ГлавнаяВся прозаМалые формыРассказы → И смерти не будет...

 

И смерти не будет...

15 апреля 2014 - Александр Сороковик
article209022.jpg


 

Подтверждение из Медицинского Центра пришло, когда Сазонов махнул рукой и смирился с тем, что жить ему осталось совсем мало – до сорока дотянул, и ладно... На лечение его могли принять уже в конце марта, но в стационаре мест не было. То есть, если можешь – устраивайся в Городе, как хочешь, но каждый день изволь приезжать на обследования, процедуры, консультации, а потом езжай домой, или туда, где остановился. Обедай, отдыхай, ночью спи, а завтра – опять с утра в Медицинский центр. И так – месяца два.

Сазонов понимал, что один в Городе он не продержится. Два месяца жить в гостинице или снимать квартиру – очень дорого. Готовить он не умел, да и когда готовить, нужно ведь лечиться. Питаться в кафе? Тут уж точно, никаких денег не хватит… Лиду свою срывать с работы, с собой брать, чтоб готовила? Тогда её маму надо из деревни вызывать, чтоб за детьми присмотрела, а у неё там огород, да скотина!

Тут и подвернулся старый, ещё с института, приятель Олег, предложивший остановиться у его друзей Кузнецовых. Таким образом, все проблемы решались, но материалиста Сазонова смущало одно – Кузнецовы были верующими.

* * *

 - …А как же я с ними питаться-то буду, они, поди, одни каши едят? Я же на таком рационе через две недели загнусь!

- Ну, они ведь не загибаются!

- Они… Они же эти, как их, - он хотел сказать «фанатики», но не решился, только неопределённо пощёлкал пальцами, - ну, молитвой питаются…

- Так и ты питайся! – засмеялся Олег, -  кто тебе не даёт?

- Не, я это… не умею, - потупился Сазонов, - я больше к мясу привык…

- О, Господи, ну что ты за человек такой! Ну, как есть Сазонов! Да что ты из людей фанатиков делаешь? Они – нормальные, обычные люди! А Маринка так готовит, что ты и забудешь, как твои «фанатики» постятся. А захочешь мясного – купишь себе колбасы и бутерброд сделаешь!

            - Ну да, колбасы… Не дадут мне колбасу есть…

- Конечно, не дадут! Привяжут к стулу, заставят молиться, на коленях ползать, еду отберут!

            - Как это – со  стулом, на коленях ползать…

- Да иди ты в баню, Сазонов! - взорвался Олег, - Не хочешь – не надо! Ему тут все условия создают, все вопросы решают – жить  будешь на всём готовом, денег только на продукты для себя дашь, да поможешь Маринке, если что – у неё Николай уезжает часто. И не бойся ты так, я же объяснил – это совершенно адекватные, нормальные люди. Ну да, молятся, в церковь православную ходят, не в секту какую-нибудь – но тебя же никто не заставляет. Не курит у них никто, так и ты не куришь. Николай по праздникам может рюмку-другую выпить – так же, как и ты. Матом не злоупотребляешь, только не чертыхайся при них… да и всё, пожалуй.

- Да нет, я ничего не говорю…

- Вот и не говори, а давай, собирайся!

* * *

Сазонов приехал в Город ранним вечером. Отбился от настойчивых таксистов, разыскал остановку маршрутки. Вскоре подкатил жёлтый, расписанный рекламными лозунгами микроавтобус и Сазонов захватил хорошее место у окна. Ехать пришлось долго – Кузнецовы жили  на окраине, в частном секторе. Далековато будет ездить в больницу, ну да ладно, переживём.

От конечной остановки Сазонов не без труда добрался до нужной улицы. Довелось  несколько раз переспрашивать редких встречных прохожих, чего он страшно не любил. Пригородные улочки, узкие, неровные, застроенные частными домишками, ничем не выказывали  свою принадлежность к Городу, больше походили на сельские.

Начинало темнеть, но воздух был ещё по дневному тёплым, только налетающие порывы несильного свежего ветра напоминали о приближении ночи. Во всём чувствовался перелом – вечера с ночью, зимы с весной, смерти с жизнью. Из набухших почек неудержимо рвались наружу зелёные листочки, земля, оттаявшая после холодов, взрыхлённая, исходила томлением, требовала  в себя невесомого семени, которое прорастёт неукротимыми ростками новой жизни…

Дом, в котором жили Кузнецовы, аккуратный, одноэтажный, располагался за невысоким забором из ажурных металлических прутьев, выкрашенных в яркий зелёный цвет. Сазонов подошёл к калитке, стал искать звонок, но нигде не мог найти. Из небольшой деревянной будки выскочила мелкая  кудлатая собачонка и принялась звонко облаивать гостя, не забывая при этом дружелюбно вилять хвостом: «Я, вообще-то против вас ничего не имею, даже подружиться готова, но, увы, на работе! Не погавкаешь – ещё пайки лишат! Р-р-гав-гав!».

Вскоре открылась дверь дома и на дорожку, ведущую к калитке, вышла молодая женщина в лёгком ситцевом платье до колен, в накинутой на плечи вязаной кофте. Невысокая, крепкая, улыбчивая. Тёмные волосы схвачены в обычный хвост – никаких натянутых на глаза чёрных платков, подолов до земли, суровых взглядов.

- Вы Андрей Сазонов? – улыбнулась она, - а я Марина! Заходите, как говорится, милости просим! Цыц, Кнопка, свои!

Кнопка тут же прекратила гавкать, завиляла хвостом. Марина откинула крючок, впустила Сазонова во двор. Дверь в дом приоткрылась, и в щель выглядывали любопытные детские мордашки.

