведении, служебные задания и приказы о командировании?

Приходя домой, я еще долго слушал в ушах звонкий смех и бодрый голос Петрова.

Но однажды зимним утром Алексей Венедиктович не явился на работу. Командировки никакой у него не было. Кабинет затих, осиротело глядя на меня пустым петровским креслом. Сперва мне было хорошо и спокойно, но любопытство одолевало, и я стал спрашивать у тех, с кем он чаще всего общался – куда же подевался Алексей Венедиктович? Никто не знал. Прошел день-другой. Кадровики начали звонить Петрову, выяснять, искать. Будто сквозь землю провалился. Иногда, от нечего делать, я разглядывал на столе Петрова бумаги  в надежде что-нибудь там отыскать, вроде какой-нибудь записульки или телефончика, чтобы ухватиться за разгадку его местонахождения. Ничего такого! Стол был завален подписанными и неподписанными приказами, непонятными черновиками с нарисованными голыми женщинами. И больше ничего!

Петров пропал. Кто-то говорил, что он жив-здоров, пьянствует, живет в деревне, кто-то даже утверждал, что видел Петрова утром у помоек и так далее. Верить всему этому нельзя было. Мы, коллеги, верили лишь в то, что Петров работать с нами больше не будет. За трудовой книжкой он так и не пришел, на своем рабочем месте не прибрался, вещи не забрал. Петровские следы были повсюду – в шкафу, на подоконнике, на его столе, на рабочем столе компьютера в виде откровенной позы какой-то японки или китаянки. Вещи Петрова выглядели сиротливо и как бы спрашивали меня: «Ну что там? Где же он? Мы устали и нам грустно!».

Через пару недель нашлась замена в виде неприятной пожилой дамы с желтой кожей  - и вещи-сироты Петрова безвозвратно пропали.

Все то время пока пропадал мой коллега, я думал о нем, видел во сне, разговаривал с ним, - как если бы он умер и являлся ко мне, - предполагал, что могло с ним случиться. Часто включал воображение (в таких случаях, когда я чего-то не знаю, я начинаю фантазировать и сочинять истории), представлял, что Петров, быть может, завербовался в иностранную разведку (все-таки, два языка знал!)  и теперь довольный и богатый потягивает виски где-нибудь в Майами и похихикивает над нашей чиновничьей, российской обрыдлостью.  Так продолжалось месяца два. Пока…

Дело было под Новый год, я со школьными друзьями сидел в азербайджанском ресторане «Дружба» и пил русскую водку. Болтали, смеялись, вспоминали минувшее школьное, доброе, вечное…Напротив меня сидела компания пьяных девушек, вели они себя развязно, все время над кем-то подтрунивали и смеялись. Слышно было, что смеялись девушки зло и похабно. Иногда ряд пьяных девушек редел – девушки часто бегали в туалет!- и взору открывался маленький, неприятный с виду человек с окладистой бородой – лопатой и лысым черепом. Узнал я его не сразу и поэтому, когда он мне попадался на глаза,  я смотрел на него, даже с некоторым нескрываемым отвращением, и мне тоже хотелось смеяться над ним и показывать на него пальцем, как я это делал в далеком детстве, видя всяких сирых и убогих. Я просто улыбался и говорил на ухо соседу о неприятной наружности «бородача», похожего на гнома из «Хоббита». «Гном» прятал глаза и делал вид, что разглядывает свои колени. Я смотрел на него и гадал – где же я видел этого «бородача»? Ну, точно не в кино!».

 Пьяный окрик одной из девиц, вышедшей из туалета: «Венедиктыч, еще пива!» - ответил на мой вопрос. Это был Алексей Венедиктович Петров!

Изрядно набравшись пива, осмелев, я подошел к Петрову:

-Привет, Венедиктыч, не ожидал увидеть, это я, Аркашка, – я, наверное, по-идиотски улыбался и ждал ответа от «бородача». Тот, видимо, ожидая меня увидеть, ничуть не округлял глаза, а лишь глупо улыбался и косился на рядом сидящих девиц:

- Привет, брат Арк, - он меня так часто звал! - да вот как видишь жив-здоров! – Петров держал в одной руке бокал с пивом, в другой кусок красной рыбы, его улыбка еще больше растягивалась и мне она казалось такой же фальшивой как и раньше. По всему было понятно, что Петров совсем не рад был встречи. В его изменившейся внешности я не замечал присутствия прошлого моего Петрова-коллегу: весь он был фантомный, игрушечный, непонятно откуда взявшийся. Зубы, глаза были не те, казалась, что вся его внешняя оболочка было неродной, будто после пластической операции.

