ГлавнаяВся прозаМалые формыРассказы → хромые рассказы

 

хромые рассказы

12 октября 2013 - юрий сотников
article163823.jpg
                             Хромые рассказы из повестей и романов
   
К утру плач затих. Небо высветлилось солнцем. Тоненького, исхудавшего паренька, Марьиного соседа, вынесли шесть дюжих мужиков. На щеках убитого Лёньки давно высохли предсмертные слёзы, и остались от них только белые полосы как ленточки соломенной шляпы. Короткие кудри причесали наверх обмывальные бабы, а Ерёма ещё гребешок свой оставил в Лёнькиных волосах - чтобы он расплёл потом сам тугие колки на затылке.
Олёна созвала молодых девок да стареньких бабок, привечая их на поминальное пение - а в первом ряду шустрящая прежде Полянка смиреннее всех подвывала. За голубые ручьи, за зелёную трень с одуванчиками, и ещё про золотое жнивьё - которое не вызрело, но дойдёт в самый раз к осени. Да про бедного юношу: счастлив он должен быть, уходя от людей в память светлую.
Отец вымел начисто комнатку сына, и все следы из-под веника ему в ноги ссыпал. Если вдруг затоскует сильно, то пусть подышит горечью дома - может, вернётся. Божий отрок ожил ведь, а его Лёнька ничем не хуже. Вон как выстроился детский отряд, приготовившись ударять в барабаны. А позади самых юных стоят почти взрослые горнисты, и тянутся на цыпках, чтобы героями выглядеть. Такими же как дядя Лёня.
... –дядя- ...Ерёма опёрся на красным бархатом доски обитые: вспоминал, сгоняя мошек с лица Лёнькина, что никто мальца не звал дядькой - всей детворе он ровесник. Когда к Марье в дом приходил, то садился тихо с Умкой играть. А лишь только Олёна пройдёт мимо, он, кажись бы, до макушки краснеет - ну девка и трепала его за чуб: уж очень парнишка нежный. Такого забудешь любить - но драгоценностью поставишь за стекло, оберегая.
На погосте дед Пимен сказал за всех мужиков, что рядом стояли: - Спи, Лёня, закрой глазоньки, а я напою тебе величальную песнь. Ты хорошо ушёл в другой мир - товарищей не предал, себя оправдал - к богу плывёшь в белых одеждах, и светлая душа твоя жить заново начинает. А те непоседы, коими ты случаем человека обидел - и не грехи вовсе. О кровниках своих совсем позабудь: порвём мы зачинщиков войны как луговых лопухов и подле околицы развесим. А если ты, Лёнька, сей миг на цветущем лугу мнишь о всеобщем прощении, то с облаков тебе не видать чёрных душ, потому как ты теперь чистый младенец. Прости уж нас за мщенье умысленное, которое будет без корысти, хоть и проклято господом. Земля тебе пухом, сынок, и небо благодатной аминью.-
Мужики большую могилу вырыли, края обили. После долгих дождей земля напиталась водой, глинистое дно сокрылось по щиколотку - копачи вбили чурбаки, досок постлали. Из города на похороны подъехал генерал, но завалящий, похожий на позднего галчонка – синий, сопливый. Такие по деревенским погостам ездят. С ним ещё пухленький газетчик был, агитатор славы. Когда военный бросил горсть рыжей грязи на алую холстину гроба, то серая стылая тень метнулась к нему и столкнула вниз, а десятки рук стали забрасывать очумелого старикашку - он плакал и кричал: пускай! зарывайте вместе, пожалуйста! - Пока одна милосердная душа опомнилась: - постойте! Нельзя его с Лёнькой! - полуживого генерала вытянули да бросили под ноги. Священник Михаил увёл его от греха...