Однако Марина свернула не направо, к дому, а налево, к небольшому домику, стоящему напротив. Открыла дверь, пригласила Сазонова войти, сама зашла следом. Домик состоял из двух комнатушек с низкими потолками и крохотными подслеповатыми окошками. В комнатке побольше стояла старая металлическая пружинная кровать с шишками на спинках, с толстым матрацем, покрывалом с бахромой, пышной подушкой. Тут же был небольшой двустворчатый шкаф и комод.

Во второй, совсем маленькой комнатушке, находился кухонный стол-тумба, сделанный не позже 1960-х годов: деревянный, покрытый многими слоями зелёной масляной краски, с двумя выдвижными ящиками, снабжёнными круглыми ручками-грибками, и дверцами, закрывающимися на щеколду, в виде деревянного бруска, насаженного на гвоздь.

Рядом располагалась такая же старая двухконфорочная газовая плита, маленький холодильник и столик для посуды. На окнах – чистенькие занавески с подсолнухами, под потолком – обычные лампочки в открытых патронах. Просто, архаично, чистенько и… очень уютно. В углу на полочке стояла небольшая икона под стеклом, засохший букетик цветов и несколько бумажных иконок, поменьше.

В другом углу был прибит облезлый металлический рукомойник с ведром для грязной воды внизу, рядом на табуретке – эмалированное ведро с чистой водой, накрытое крышкой.

- Тут вода не проведена, это вам так, умыться утром-вечером, зубы почистить. А душ и ванна – в доме, хоть каждый день купайтесь! Газ тут есть, плита работает – ну там, чайник закипятить. Так-то я вам всё приготовлю, меня Олег предупредил. Вот тут в шкафу – полотенца, постель, всё чистое. Вы вещи разберите, в шкаф положите, умойтесь с дороги, да пойдёмте в хату, поужинаем!

- Да не нужно, не безпокойтесь, я так, чаю выпью, и всё…

- Нет-нет, пойдёмте! Мы в это время как раз ужинаем, заодно с детьми познакомитесь. Муж попозже подъедет, звонил, велел его не ждать.

« Ох, чё…  (одёрнул себя, не заругался даже мысленно), ёлки-палки, детям бы гостинцы какие-нибудь привёз, говорил же Олег, трое деток у них…», к счастью, вовремя вспомнил про печенье, которое взял с собой, да так и не съел.

- Так вы тут умойтесь, переоденьтесь, да заходите в дом. Просто дверь открывайте и заходите.

Она вышла, оставив его одного. Он умылся чистой, холодной – наверное, колодезной – водой, а переодеваться не стал: зачем надевать домашнее, если всё равно нужно выходить на улицу? Взял пакет с печеньем, и вышел во двор.

Подошёл к дому, потоптался на крыльце – заходить, просто открыв дверь, как говорила Марина, не решался по интеллигентной городской привычке. Звонка нигде не видно, а сама дверь обита дерматином с толстой мягкой набивкой – стучи, не стучи - не услышат. Он всё же робко постучал по косяку, потоптался на крыльце, постучал ещё раз, помялся, и потянул на себя тяжёлую дверь.

В прихожей ярко горел свет, из комнаты слышались детские голоса. Оттуда выкатился карапуз лет трёх, уставился на Сазонова круглыми, любопытными, без страха глазами.

- Дядя присол!- радостно возвестил он. Вышла Марина, улыбнулась, пригласила к столу. Стол к ужину был накрыт в просторной кухне-столовой, где помимо этого стола помещались кухонные шкафы, полки с посудой, большая газовая плита, и ещё оставалось место.

Сазонова познакомили с детьми: старшей, Верой – серьёзной, высокой, большеглазой, лет, наверное, четырнадцати, и Марусей – шустрой, маленькой хохотушкой, не больше восьми. Карапуза важно величали Иваном. Сазонов передал Марине печенье, что-то пробормотал, смущаясь.

Он побаивался, что перед едой будут читать длинные молитвы, а сам ужин пройдёт в гробовом молчании и потупленных взглядах. Однако его опасения оказались напрасными. Конечно, в углу висели иконы, горела лампадка. Перед едой прочитали короткую молитву, Марина перекрестила стол, но в остальном всё было, как  в обычной семье: младшие дети шумели, иногда капризничали, хозяйка расспрашивала Сазонова о его жене и детях.

Ели варёную картошку с грибным соусом, действительно, очень вкусную. Затем был чай с домашней выпечкой и печеньем, которое он привёз. Сразу после ужина Сазонов заспешил к себе в домик, вымылся до пояса холодной водой, застелил чистым бельём постель, залез на непривычно высокую, мягкую кровать, поворочался немного под умиротворяющие звуки частного двора: сонное трепыхание кур, тявканье Кнопки. Даже  начавшиеся вскоре весенние котячьи разборки не помешали Сазонову заснуть непривычно глубоким, ровным сном.

На следующие утро начались лечебные будни. Сазонов поднимался в шесть часов, умывался, шёл в дом – завтракать. Сначала смущался, что приходит так рано, но вскоре понял, что для хозяев – это не рань, а обычное время утренних забот. Познакомился с мужем Марины – высоким, широкоплечим, бородатым Николаем. Сначала он показался Сазонову мрачным и угрюмым – настоящим фанатиком. Но вскоре стало ясно, что это впечатление обманчиво – достаточно было увидеть, как тот улыбается: открыто и немного застенчиво.

Николай появлялся редко – работал с утра до вечера. Марина оставалась дома – всё её время занимали огород, хозяйство, и маленький Ваня, не ходивший ещё по малолетству в садик. Сазонов с утра уезжал в Медицинский Центр, сдавал анализы, проходил обследования. Никто толком не мог, или, скорее, не хотел ему ничего говорить о ходе болезни: «Вот сдадите все анализы, обследуетесь, вас примет профессор Ставинский, ему и задавайте вопросы! А пока – посещайте предписанные процедуры и не переживайте!».  