- Ты я, вижу, занят, - обратился я к Петрову, - давай-ка мы с тобой как-нибудь свяжемся?

Петров хихикнул рядом сидящей девице, отрыгнул: «Давай» и добавил: «Я без связи, давай сейчас, вон за тем столиком уединимся». Пьяные тетки стали смеяться и повторять: «Уединиться, ха-ха», «Венедиктыч, не уходи, моя любовь, ха-ха». Петров пытался как-то отшутиться, но из-за шума пьяного гогота его никто не слышал.

Мы сели за барную стойку и я заказал графинчик с коньяком. Петров потер жирные от пивной рыбы руки: «О-о, угощаешь? Спасибо, друг!»

Я смотрел в глаза Петрову наверное так вопросительно, что он сразу все понял.

- Ты хочешь спросить, брат, куда я это делся?

Я улыбаясь кивал головой.

- Все очень просто. Во-первых, мне все надоело. Одни и те же рожи, заискивания, формализм в работе, самодурство начальства, наконец, жизнь, идущая по проторенной дорожке к хорошей пенсии и плохому здоровью. Все, понимаешь? А во-вторых, брат… - Петров сделал паузу, чокнулся стопкой, пожелав мне всех благ, и крякнув, продолжил: - Во-вторых, я влюбился как мальчишка…

Я засмеялся и выпалил:

-Ты-ы-ы? Закоренелый до мозга костей….?

- Холостяк, ты хочешь сказать, - оборвал Петров и стал разливать по стопкам, - Напрасно, дружище. Я, между прочим, всегда мечтал влюбиться в одну-единственную и чтобы, бля буду, навсегда. Ну будь…

Выпили.

- Значит влюбился… а что так резко все повернул? Она что тебя так изменила?

- «Изменила» - повторил Петров и засмеялся: - Привязала, влюбила, убила…

- Ты, Лех, поподробней, пожалуйста.

Я почувствовал, как меня тянет к полу, язык немел, голова гудела, разговоры, смех, музыка слились в один авиационный гул.

Петров стал рассказывать.

«Ну, значит дело было так. Жил себе – не тужил,  холостяком, оно ведь как, вроде бы романтично и все такое… Моешься в ванной и тут же носки стираешь. Ха-ха. Смеюсь. А на самом деле – задница, брат. Ох уж и задница. Встаешь утром и понимаешь, что из всей мебели в твоей неубранной квартире, лишь один диван имеет богатую историю. Все серо и одинаково. Она ушла, нет, убежала среди ночи, а ты снова один. И просыпаешься один… И завтракаешь один…Звонит другая, мол, жди, встречай, покупай шампусика – я еду. Ждешь. Час ждешь, другой, а она к тебе, такая же, как ты, с точно такими же тараканами, приезжает от другого кабеля и ей, как на спортивном состязании, по приколу, менять лошадей-кабелей. Я следующий. …Уже потом, когда все произошло, лежит она значит со мной, курит, в потолок глядит и говорит такая: «Нее, ты лучше…». Я уж потом узнал – лучше кого я был тем вечером? Такая вот, брат, курва. А чё? Мне не обидно, не жена ведь моя. Захотел – другую, такую же, нашел или может быть даже лучше…