   =========================================================
 
...Видел я ночью Олёну. Будто - не уходи! - прокляла она, ползая на пороге у моих ног. А то ли война, или просто разлука - но баба цеплялась за мои колени рыжими волосьями перевивов, распустив их неводом от горизонта до самых деревенских окраин. Потом, ведьма, схватила за шею тисками рук - и тычет! тычет меня носом в белые сиськи, от которых младёной пахнет, обсохшим Умкиным молоком.
Я в сердцах оглянулся назад: а у дверей большой залы, в уютном полумраке осеннего терема, под тихим эхом стенных ходиков - пацан мой стоит. Слова он наперекор не сказал - только из глаз его горестным ручьём истекала душа добрая, размывалась по полу возле моих сапогов.
Прошу сына - скажи напоследок - а у него молчание на цепочке шейной распято:  пыхтит оно довольно, ухмыляется нашей разлуке. – скажи, гад!! – ору, чтобы голос пацаний услышать в ответ, чтоб оболгал он меня непрощаемой ненавистью - уйти будет легче. А тут на нас в Олёнкиной утробе захныкал ребёнок, беззаботный крикун: мы все к нему, да стукнулись лбами - аж бульбы памятные выскочили в синяках, болью хохочем.
Из-за этого сна я пробудился на полу, свалившись с кровати. Открываю глаза - а надо мною смеётся Умка, и нагло лает Санёк, виляя хвостом. Они уже умытые, собраные в школу. Пару раз широко зевнув, я проводил их за ворота.
Через полсотни лет и мы с Олёной будем подшучивать над своими нынешними заботами - не мысля о возврате прошедших мгновений с тем чтобы исправить совершённые ошибки. Наш опыт сладок: вместе со всей кутерьмой, что прожили, и ещё много раз проживём. Потому что родились мы поздно, через десятки лет после зачатия. Но нам повезло - другие так и остаются в зародышах, оглядывая великий мир из заспиртованного окошка кунсткамеры.

===========================================================
 
До утра окровавленный Ерёма метался по спящему посёлку, в грязных норах укрываясь от случайных людей. Ко вторым петухам он затих возле церкви, пригрелся под крыльцом. Сбежавший из неволи отец Михаил, и на помощь ему дядька Офима, заволокли Еремея в приход, с головою накрыли старой рогожей - будто кучку старого хлама. Здесь его и обнаружили милицейские охранники, рьяной толпой ввалившись во храм по доносу. Дергачом отбивался от них расхристанный Мишка поп, железными скребуками молотил по спинам Офима; но силы неравными были. Избитого, смиренного беднягу заперли до суда в каземате...
А Янко выжил; и мучительной силой приполз на полусогнутых ко знакомому двору куда ране бегал за самогонкой, к бабке Ульяне. Шоркал калиткой долго; пока не закричала старуха, стоя у окна - геть отсюда! - и ещё высунулась, будто угадывала кто это хулиганит по соседским дворам. - Я здесь! я!! - заорал Янко, прося место в тепле у печи, милостыню зля. - Чужого не впущу! - взомутилась Ульянка; стала бегать по комнатушкам, визгливо поминая прошлое спокойствие, в котором нет места дуракам. - Хорошо жили без вас, навязались на голову нашу.
- спаси, милая... - простонал Янка, стягивая ладонями распоротый живот, что с ним волокся неживо.
А бабка всё его переспрашивала - кто да кто: и не впустить грех большой, и вороги за это убьют, придучи с ружьями злыми - вот она плакала, хитрила, словно обманываясь перед богом ли, Янкой.
Но он упал возле её забора, и пёс трусливый всё никак не мог замолчать - а вдруг да соседи выглянут, потому впустила мужика старая баба. – Яночка, миленький, ты уж вечерком потише уйди.
Потом он лежал в её белой кровати, на любимых пуховиках; в бреду порывался на бой - и Ульянка пела над ним успокоительно: - Живи, родной, пока не оздоровеешь. Старуха я - авось не убьют, а убьют - так не жалко, старуха я, - повторяла она, оглаживая русые Янкины волосья...
Утром ранним капитан Круглов устало оклемался в своём кабинете; встал, чуть откатив кресло. Прошёл к двери закрыть замки – один, другой, да ещё цепь собачью повесил на ручку. Дрожа от нетерпения открыл сейф, шприц достал и маленький пакетик.
Потом Май сидел, откинувшись на мягкую подушку, и слагал стихи про свет да разум в своей душе.
К полудню в его кабинет постучались гости. Он впустил их.
- Вы так светло улыбаетесь, гражданин капитан. - Рафаиль остановился на пороге, впервые увидев весну в сердце железного человека.
Май вскинулся вверх, пристав на цыпочки, и очертил руками большой круг. В него захватил сушу, океан и небо; сел на экваторе, а ладони приложил к полюсам. - Мир прекрасен: чистый синий, тёплый зелёный, чёрный бездонный. Я оглядел его вчера, я знаю.
Он вновь затанцевал с глобусом, выплёскивая из него на пол озёра, и землю на светлый ковёр.
Рафаиль поглядел назад и усмехнулся невесело: - Капитан нам сейчас не помощник. - А отец Михаил осуждающе покачал головой.
Май улетел в небеса, вымок на облаках, до дыр обтёр штаны, по радуге катаясь. В сейфе кабинета прятался злой дев, и Круглов подписал с ним договор. Человек железный оплавился в огне страстей, горячий дымок поднимался над въедливой трухой окалины...
Ульяна привела к себе в дом бабу Стракошу с корзиной снадобий. - Занемогла, - объяснила соседям. А пока ведунья готовила на плите своё варево, Ульянка расказала болезному мужику последние сельские новости. - Судить будут душегуба, - порадовалась она.
=========================================================
 