Легко говорить: «Не переживайте!». Им-то что, у них таких больных, подобных Сазонову  тысячи, а он у себя – один. Наконец, ему назначили время приёма у профессора – пятница, девять утра.

Сазонов переживал сильно. Он не знал, чем себя занять, ходил по своей комнатке, смотрел старый телевизор, который Николай притащил специально для него откуда-то из дальней комнаты. Выходил во двор, садился на скамейку под яблоней. Тут же являлся толстый, ленивый, дымчатый кот Барсик, мяукал, забирался на колени, требовал, чтоб ему чесали за ушами.

Кнопка при этом рвалась с цепи, облаивала хвостатого наглеца. Полосатая кошка Алиса, охотница-крысоловка, презрительно щурилась издалека, к чужаку не подходила. Вообще, Сазонову не докучали. Никто не приглашал его помолиться, не подсовывал умных книг, не вёл душеспасительных бесед. Марина заботилась о его быте, готовила просто, но очень вкусно, прав был Олег.

При этом не всё меню было постным – Сазонов получал еду вместе с малышами, которые не постились так строго, как взрослые. Он всё же  прикупил себе килограмм сарделек, положил в морозилку,  но доставал и варил их редко – после сытных Марининых обедов и ужинов, которые она виртуозно готовила из круп и овощей, есть не хотелось совершенно.

Эта неделя была предпасхальной. В четверг Марина попросила его завтра вечером разрешить детям заняться покраской пасхальных яиц в его летней кухне – в доме она собирается готовить блюда для праздничного обеда и дети будут ей мешать. Вообще-то, в пятницу этим не занимаются, но поздно вечером – ничего, можно. И ещё, не сможет ли он побыть рядом с детьми? Ничего особенного делать не нужно, просто приглядеть за ними – там надо работать с кипятком… Сазонов согласился, плохо понимая, о чём его просят: все мысли занимал завтрашний приём у профессора.  

… В больницу он заявился в начале девятого, топтался возле кабинета, присаживался на скамейку, нервно ходил из угла в угол. К девяти народу набилось много, толкались, старались протиснуться поближе к двери, Сазонова совсем оттеснили. В начале десятого вышла дородная медсестра и сурово провозгласила:

- Никому не стучаться и без очереди не лезть! Вызывать буду по списку, - и, пресекая ропот, громко возвестила, - Сазонов! Есть Сазонов? Проходите!

Профессор Ставинский оказался худым, невысоким, неопределённого возраста человеком, с жидкими светлыми волосами и такими же усами. Ни очков, ни густого рокочущего голоса, ни снисходительного обращения «батенька». Только глаза были «профессорские»: усталые, цепкие и очень мудрые. Он долго листал историю Сазоновской болезни, задавал иногда тонким, дребезжащим голосом быстрые, резкие вопросы.

Затем закрыл папку, внимательно посмотрел на Сазонова и вдруг улыбнулся просто и открыто.

- Что, Андрей Николаевич, помирать собрался? Гроб заказал уже? Ну, повремени пока! Я думаю, что обойдётся, во всяком случае – шанс у тебя есть, и неплохой шанс! В общем, так. Недельку походишь на процедуры, подготовишься, а числа, скажем так, двадцать пятого – я  потом уточню – прошу на операцию.

- Так что, - Сазонов слегка задыхался, говорить было трудно, - значит, у меня есть шанс? Я… не умру?

- А кто тебе сказал, что ты вообще умрёшь? Не повторяй глупостей, готовься к операции и выброси из головы эту чушь! – он внимательно посмотрел в глаза Сазонову, подмигнул не фамильярно, а вовсе ободряюще, и тихо добавил, -  А смерти, Андрей, вообще, нет!

- Как это нет? – ошарашено спросил Сазонов.

- А так! Нет, и всё! – Ставинский слегка отмахнул рукой в сторону двери, и тут же, медсестре: - Антонина, давай следующего!

* * *

…Вечером дети притащили на его кухню целую художественную мастерскую: тут были  красители в пакетиках – и обычные, и перламутровые, и какие-то блестящие. Листочки с серебристыми и золотистыми наклейками в виде голубей, крестиков, цветов. Сазонов вспомнил детство – его бабушка тоже красила яйца к Пасхе, но они у неё получались только трёх расцветок: коричневые – сваренные в луковой шелухе, красные и ярко-зелёные.

А ещё Вера принесла специальные разноцветные восковые карандаши – один из способов предполагал раскраску ими яиц, погружаемых затем в краситель. Такое яйцо получалось ярким, необычно красивым, неповторимым.

Сазонов с интересом наблюдал за всеми процессами, никуда не вмешиваясь – Вера прекрасно знала технологию. Вот она опустила в кастрюльку, где кипела вода с луковой шелухой несколько яиц, обсыпанных сухим рисом и завёрнутых в марлю. Потом, когда их достали, получились красивые пёстрые коричневые крашенки.

Обычные, выкрашенные в какой-либо яркий цвет, яйца высыхали и поступали в распоряжение Маруси и Вани. Они деловито наклеивали различные наклейки, ссорясь иногда из-за наиболее красивой.

Вскоре Вера достала восковые карандаши, и дети начали разрисовывать яйца и опускать их в краситель. Получалось не очень – яйца овальные, да ещё и горячие – рисовать на них сложно, а на холодных воск не оставляет следа. Даже у Веры получалось не совсем хорошо. Сазонов не вытерпел:

- А можно мне попробовать?

- Ой, конечно, дядя Андрей, попробуйте! – захлопала в ладоши Маруся. Вера просто подвинула к нему карандаши и улыбнулась. Сазонов взял горячее яйцо, повертел карандаши.

- А что рисовать-то нужно? - спохватился он.