А потом раз и влюбился, брат. После работы, по обыкновению, зашел в «Подорожник» кофейку выпить, бутербродик проглотить. Стою, значит, пью кофе…Дело по осени было. Заходят две девушки. Роскошные волосы, завитые локоны. Одна – сливки, другая – шоколадка. Они смеются, навеселе, к мультикассе подошли, деньги скидывают на счет. Я смотрю на ту, что беленькая. Вот думаю, девочка так девочка. Глаза большущие, зеленые, горят, носик аккуратный, слегка заостренный, голосок писклявый как у какой-нибудь малявки. Стоит и смеется, заливается над подружкой. Просит продиктовать её телефон, так как поменяла недавно номер и не успела еще запомнить. Та диктует – я запоминаю. Восемь, девятьсот тринадцать, четыреста двадцать…Запоминаю. В тот вечер звоню, говорю, что влюбился. Да-да, так и говорю. Она нежданно-негаданно: ты где живешь? Там-то, там-то. Ну все, ковбой, жди, выезжаю. Подкатывает «бэха». Ё-моё, думаю, вот так тачка. Катаемся. Она с ходу: поехали ко мне! Я от такого поворота вовсе очумел. Привозит в какой-то коттедж – и понеслась душа в рай. Вино, джакузи, розочки, лавандовое масло, сливки на голом теле, шелковая простынь. Я от такого рая вовсе из мира земного ушел. Она – кстати её Тамарой зовут – какой-то бизнес держит, детей в Магдален – колледж под Лондоном отправила как к бабушке на дачу. Вообщем, удача повернулась ко мне лицом. Широким и улыбающимся! Всю неделю шиковали безвылазно. Я уже весь от любви истёрся, а она все просит и просит… Потом говорит: «Ты мне, дружок, не нравишься, давай-ка имидж с тобой менять!» Давай – говорю. Позвала какого-то кутюрье недоделанного, тот мне наголо голову бреет. «Теперь будешь по моему вкусу жить» - говорит она.  Через две недели она берет меня с собой в Барселону гулять. Я лечу и думаю: «Чего ты, Леха, твою мать, делаешь? Она, курва красивая, тебя как собачонку в саквояже везет, а ты и рад стараться?» Ну, думаю – все, пропал! Мы с ней в пятизвездочном отеле, у самого побережья, жили. Море, конечно, холодное, но постель, братец, жаркая. Дня три гуляли. Музеи, соборы – и все такое. Потом она говорит, что у нее неотложные дела. Пропала! Я неделю всю томился без нее в номере. Все, конечно, оплачено. Она через девушку – администратора передавала, что, мол, жива-здорова, скоро буду. Так и ждал. Утром в дверь постучались. Открываю – стоит огромный негр и папку с документами держит. Вы, говорит, Алексей Петров? Ну – отвечаю. Так вот, езжай-ка ты, Алексей Петров, к себе в Рассеюшку! Вот тебе билеты, вот тебе деньги! Я очумел. Спрашиваю про Томку – молчат. Уже когда в аэропорту сидел – эсэмэска пришла: «Любимый! Лети домой, живи у меня! Скоро буду. Люблю!». Вроде бы успокоился. Ключ, кстати, находился у её подруги, которая рядом со мной здесь сидит. Ну, рыжая такая! Галка!»

Мы снова выпили. Я не верил своим ушам. Не врал ли мне Петров? Все это он рассказывал так увлекательно, с жестикуляциями, что в правдивость рассказа волей-неволей верилось. По ходу рассказа Петров кривлялся, махал руками, кричал что-то невнятное девицам, среди которых была рыженькая Галя - подруга Тамары. Я слушал пьянея. Все вылилось в один общий гул, от которого начала болеть голова. Лишь увлекательный рассказ Петрова немного отрезвлял и концентрировал мое внимание.

 - А Тамара где? В Барселоне? – спросил я.

Петров выпрямился, дернул плечами, молча смотрел на меня и в его глазах я видел беспокойство и тревогу. Такие же глаза я наблюдал у Петрова, на работе, в момент возвращения от начальника после большого нагоняя. Пауза. Смотрю: губы Петрова немного растягиваются в улыбке, глаза загораются и начинают блестеть от огоньков мелькающей цветомузыки. Пауза длится долго. Я мучительно заглядываю в глаза собеседника и жду ответа. Улыбка растянулась еще шире и губы Петрова прошевелили:

-  В Барселонской тюрьме!

- ???

- За распространение наркотиков и незаконную проституцию! Она давно, курва, промышляет. И меня хотела подключить к той схеме. Видимо, кто-то из вышестоящих отказал, – Петров откинул голову назад и будто проглотил стопку, а не ее спиротосодержание. Сморщился и стал смотреть на столик с девицами.  – А эти, – он кивнул в их сторону, - её хорошие и верные подруги. Разведенные между прочим. Я с ними как султан. В одном доме живем – Петров широко улыбнулся и добавил: - Мне нравится.

Я сидел совсем пьяный. Вся услышанная история казалось полной фантастикой. Петров, царица проституции Тамара, Барселона, эти девицы во главе с рыжей Галей – все это пробегало в моей голове одной, беспрестанно повторяющейся фразой: «Спать. Спать. Спать».

Не помню, как я прощался с  Петровым, как добрался до дому. Утром нестерпимо болела голова. Только открыв глаза, я увидел полученное сообщение. Это был Петров! Несколько слов без запятых и точек как шевелящаяся змея из черных букв на экране телефона.

«Приезжай брат адрес в кармане брюк жду».

Рейтинг: 0 185 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Популярная проза за месяц
150
129
126
104
101
100
99
99
94
91
90
89
НАРЦИСС... 30 мая 2017 (Анна Гирик)
85
81
81
81
81
80
80
79
78
78
78
77
77
75
74
72
68
61