  - Расскажи мне сказку.
  - На ночь? Хорошо, расскажу.- Он уже надоел мне своим неукладываньем: слишком много рук и ног его развалились по маленькой кровати, все они мешали ему заснуть – елозили, ворочались, пузо чесали. Если б он хоть задремал, хоть чуточку в сон, то они бы уже не разбудили его; яркие красочные видения затягивают любого человека похлеще болотных чертей.
   Ах вы, мои бесеняточки - подумалось мне - ну сейчас  я тебе расскажу, покажу даже лица пройдох - и скорчил гримасу.
  - Ты что?- малыш подтянул одеяло к носу, намеряясь спрятаться, как будто от ночных призраков можно укрыться такой малостью.- Тренируюсь. Не бойся.- Я протянул к нему обычную человеческую руку, а  погладил шершавой ладонью с длинными когтями.
  - А я и не боюсь. Только ты почему-то сейчас другой.
  - Да просто задумался,- я, улыбаясь, уже спрятал свой серый хвост за спиной; с головой погрузился в сказку. Она кипела во мне, переливаясь через край, и я приоткрыл крышку, чтобы горячий обжигающий пар обволок комнату таинственным туманом, в котором  кто зло и оскаленно, кто с улыбкой - проплывали фигуры людей, со зверями, с вещами - уходя приходя не прощаясь - и у них было общее: старинные платья, распады материй стекали с  их тел вместе с кровью, тут же кинжалы, сабли и шпаги - это убийцы, шепнул мне малыш, обхватив горько мою шею - но во мне уже проснулись затаённые садистские склонности, и я не жалея вылил всю сказку на него, хоть сам обжигаясь в объятиях.- айяйяйяй,- заверещал он противным голоском слегка придавленного башмаком, но очень напуганного этим гнома, он с мясушком выдернул на моей пижаме три пуговицы, вцепившись в меня как заморская обезьяна, попавшая на северный полюс.- ойёйёй,- закричал я, чувствуя его припадочные щипки да укусы, и почему-то в этот момент мне всерьёз захотелось душить его  до рыдающей боли, чтоб сам он почувствовал, какие страдания  людям приносит. Ведь жил я спокойно допрежде в раздумьях, в равнодушной медлительной лени, мне совсем не хотелось бежать, помогать, а тем более воевать с кем-либо. Как говорится: долой друзей, долой подруг - я сам себе хороший друг. И так было. И было б всегда, даже  досмерти. Если б не он - маленький выродок. Ведь взрослый дух - это не детский дух. Когда они желают играть и беситься, нас тянет к  телевизору или к рюмке. У поколений разные развлечения. Я всё это до мозга костей  понимаю, а глупый мальчонка не хочет понять. Да, я состарился: но не могу же я вечно носиться по дому в зелёных соплях с голой жопой. Теперь мне понятны  муки семейных садистов, которые увечат своих малолетних детей. Терпением терпением терпением наполни господь мою доверху  чашу. Аминь.
========================================================
 
   Я шёл быстро, нарошно грякая сапогами по асфальту, чтобы распугать всех невидимых тварей, и сжимая в кулаке маленький перочинный нож, ещё днём найденный на дороге. Гроза настигала меня: она хлопала поначалу детскими новогодними пищалками, от которых ни грома, ни молний – а так, развлеченье; но потом забабахали петарды, как будто небеса мне грозились – стоять и не двигаться - а я больше ускорил шаги, и казалось что уже самые молнии выбиваются спод моих сапогов, рикошетя свеченьем на небе. В чёрных кустах на обочине заверещал как младенец перепуганный заяц, прибитый ударом к  земле; а когда он немного отошёл от контузии и распрямил свои тряпошные уши, то бросился ползком к моим смелым и бодрым ногам - все животные  ищут спасенья у сильного. Тут я воспрял угасающим духом, подбросил  в сердечную топку дровец, и укрыл бедного зайчишку  за пазухой. А за ним прибежала лиса, рыжие рвя на себе волоса - спасисохрани, мол, я тебе пригожусь: и полезла в рюкзак, где я сало хранил, от себя хоронил, чтоб на чёрный денёк. Следом волк с обезумевшей  пастью - слюни хлещут, что  бешеный. В общем, всех я собрал под себя, как защитник природы; а молнии хлещут то  справа, то слева. То прямо над мной норовя. Мне страшно, и боязно вусмерть: взмолился сначала – пощади - а после вспомнил, какой на себе целый мир я несу. И полегчело разом. Что я – уж не я. А святой богатырь, которому дядька с небес всю силу свою воспослал, чтобы землю хранить, от врагов берегить. И громы-молнии с ужасом всем - это мелкое так, испытание.
=======================================================