- Праздничное, весёлое! Птичек, цветочки, солнышко. Крест, свечку. «Христос Воскресе!» написать, - защебетала Маруся.

Сазонов смущённо улыбнулся, взял в руки карандаш. Сколько же лет он не рисовал! Горячее яйцо обжигало руку, но он не замечал этого. Вот появилось облако, из-за него солнечные лучи. Внизу – тюльпаны. На другом яйце он изобразил стаю голубей, поднимающихся ввысь.

Дети притихли и широко раскрытыми глазами смотрели на чудо: пустая белая скорлупа покрывалась удивительными рисунками, узорами, цветами, облаками и птицами. Вера брала разрисованные яйца, опускала их в краску, а потом вынимала, клала на специальные подставки, чтобы высыхали.

Сазонов забыл обо всём. Никогда не молившийся, не отрицающий Бога, но и особо не верящий в Него, он так боялся к Нему обращаться! Так не хотел просить о своём выздоровлении! Так опасался, что эти симпатичные Кузнецовы, приютившие его, заставят читать молитвы или же сами станут молиться за него.    

А теперь он, сам не ожидая от себя, творил своими руками Красоту, предназначенную для Праздника, величайшего Праздника Воскрешения. Если в этот день может воскреснуть Бог, распятый и умерший на Кресте, то почему не может воскреснуть обычный человек Сазонов, ещё живой, но много раз умиравший от одного слова сомнения, от одного не самого лучшего анализа, от  одной брехливой статьи в интернете!

Он просто делал то, что умел – рисовал чудесные картинки, словно говоря: «Вот я, Андрей Сазонов, песчинка в омуте мироздания. Я не умею читать молитвы, но вот, говорю с Тобой сейчас, как умею, не словами, а своими рисунками. Я хочу выздороветь, я хочу видеть это небо с голубями, эти листья и цветы, эти облака с солнечным лучом! Я хочу приехать домой, достать из кладовки старый ящик с красками, сдуть с него пыль и снова рисовать, увековечивать в своих рисунках эту красоту, а, значит, и Того, кто её создал! Вот моя душа, Господи – она здесь, в этих облаках, цветах и птицах, в этой неумелой молитве…»

Он остановился, только когда закончились яйца, положил на стол остатки восковых карандашей, безсильно опустил руки. Вскоре  Вера достала последнее яйцо из баночки с краской, положила на подставку. Дети разом загалдели, восторженно рассматривая необычайные, чудные, потрясающе красивые яйца.

- Дядя Андрей, а вы – художник? – Маруся смотрела на него распахнутыми в изумлении глазами.

- Не знаю, - смущённо улыбнулся Сазонов, - когда-то хотел им стать, да не вышло. А, может, опять стану…

Он встал из-за стола, вышел во двор. Стоял дивный апрельский вечер, на небо, теряющее хрупкую прозрачность, наливающееся тёмной синью, робко выбирались первые звёзды. Они ласково улыбались, подмигивали, прятались за маленькими тучками. Казалось, всё дышит праздником, который не наступил, но уже рядом, уже грядёт. Ещё не время, ещё Бог мёртв, но вот, послезавтра ударят ликующие колокола, возвестят миру радостную весть, что Он снова жив. И праздничная ночь Воскресения засияет множеством свечных огоньков, человеческих улыбок, ярких разноцветных яиц – и  неумело покрашенных наивной рукой ребёнка, и расписанных  уверенной рукой когда-то подававшего надежды художника.

И не останется мёртвых в эту ночь, ибо даже те, кто готовился умереть, поймут, что они будут жить, что мудрый профессор говорил правду, и что смерти на самом деле нет!

 

21 марта – 15 апреля 2014

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


 

© Copyright: Александр Сороковик, 2014

Регистрационный номер №0209022

от 15 апреля 2014

[Скрыть] Регистрационный номер 0209022 выдан для произведения:


 

Подтверждение из Медицинского Центра пришло, когда Сазонов махнул рукой и смирился с тем, что жить ему осталось совсем мало – до сорока дотянул, и ладно... На лечение его могли принять уже в конце марта, но в стационаре мест не было. То есть, если можешь – устраивайся в Городе, как хочешь, но каждый день изволь приезжать на обследования, процедуры, консультации, а потом езжай домой, или туда, где остановился. Обедай, отдыхай, ночью спи, а завтра – опять с утра в Медицинский центр. И так – месяца два.

Сазонов понимал, что один в Городе он не продержится. Два месяца жить в гостинице или снимать квартиру – очень дорого. Готовить он не умел, да и когда готовить, нужно ведь лечиться. Питаться в кафе? Тут уж точно, никаких денег не хватит… Лиду свою срывать с работы, с собой брать, чтоб готовила? Тогда её маму надо из деревни вызывать, чтоб за детьми присмотрела, а у неё там огород, да скотина!

Тут и подвернулся старый, ещё с института, приятель Олег, предложивший остановиться у его друзей Кузнецовых. Таким образом, все проблемы решались, но материалиста Сазонова смущало одно – Кузнецовы были верующими.

* * *

 - …А как же я с ними питаться-то буду, они, поди, одни каши едят? Я же на таком рационе через две недели загнусь!

- Ну, они ведь не загибаются!

- Они… Они же эти, как их, - он хотел сказать «фанатики», но не решился, только неопределённо пощёлкал пальцами, - ну, молитвой питаются…

- Так и ты питайся! – засмеялся Олег, -  кто тебе не даёт?

- Не, я это… не умею, - потупился Сазонов, - я больше к мясу привык…

- О, Господи, ну что ты за человек такой! Ну, как есть Сазонов! Да что ты из людей фанатиков делаешь? Они – нормальные, обычные люди! А Маринка так готовит, что ты и забудешь, что они постятся. А захочешь мясного – купишь себе колбасы и бутерброд сделаешь!