 
   Почему-то  все мне говорят, что надо попроще жить, а попросту просто. Не увлекаясь идеями и творениями, чтоб не забивать свою голову вселенской ерундой. Вот есть жизнь, в которую я родился, и  для того чтобы в ней означить себе неприкосновенное место, нужно всерьёз подстраиваться под окружающих людей, не шутя и без смеха. Ведь если я буду жить не таким как все, то кто же из  этих всех захочет видеть меня рядом с собой, кто захочет дружить и любить? Может, именно поэтому меня носит с рюкзаком в одиночку по глухим переулкам. Поэтому я и меняю так часто работу, чужа к  добрым людям в любом колективе, хоть в самом сплочённом.
   Большинству людей вокруг нужна стабильность - в жизни и в работе, в общении и любви. Они приемлют перемены, но только если те приведут их к улучшению благостояния, к радостям и развлечениям. А так как заранее  неизвестно, чем закончатся все эти реформы общества и сознания, то люди не хотят терпеть и страдать ради великого - будь даже кратенько. Они так долго жили в коммунистическом недоедании и демократической нищете, что любая видимость потребительной стабильности приводит их в состояние сытого довольства. И те лидеры общества, называющие себя  маргиналами, которые  зовут людей оторваться от сладкой кормушки, ничем не отличаются от  остальных, в сонной истоме хрюкающих у корыта. Ведь и богатеи бизнеса, и светские звёзды, и громкоголосые политики не в силах уже отказаться от своей развращающей роскоши и искусительной славы. Нет нынче в народе того, кто мог бы повести к высшим идеалам - все слабы да изнежены.
   Сильными могут быть только одиночки. Кто привык во всём на себя полагаться, и не ждёт особого подспорья из тылов, забитых под завязку полевыми кухнями с рисовой кашей. Но одиночки по сути характера живут в основном для себя, абсолютно не страдая от жёсткого своего эгоизма - и совсем не намеряются вести за собой в светлое будущее коллективы и народы. Они сильны своими волевыми натурами, но безответственны в действиях: им что сморкнуться - положить под ноги бунту сотню человеческих трупов. Мёртвых. Ведь кто не жил с людьми, не чаял их радости и беды - не сможет понять нутро другого человека. Живого. 
=========================================================