            - Ну да, колбасы… Не дадут мне колбасу есть…

- Конечно, не дадут! Привяжут к стулу, заставят молиться, на коленях ползать, еду отберут!

            - Как это – со  стулом, на коленях ползать…

- Да иди ты в баню, Сазонов! - взорвался Олег, - Не хочешь – не надо! Ему тут все условия создают, все вопросы решают – жить  будешь на всём готовом, денег только на продукты для себя дашь, да поможешь Маринке, если что – у неё Николай уезжает часто. И не бойся ты так, я же объяснил – это совершенно адекватные, нормальные люди. Ну да, молятся, в церковь православную ходят, не в секту какую-нибудь – но тебя же никто не заставляет. Не курит у них никто, так и ты не куришь. Николай по праздникам может рюмку-другую выпить – так же, как и ты. Матом не злоупотребляешь, только не чертыхайся при них… да и всё, пожалуй.

- Да нет, я ничего не говорю…

- Вот и не говори, а давай, собирайся!

* * *

Сазонов приехал в Город ранним вечером. Отбился от настойчивых таксистов, разыскал остановку маршрутки. Вскоре подкатил жёлтый, расписанный рекламными лозунгами микроавтобус и Сазонов захватил хорошее место у окна. Ехать пришлось долго – Кузнецовы жили  на окраине, в частном секторе. Далековато будет ездить в больницу, ну да ладно, переживём.

От конечной остановки Сазонов не без труда добрался до нужной улицы. Довелось  несколько раз переспрашивать редких встречных прохожих, чего он страшно не любил. Пригородные улочки, узкие, неровные, застроенные частными домишками, ничем не выказывали  свою принадлежность к Городу, больше походили на сельские.

Начинало темнеть, но воздух был ещё по дневному тёплым, только налетающие порывы несильного свежего ветра напоминали о приближении ночи. Во всём чувствовался перелом – вечера с ночью, зимы с весной, смерти с жизнью. Из набухших почек неудержимо рвались наружу зелёные листочки, земля, оттаявшая после холодов, взрыхлённая, исходила томлением, требовала  в себя невесомого семени, которое прорастёт неукротимыми ростками новой жизни…

Дом, в котором жили Кузнецовы, аккуратный, одноэтажный, располагался за невысоким забором из ажурных металлических прутьев, выкрашенных в яркий зелёный цвет. Сазонов подошёл к калитке, стал искать звонок, но нигде не мог найти. Из небольшой деревянной будки выскочила мелкая  кудлатая собачонка и принялась звонко облаивать гостя, не забывая при этом дружелюбно вилять хвостом: «Я, вообще-то против вас ничего не имею, даже подружиться готова, но, увы, на работе! Не погавкаешь – ещё пайки лишат! Р-р-гав-гав!».

Вскоре открылась дверь дома и на дорожку, ведущую к калитке, вышла молодая женщина в лёгком ситцевом платье до колен, в накинутой на плечи вязаной кофте. Невысокая, крепкая, улыбчивая. Тёмные волосы схвачены в обычный хвост – никаких натянутых на глаза чёрных платков, подолов до земли, суровых взглядов.

- Вы Андрей Сазонов? – улыбнулась она, - а я Марина! Заходите, как говорится, милости просим! Цыц, Кнопка, свои!

Кнопка тут же прекратила гавкать, завиляла хвостом. Марина откинула крючок, впустила Сазонова во двор. Дверь в дом приоткрылась, и в щель выглядывали любопытные детские мордашки.

Однако Марина свернула не направо, к дому, а налево, к небольшому домику, стоящему напротив. Открыла дверь, пригласила Сазонова войти, сама зашла следом. Домик состоял из двух комнатушек с низкими потолками и крохотными подслеповатыми окошками. В комнатке побольше стояла старая металлическая пружинная кровать с шишками на спинках, с толстым матрацем, покрывалом с бахромой, пышной подушкой. Тут же был небольшой двустворчатый шкаф и комод.

Во второй, совсем маленькой комнатушке, находился кухонный стол-тумба, сделанный не позже 1960-х годов: деревянный, покрытый многими слоями зелёной масляной краски, с двумя выдвижными ящиками, снабжёнными круглыми ручками-грибками, и дверцами, закрывающимися на щеколду, в виде деревянного бруска, насаженного на гвоздь.

Рядом располагалась такая же старая двухконфорочная газовая плита, маленький холодильник и столик для посуды. На окнах – чистенькие занавески с подсолнухами, под потолком – обычные лампочки в открытых патронах. Просто, архаично, чистенько и… очень уютно. В углу на полочке стояла небольшая икона под стеклом, засохший букетик цветов и несколько бумажных иконок, поменьше.

В другом углу был прибит облезлый металлический рукомойник с ведром для грязной воды внизу, рядом на табуретке – эмалированное ведро с чистой водой, накрытое крышкой.

- Тут вода не проведена, это вам так, умыться утром-вечером, зубы почистить. А душ и ванна – в доме, хоть каждый день купайтесь! Газ тут есть, плита работает – ну там, чайник закипятить. Так-то я вам всё приготовлю, меня Олег предупредил. Вот тут в шкафу – полотенца, постель, всё чистое. Вы вещи разберите, в шкаф положите, умойтесь с дороги, да пойдёмте в хату, поужинаем!

- Да не нужно, не безпокойтесь, я так, чаю выпью, и всё…

- Нет-нет, пойдёмте! Мы в это время как раз ужинаем, заодно с детьми познакомитесь. Муж попозже подъедет, звонил, велел его не ждать.

« Ох, чё…  (одёрнул себя, не заругался даже мысленно), ёлки-палки, детям бы гостинцы какие-нибудь привёз, говорил же Олег, трое деток у них…», к счастью, вовремя вспомнил про печенье, которое взял с собой, да так и не съел.

- Так вы тут умойтесь, переоденьтесь, да заходите в дом. Просто дверь открывайте и заходите.

Она вышла, оставив его одного. Он умылся чистой, холодной – наверное, колодезной – водой, а переодеваться не стал: зачем надевать домашнее, если всё равно нужно выходить на улицу? Взял пакет с печеньем, и вышел во двор.

Подошёл к дому, потоптался на крыльце – заходить, просто открыв дверь, как говорила Марина, не решался по интеллигентной городской привычке. Звонка нигде не видно, а сама дверь обита дерматином с толстой мягкой набивкой – стучи, не стучи - не услышат. Он всё же робко постучал по косяку, потоптался на крыльце, постучал ещё раз, помялся, и потянул на себя тяжёлую дверь.

В прихожей ярко горел свет, из комнаты слышались детские голоса. Оттуда выкатился карапуз лет трёх, уставился на Сазонова круглыми, любопытными, без страха глазами.

- Дядя присол!- радостно возвестил он. Вышла Марина, улыбнулась, пригласила к столу. Стол к ужину был накрыт в просторной кухне-столовой, где помимо этого стола помещались кухонные шкафы, полки с посудой, большая газовая плита, и ещё оставалось место.

Сазонова познакомили с детьми: старшей, Верой – серьёзной, высокой, большеглазой, лет, наверное, четырнадцати, и Марусей – шустрой, маленькой хохотушкой, не больше восьми. Карапуза важно величали Иваном. Сазонов передал Марине печенье, что-то пробормотал, смущаясь.

Он побаивался, что перед едой будут читать длинные молитвы, а сам ужин пройдёт в гробовом молчании и потупленных взглядах. Однако его опасения оказались напрасными. Конечно, в углу висели иконы, горела лампадка. Перед едой прочитали короткую молитву, Марина перекрестила стол, но в остальном всё было, как  в обычной семье: младшие дети шумели, иногда капризничали, хозяйка расспрашивала Сазонова о его жене и детях.

Ели варёную картошку с грибным соусом, действительно, очень вкусную. Затем был чай с домашней выпечкой и печеньем, которое он привёз. Сразу после ужина Сазонов заспешил к себе в домик, вымылся до пояса холодной водой, застелил чистым бельём постель, залез на непривычно высокую, мягкую кровать, поворочался немного под умиротворяющие звуки частного двора: сонное трепыхание кур, тявканье Кнопки. Даже  начавшиеся вскоре весенние котячьи разборки не помешали Сазонову заснуть непривычно глубоким, ровным сном.

На следующие утро начались лечебные будни. Сазонов поднимался в шесть часов, умывался, шёл в дом – завтракать. Сначала смущался, что приходит так рано, но вскоре понял, что для хозяев – это не рань, а обычное время утренних забот. Познакомился с мужем Марины – высоким, широкоплечим, бородатым Николаем. Сначала он показался Сазонову мрачным и угрюмым – настоящим фанатиком. Но вскоре стало ясно, что это впечатление обманчиво – достаточно было увидеть, как тот улыбается: открыто и немного застенчиво.

Николай появлялся редко – работал с утра до вечера. Марина оставалась дома – всё её время занимали огород, хозяйство, и маленький Ваня, не ходивший ещё по малолетству в садик. Сазонов с утра уезжал в Медицинский Центр, сдавал анализы, проходил обследования. Никто толком не мог, или, скорее, не хотел ему ничего говорить о ходе болезни: «Вот сдадите все анализы, обследуетесь, вас примет профессор Ставинский, ему и задавайте вопросы! А пока – посещайте предписанные процедуры и не переживайте!».  

Легко говорить: «Не переживайте!». Им-то что, у них таких больных, подобных Сазонову  тысячи, а он у себя – один. Наконец, ему назначили время приёма у профессора – пятница, девять утра.

Сазонов переживал сильно. Он не знал, чем себя занять, ходил по своей комнатке, смотрел старый телевизор, который Николай притащил специально для него откуда-то из дальней комнаты. Выходил во двор, садился на скамейку под яблоней. Тут же являлся толстый, ленивый, дымчатый кот Барсик, мяукал, забирался на колени, требовал, чтоб ему чесали за ушами.

Кнопка при этом рвалась с цепи, облаивала хвостатого наглеца. Полосатая кошка Алиса, охотница-крысоловка, презрительно щурилась издалека, к чужаку не подходила. Вообще, Сазонову не докучали. Никто не приглашал его помолиться, не подсовывал умных книг, не вёл душеспасительных бесед. Марина заботилась о его быте, готовила просто, но очень вкусно, прав был Олег.

При этом не всё меню было постным – Сазонов получал еду вместе с малышами, которые не постились так строго, как взрослые. Он всё же  прикупил себе килограмм сарделек, положил в морозилку,  но доставал и варил их редко – после сытных Марининых обедов и ужинов, которые она виртуозно готовила из круп и овощей, есть не хотелось совершенно.

Эта неделя была предпасхальной. В четверг Марина попросила его завтра вечером разрешить детям заняться покраской пасхальных яиц в его летней кухне – в доме она собирается готовить блюда для праздничного обеда и дети будут ей мешать. Вообще-то, в пятницу этим не занимаются, но поздно вечером – ничего, можно. И ещё, не сможет ли он побыть рядом с детьми? Ничего особенного делать не нужно, просто приглядеть за ними – там надо работать с кипятком… Сазонов согласился, плохо понимая, о чём его просят: все мысли занимал завтрашний приём у профессора.  