 
   - Я бы с удовольствием от тебя переселился,- говорю утомлённо ему, подгрызая несъедобный колпак шариковой ручки.
  - А куда?- он вылупил глазки, не понимая чем помешал.
  - В другую квартиру.- Вздохнул я оттого, что другой у меня нет. И выгнать его уже стыдно: страшно даже - на улице волки.
  - А у тебя ещё есть квартира?- он глядел на меня как бездомный  скиталец на злую собаку: что ей нужно, всё здесь - конура, и ошейник, и миска.
  - Нету, пацан.- Ты свободу мою прикарманил: нянчись с тобой до доски гробовой - хотя вслух я ему не сказал, боясь удерёт от обиды.
  - А ты меня не любишь?- он смотрел бирюзово, словно я бросил тыщи людей за порогом, которых любил и любили они.
  - Люблю. Но понимаешь…- Ты всё же понять должен: мне хватает сумятицы буден, рассветов закатов людей, я от жалости принял тебя в свою жизнь - но теперь ты гремишь в ней как бубен. А она ведь не твоя.
  - А хочешь, мы поиграем с тобой в тишину?- он давно уже крутил пуговицу на рубашке и докрутился: пуговка вырвалась с ниткой.- Вот,- протянул её мне, потому что спрятать теперь  было некуда, а то бы конешно.
  Я засмеялся: трепетным видом своим он стал похож на незадачливого бедокура, который хотел сделать приятное - и вот опять вляпался.
  - Чего у тебя пуговицы постоянно рвутся? ты наверное нервный.
  - Не знаю,- от моего смеха и его оттянуло: он будто раздался, расплылся - тот сжатый комочек, и губы полезли к ушам от улыбки.- Когда в школе меня отвечать вызывают, то я их кручу, вспоминаю.
  Тяжело и муторно говорить  с человеком, а особенно с человечком, который виноват в придуманной вине, и не понимает в какой и за что - а оттого трусливо смущается, льстит, лебезит даже. Мальчишка ведь не был таким больно взрослым, и не умел подстраиваться к чужому паршивому настроению, а со мной научился.
  - Может быть, в зоопарк сходим?
  - Ооооо! Давай.
   В саванне лев. Он не совсем уже жёлтый, как его красиво показывают в телевизоре, подманивая колером неживого цвета - он теперь прелый словно листва   осенью, а когда в его владениях начнутся затяжные дожди, то весь львиный прайд вместе с детёнышами – а особенно малыши, потому что они всегда бегают где ни попадя - так вот все они станут грязно коричневыми.
  - Какие же они смешные и добренькие котята.
  - Руку из клетки вытащи.
  А тут обезьяны. Шимпанза почти чёрная, и только задница, которую она мне нагло показывает смеясь иль заигрывая, красного яркого оттенка - будто наждачкой натёрта. Горилла нам ничего не показывает: она громко стучит себе в грудь кулаками, вызывая наверно на бой, и по  тому, как вокруг неё сгрудились нервные зеваки, чувствуется напряжение битвы - вот сейчас, только дайте подальше уйти.
  - Куда мы с тобой убегаем?
  -Это не убёг а плановое отступление.
   К розовому слону. Почему он розовый, не знает даже молоденький служитель, который рядом убирает какашки зверей. Но слон очень симпатично оттеняется оранжевой стенкой своей большой конуры и её же жёлтой крышей. Видно, что бойкие потешные маляры получили от начальства крупный  заказ, а потом ещё и мандюлей за перевыполнение плана. Но слона в обратно перекрашивать не стали, потому что – вопервых - от запаха краски он впадал в африканскую спячку - а вовторых - его смешливый для гиганта вид привлекал в зоопарк всё больше посетителей.
  - Ты зачем слоника пальцем скоблишь?
  - А может он оттерётся.
   Не может. Его уже жираф с длинной шеей вылизывал  шершавым языком, перекинувшись по-соседски через забор. Бесполезно, ни одного нет серого  пятнышка. Зато  у самого  жирафа полно бурых пятен на солнечной шкуре - он  был бы похож на ходячую берёзу, пускающую ноги корни то там то сям, но его маленькая головка совсем не походит на её пышную крону. А вообще-то жираф очень добродушный.
  - Куда ты полез, шмакодявка?
  - Сейчас я скачусь с его шеи!
   Осторожно. Хорошо что не в пасть крокодилу. Тот рот свой зелёный раззявил, который питается всякими жертвами. И нет никакого с ним сладу - крокодил  не подчиняется даже царевичу льву, он  на звериные  собранья не ходит, и при каждом строгом выговоре надолго ложится на самое дно. Попробуй достань.
  - Я поймаю его на большого червя!
  - Оставь хоть сандалики.
   Ничего, бегемот всегда выручит. Эту толстую кожу дублёную никому не удастся прогрызть. На ней зацепиться и не за что – со всех сторон кругл бегемотик, и хоть с виду он нежен да ласков, так что кажется можно пинками в болото загнать: но злопямятен очень толстяк - оскорблений чужих не прощая, затопчет.
  - Какой неуклюжий топтун!
  - От тебя только мокрое место останется.
========================================================