… В больницу он заявился в начале девятого, топтался возле кабинета, присаживался на скамейку, нервно ходил из угла в угол. К девяти народу набилось много, толкались, старались протиснуться поближе к двери, Сазонова совсем оттеснили. В начале десятого вышла дородная медсестра и сурово провозгласила:

- Никому не стучаться и без очереди не лезть! Вызывать буду по списку, - и, пресекая ропот, громко возвестила, - Сазонов! Есть Сазонов? Проходите!

Профессор Ставинский оказался худым, невысоким, неопределённого возраста человеком, с жидкими светлыми волосами и такими же усами. Ни очков, ни густого рокочущего голоса, ни снисходительного обращения «батенька». Только глаза были «профессорские»: усталые, цепкие и очень мудрые. Он долго листал историю Сазоновской болезни, задавал иногда тонким, дребезжащим голосом быстрые, резкие вопросы.

Затем закрыл папку, внимательно посмотрел на Сазонова и вдруг улыбнулся просто и открыто.

- Что, Андрей Николаевич, помирать собрался? Гроб заказал уже? Ну, повремени пока! Я думаю, что обойдётся, во всяком случае – шанс у тебя есть, и неплохой шанс! В общем, так. Недельку походишь на процедуры, подготовишься, а числа, скажем так, двадцать пятого – я  потом уточню – прошу на операцию.

- Так что, - Сазонов слегка задыхался, говорить было трудно, - значит, у меня есть шанс? Я… не умру?

- А кто тебе сказал, что ты вообще умрёшь? Не повторяй глупостей, готовься к операции и выброси из головы эту чушь! – он внимательно посмотрел в глаза Сазонову, подмигнул не фамильярно, а вовсе ободряюще, и тихо добавил, -  А смерти, Андрей, вообще, нет!

- Как это нет? – ошарашено спросил Сазонов.

- А так! Нет, и всё! – Ставинский слегка отмахнул рукой в сторону двери, и тут же, медсестре: - Антонина, давай следующего!

* * *

…Вечером дети притащили на его кухню целую художественную мастерскую: тут были  красители в пакетиках – и обычные, и перламутровые, и какие-то блестящие. Листочки с серебристыми и золотистыми наклейками в виде голубей, крестиков, цветов. Сазонов вспомнил детство – его бабушка тоже красила яйца к Пасхе, но они у неё получались только трёх расцветок: коричневые – сваренные в луковой шелухе, красные и ярко-зелёные.

А ещё Вера принесла специальные разноцветные восковые карандаши – один из способов предполагал раскраску ими яиц, погружаемых затем в краситель. Такое яйцо получалось ярким, необычно красивым, неповторимым.

Сазонов с интересом наблюдал за всеми процессами, никуда не вмешиваясь – Вера прекрасно знала технологию. Вот она опустила в кастрюльку, где кипела вода с луковой шелухой несколько яиц, обсыпанных сухим рисом и завёрнутых в марлю. Потом, когда их достали, получились красивые пёстрые коричневые крашенки.

Обычные, выкрашенные в какой-либо яркий цвет, яйца высыхали и поступали в распоряжение Маруси и Вани. Они деловито наклеивали различные наклейки, ссорясь иногда из-за наиболее красивой.

Вскоре Вера достала восковые карандаши, и дети начали разрисовывать яйца и опускать их в краситель. Получалось не очень – яйца овальные, да ещё и горячие – рисовать на них сложно, а на холодных воск не оставляет следа. Даже у Веры получалось не совсем хорошо. Сазонов не вытерпел:

- А можно мне попробовать?

- Ой, конечно, дядя Андрей, попробуйте! – захлопала в ладоши Маруся. Вера просто подвинула к нему карандаши и улыбнулась. Сазонов взял горячее яйцо, повертел карандаши.

- А что рисовать-то нужно? - спохватился он.

- Праздничное, весёлое! Птичек, цветочки, солнышко. Крест, свечку. «Христос Воскресе!» написать, - защебетала Маруся.

Сазонов смущённо улыбнулся, взял в руки карандаш. Сколько же лет он не рисовал! Горячее яйцо обжигало руку, но он не замечал этого. Вот появилось облако, из-за него солнечные лучи. Внизу – тюльпаны. На другом яйце он изобразил стаю голубей, поднимающихся ввысь.

Дети притихли и широко раскрытыми глазами смотрели на чудо: пустая белая скорлупа покрывалась удивительными рисунками, узорами, цветами, облаками и птицами. Вера брала разрисованные яйца, опускала их в краску, а потом вынимала, клала на специальные подставки, чтобы высыхали.

Сазонов забыл обо всём. Никогда не молившийся, не отрицающий Бога, но и особо не верящий в Него, он так боялся к Нему обращаться! Так не хотел просить о своём выздоровлении! Так опасался, что эти симпатичные Кузнецовы, приютившие его, заставят читать молитвы или же сами станут молиться за него.    

А теперь он, сам не ожидая от себя, творил своими руками Красоту, предназначенную для Праздника, величайшего Праздника Воскрешения. Если в этот день может воскреснуть Бог, распятый и умерший на Кресте, то почему не может воскреснуть обычный человек Сазонов, ещё живой, но много раз умиравший от одного слова сомнения, от одного не самого лучшего анализа, от  одной брехливой статьи в интернете!

Он просто делал то, что умел – рисовал чудесные картинки, словно говоря: «Вот я, Андрей Сазонов, песчинка в омуте мироздания. Я не умею читать молитвы, но вот, говорю с Тобой сейчас, как умею, не словами, а своими рисунками. Я хочу выздороветь, я хочу видеть это небо с голубями, эти листья и цветы, эти облака с солнечным лучом! Я хочу приехать домой, достать из кладовки старый ящик с красками, сдуть с него пыль и снова рисовать, увековечивать в своих рисунках эту красоту, а, значит, и Того, кто её создал! Вот моя душа, Господи – она здесь, в этих облаках, цветах и птицах, в этой неумелой молитве…»

Он остановился, только когда закончились яйца, положил на стол остатки восковых карандашей, безсильно опустил руки. Вскоре  Вера достала последнее яйцо из баночки с краской, положила на подставку. Дети разом загалдели, восторженно рассматривая необычайные, чудные, потрясающе красивые яйца.