 
  Мы сегодня с ребятами монтировали оборудование на частном пивном заводике. И вот стоя на десятиметровой высоте, на купольной крыше одной из огромных бочек, глядя в небо бледное апрельское, я подумал: а для кого и для чего работаю? Есть ещё ведь на свете красивый труд не только заради заработка, но в усладу своей ненасытной душе, которая уже не просто подачливо просит, а грозно требует от ленивого тела весомых свершений - а то доведу тебя, мол, до бесцелья, и с тобою прикончу себя. В самом деле: ну что за геройство напоить пивом дворик, иль город, а то и весь мир? У пьющего мужика через год вырастет пузо, через три года появится тяжёлая одышка и отвратительные толстые ноги, а вскорости следом вылезут рожки на лбу, подаренные прежде любимой женой, которая и сама раньше боготворила супруга - но не мужеподобную пьянь.
   А всё я ведь подлец. Виноват, маюсь каюсь. В юности мне бы и в голову не пришло корить  себя за такие грехи, кои дойдут до моей души через тысячи ответвлений - но я  знаю что на каждой ветке как воробьи, на судьбу нахохлившись, сидят алкаши - а в корнях сам я устроился, пёс сатаны. И грызу свою жалкую кость, обмишурясь в земном назначеньи.
   Когда я стану дряхлым, до того что уже не порадует меня и голубое благостное небо, то выйдя на улицу пойду куда глаза глядят шаркая стоптанными ботинками, и не потому шаркать  буду что ослаб телом очень, а оттого как я над душой всю жизнь измывался, и она мне теперь недобром своим платит, жалким насилием. Возрадуйся - прошепчу я себе - а изнутри тот старый пёс мой ощерится, вяло отрыжкой зевнув. Замолись - попрошу я себя - но он лапой во мне отмахнётся, всего  лишь надеясь на скорую сонную смерть. И проходя рядом станут улыбаться друг другу хорошие люди, а взглянув на меня отведут глаза, чтоб не портил я им скорбеющей панихидой чудесный денёк.
   Но если будут сейчас  в моей нынешней жизни серьёзные благотворные делишки, пусть даже грош подать нищему а лучше мильён на дитячий приют, то воспоминания об них согреют в старости моё хладное сердце. И не  синь-грозы небесного суда пугают меня жестокими проклятьями ада - я страшусь только собственной ненависти к самому себе, негасимой вендеты ужасной.
 

 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

 
 

© Copyright: юрий сотников, 2013

Регистрационный номер №0163823

от 12 октября 2013

[Скрыть] Регистрационный номер 0163823 выдан для произведения:                              Хромые рассказы из повестей и романов
   
К утру плач затих. Небо высветлилось солнцем. Тоненького, исхудавшего паренька, Марьиного соседа, вынесли шесть дюжих мужиков. На щеках убитого Лёньки давно высохли предсмертные слёзы, и остались от них только белые полосы как ленточки соломенной шляпы. Короткие кудри причесали наверх обмывальные бабы, а Ерёма ещё гребешок свой оставил в Лёнькиных волосах - чтобы он расплёл потом сам тугие колки на затылке.
Олёна созвала молодых девок да стареньких бабок, привечая их на поминальное пение - а в первом ряду шустрящая прежде Полянка смиреннее всех подвывала. За голубые ручьи, за зелёную трень с одуванчиками, и ещё про золотое жнивьё - которое не вызрело, но дойдёт в самый раз к осени. Да про бедного юношу: счастлив он должен быть, уходя от людей в память светлую.
Отец вымел начисто комнатку сына, и все следы из-под веника ему в ноги ссыпал. Если вдруг затоскует сильно, то пусть подышит горечью дома - может, вернётся. Божий отрок ожил ведь, а его Лёнька ничем не хуже. Вон как выстроился детский отряд, приготовившись ударять в барабаны. А позади самых юных стоят почти взрослые горнисты, и тянутся на цыпках, чтобы героями выглядеть. Такими же как дядя Лёня.
... –дядя- ...Ерёма опёрся на красным бархатом доски обитые: вспоминал, сгоняя мошек с лица Лёнькина, что никто мальца не звал дядькой - всей детворе он ровесник. Когда к Марье в дом приходил, то садился тихо с Умкой играть. А лишь только Олёна пройдёт мимо, он, кажись бы, до макушки краснеет - ну девка и трепала его за чуб: уж очень парнишка нежный. Такого забудешь любить - но драгоценностью поставишь за стекло, оберегая.
На погосте дед Пимен сказал за всех мужиков, что рядом стояли: - Спи, Лёня, закрой глазоньки, а я напою тебе величальную песнь. Ты хорошо ушёл в другой мир - товарищей не предал, себя оправдал - к богу плывёшь в белых одеждах, и светлая душа твоя жить заново начинает. А те непоседы, коими ты случаем человека обидел - и не грехи вовсе. О кровниках своих совсем позабудь: порвём мы зачинщиков войны как луговых лопухов и подле околицы развесим. А если ты, Лёнька, сей миг на цветущем лугу мнишь о всеобщем прощении, то с облаков тебе не видать чёрных душ, потому как ты теперь чистый младенец. Прости уж нас за мщенье умысленное, которое будет без корысти, хоть и проклято господом. Земля тебе пухом, сынок, и небо благодатной аминью.-
Мужики большую могилу вырыли, края обили. После долгих дождей земля напиталась водой, глинистое дно сокрылось по щиколотку - копачи вбили чурбаки, досок постлали. Из города на похороны подъехал генерал, но завалящий, похожий на позднего галчонка – синий, сопливый. Такие по деревенским погостам ездят. С ним ещё пухленький газетчик был, агитатор славы. Когда военный бросил горсть рыжей грязи на алую холстину гроба, то серая стылая тень метнулась к нему и столкнула вниз, а десятки рук стали забрасывать очумелого старикашку - он плакал и кричал: пускай! зарывайте вместе, пожалуйста! - Пока одна милосердная душа опомнилась: - постойте! Нельзя его с Лёнькой! - полуживого генерала вытянули да бросили под ноги. Священник Михаил увёл его от греха...