- Дядя Андрей, а вы – художник? – Маруся смотрела на него распахнутыми в изумлении глазами.

- Не знаю, - смущённо улыбнулся Сазонов, - когда-то хотел им стать, да не вышло. А, может, опять стану…

Он встал из-за стола, вышел во двор. Стоял дивный апрельский вечер, на небо, теряющее хрупкую прозрачность, наливающееся тёмной синью, робко выбирались первые звёзды. Они ласково улыбались, подмигивали, прятались за маленькими тучками. Казалось, всё дышит праздником, который не наступил, но уже рядом, уже грядёт. Ещё не время, ещё Бог мёртв, но вот, послезавтра ударят ликующие колокола, возвестят миру радостную весть, что Он снова жив. И праздничная ночь Воскресения засияет множеством свечных огоньков, человеческих улыбок, ярких разноцветных яиц – и  неумело покрашенных наивной рукой ребёнка, и расписанных  уверенной рукой когда-то подававшего надежды художника.

И не останется мёртвых в эту ночь, ибо даже те, кто готовился умереть, поймут, что они будут жить, что мудрый профессор говорил правду, и что смерти на самом деле нет!

 

21 марта – 15 апреля 2014

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Рейтинг: +14 380 просмотров
Комментарии (21)
Серов Владимир # 15 апреля 2014 в 16:45 +2
Замечательный рассказ!
Но частица "без" с глухими гласными пишется через "с" - бессильно!
Александр Сороковик # 15 апреля 2014 в 19:51 +1
Дорогой Владимир, насчёт частицы "без" - я всё написал в своём профиле! Это не ошибка.
Серов Владимир # 16 апреля 2014 в 00:30 +2
Жаль.
Ирина Перепелица # 16 апреля 2014 в 03:30 +2
Ну, до чего же здорово написано!
Пасха -- это Воскрешение, это Возрождение к новой жизни.
И ваш ЛГ тоже возродился...
Александр Сороковик # 16 апреля 2014 в 08:23 +2
Спасибо Вам, Ирина! Сколько там моему Сазонову будет ещё отмерено - неясно, но станет он другим человеком...
Надежда Рыжих # 19 апреля 2014 в 17:18 +1
Очень понравилось! Спасибо, Александр! c0137
Александр Сороковик # 21 апреля 2014 в 19:18 +1
Большое спасибо! ura
Галина Софронова # 29 апреля 2014 в 11:53 +1
Замечательный рассказ,полный человеческой доброты,веры и надежды!
Александр Сороковик # 29 апреля 2014 в 12:08 0
Благодарю Вас, Галина!
Светлана Тен # 24 мая 2014 в 14:05 +2
Вот такой он промысел Божий! Не случайно Сазонов заболел, не случайно попал к Кузнецовым.
Человек рано или поздно приходит к Богу, ибо Бог - любовь, и каждый в этой жизни ищет любовь.
Очень понравился рассказ, Александр. Сдается мне, что все это происходило в реальности, от первой до последней буквы.
Вот и я, слава Богу, не случайно на Ваш рассказ зашла.
Александр Сороковик # 24 мая 2014 в 14:16 +1
Ох, спасибо Вам, Светлана! Высочайшая похвала автору - признать его рассказ реальностью... Но, к сожалению (или, к счастью?) здесь, как обычно, есть несколько реальных мазков из жизни разных людей. но сюжет - из головы...
Ирина Карпова # 27 мая 2014 в 22:36 +2
У каждого своя дорога к Богу. Сазонов нашёл...
Очень мудрый рассказ. Спасибо! Удачи и любви!!!
Александр Сороковик # 27 мая 2014 в 22:43 +2
Благодарю Вас! И вправду - дорога у каждого своя... Главное - найти её и пройти до конца! Счастья Вам!
Тарас Гупало # 28 мая 2014 в 10:56 +2
Спасибо вам за рассказ, полный светлой веры и надежды. Спасибо.
Александр Сороковик # 23 июня 2014 в 03:31 +1
Спасибо Вам, Тарас! К сожалению, не пришло сообщение о Вашем комментарии, и я только сейчас его заметил!
Елена Селезнева # 22 июня 2014 в 23:04 +2
Каждая случайность в нашей жизни вовсе не случайна. Я рада за Сазонова.
При чтении рассказа появилось ощущение, что хочу быть там, в этой семье, в том маленьком домике без водопровода и прочих удобств.
Замечательно написали, Александр. Очень просто. Люблю я такую простоту. В ней истина жизни.
Спасибо Вам.
Здоровья и мира Вашему дому, Вашей стране.
Александр Сороковик # 23 июня 2014 в 03:38 +3
Спасибо, Лена!
И впрямь, случайностей в этом мире нет! И насчёт простоты верно заметили. Я так и говорю о своих вещах: Простые рассказы. Осмелюсь порекомендовать вам еще один простой рассказ "И жили они долго и счастливо..." http://parnasse.ru/konkurs/chempionat3kon/etap13chemp3/i-zhili-oni-dolgo-i-schastlivo.html
Анжелика Хорес # 18 ноября 2014 в 11:52 +1
Жизнеутверждающе! Прочитала на одном дыхании. Вещь!
Александр Сороковик # 19 ноября 2014 в 00:23 0
Благодарю Вас, польщён!
Марина Попенова # 15 декабря 2014 в 10:35 +1
Александр, тронул душу Ваш рассказ! СПАСИБО от души! best
Александр Сороковик # 15 декабря 2014 в 20:08 0
Спасибо, Марина! Тронут!