   =========================================================
 
...Видел я ночью Олёну. Будто - не уходи! - прокляла она, ползая на пороге у моих ног. А то ли война, или просто разлука - но баба цеплялась за мои колени рыжими волосьями перевивов, распустив их неводом от горизонта до самых деревенских окраин. Потом, ведьма, схватила за шею тисками рук - и тычет! тычет меня носом в белые сиськи, от которых младёной пахнет, обсохшим Умкиным молоком.
Я в сердцах оглянулся назад: а у дверей большой залы, в уютном полумраке осеннего терема, под тихим эхом стенных ходиков - пацан мой стоит. Слова он наперекор не сказал - только из глаз его горестным ручьём истекала душа добрая, размывалась по полу возле моих сапогов.
Прошу сына - скажи напоследок - а у него молчание на цепочке шейной распято:  пыхтит оно довольно, ухмыляется нашей разлуке. – скажи, гад!! – ору, чтобы голос пацаний услышать в ответ, чтоб оболгал он меня непрощаемой ненавистью - уйти будет легче. А тут на нас в Олёнкиной утробе захныкал ребёнок, беззаботный крикун: мы все к нему, да стукнулись лбами - аж бульбы памятные выскочили в синяках, болью хохочем.
Из-за этого сна я пробудился на полу, свалившись с кровати. Открываю глаза - а надо мною смеётся Умка, и нагло лает Санёк, виляя хвостом. Они уже умытые, собраные в школу. Пару раз широко зевнув, я проводил их за ворота.
Через полсотни лет и мы с Олёной будем подшучивать над своими нынешними заботами - не мысля о возврате прошедших мгновений с тем чтобы исправить совершённые ошибки. Наш опыт сладок: вместе со всей кутерьмой, что прожили, и ещё много раз проживём. Потому что родились мы поздно, через десятки лет после зачатия. Но нам повезло - другие так и остаются в зародышах, оглядывая великий мир из заспиртованного окошка кунсткамеры.

===========================================================
 
До утра окровавленный Ерёма метался по спящему посёлку, в грязных норах укрываясь от случайных людей. Ко вторым петухам он затих возле церкви, пригрелся под крыльцом. Сбежавший из неволи отец Михаил, и на помощь ему дядька Офима, заволокли Еремея в приход, с головою накрыли старой рогожей - будто кучку старого хлама. Здесь его и обнаружили милицейские охранники, рьяной толпой ввалившись во храм по доносу. Дергачом отбивался от них расхристанный Мишка поп, железными скребуками молотил по спинам Офима; но силы неравными были. Избитого, смиренного беднягу заперли до суда в каземате...
А Янко выжил; и мучительной силой приполз на полусогнутых ко знакомому двору куда ране бегал за самогонкой, к бабке Ульяне. Шоркал калиткой долго; пока не закричала старуха, стоя у окна - геть отсюда! - и ещё высунулась, будто угадывала кто это хулиганит по соседским дворам. - Я здесь! я!! - заорал Янко, прося место в тепле у печи, милостыню зля. - Чужого не впущу! - взомутилась Ульянка; стала бегать по комнатушкам, визгливо поминая прошлое спокойствие, в котором нет места дуракам. - Хорошо жили без вас, навязались на голову нашу.
- спаси, милая... - простонал Янка, стягивая ладонями распоротый живот, что с ним волокся неживо.
А бабка всё его переспрашивала - кто да кто: и не впустить грех большой, и вороги за это убьют, придучи с ружьями злыми - вот она плакала, хитрила, словно обманываясь перед богом ли, Янкой.
Но он упал возле её забора, и пёс трусливый всё никак не мог замолчать - а вдруг да соседи выглянут, потому впустила мужика старая баба. – Яночка, миленький, ты уж вечерком потише уйди.
Потом он лежал в её белой кровати, на любимых пуховиках; в бреду порывался на бой - и Ульянка пела над ним успокоительно: - Живи, родной, пока не оздоровеешь. Старуха я - авось не убьют, а убьют - так не жалко, старуха я, - повторяла она, оглаживая русые Янкины волосья...
Утром ранним капитан Круглов устало оклемался в своём кабинете; встал, чуть откатив кресло. Прошёл к двери закрыть замки – один, другой, да ещё цепь собачью повесил на ручку. Дрожа от нетерпения открыл сейф, шприц достал и маленький пакетик.
Потом Май сидел, откинувшись на мягкую подушку, и слагал стихи про свет да разум в своей душе.
К полудню в его кабинет постучались гости. Он впустил их.
- Вы так светло улыбаетесь, гражданин капитан. - Рафаиль остановился на пороге, впервые увидев весну в сердце железного человека.
Май вскинулся вверх, пристав на цыпочки, и очертил руками большой круг. В него захватил сушу, океан и небо; сел на экваторе, а ладони приложил к полюсам. - Мир прекрасен: чистый синий, тёплый зелёный, чёрный бездонный. Я оглядел его вчера, я знаю.
Он вновь затанцевал с глобусом, выплёскивая из него на пол озёра, и землю на светлый ковёр.
Рафаиль поглядел назад и усмехнулся невесело: - Капитан нам сейчас не помощник. - А отец Михаил осуждающе покачал головой.
Май улетел в небеса, вымок на облаках, до дыр обтёр штаны, по радуге катаясь. В сейфе кабинета прятался злой дев, и Круглов подписал с ним договор. Человек железный оплавился в огне страстей, горячий дымок поднимался над въедливой трухой окалины...
Ульяна привела к себе в дом бабу Стракошу с корзиной снадобий. - Занемогла, - объяснила соседям. А пока ведунья готовила на плите своё варево, Ульянка расказала болезному мужику последние сельские новости. - Судить будут душегуба, - порадовалась она.
=========================================================
 
  - Расскажи мне сказку.
  - На ночь? Хорошо, расскажу.- Он уже надоел мне своим неукладываньем: слишком много рук и ног его развалились по маленькой кровати, все они мешали ему заснуть – елозили, ворочались, пузо чесали. Если б он хоть задремал, хоть чуточку в сон, то они бы уже не разбудили его; яркие красочные видения затягивают любого человека похлеще болотных чертей.
   Ах вы, мои бесеняточки - подумалось мне - ну сейчас  я тебе расскажу, покажу даже лица пройдох - и скорчил гримасу.
  - Ты что?- малыш подтянул одеяло к носу, намеряясь спрятаться, как будто от ночных призраков можно укрыться такой малостью.- Тренируюсь. Не бойся.- Я протянул к нему обычную человеческую руку, а  погладил шершавой ладонью с длинными когтями.
  - А я и не боюсь. Только ты почему-то сейчас другой.
  - Да просто задумался,- я, улыбаясь, уже спрятал свой серый хвост за спиной; с головой погрузился в сказку. Она кипела во мне, переливаясь через край, и я приоткрыл крышку, чтобы горячий обжигающий пар обволок комнату таинственным туманом, в котором  кто зло и оскаленно, кто с улыбкой - проплывали фигуры людей, со зверями, с вещами - уходя приходя не прощаясь - и у них было общее: старинные платья, распады материй стекали с  их тел вместе с кровью, тут же кинжалы, сабли и шпаги - это убийцы, шепнул мне малыш, обхватив горько мою шею - но во мне уже проснулись затаённые садистские склонности, и я не жалея вылил всю сказку на него, хоть сам обжигаясь в объятиях.- айяйяйяй,- заверещал он противным голоском слегка придавленного башмаком, но очень напуганного этим гнома, он с мясушком выдернул на моей пижаме три пуговицы, вцепившись в меня как заморская обезьяна, попавшая на северный полюс.- ойёйёй,- закричал я, чувствуя его припадочные щипки да укусы, и почему-то в этот момент мне всерьёз захотелось душить его  до рыдающей боли, чтоб сам он почувствовал, какие страдания  людям приносит. Ведь жил я спокойно допрежде в раздумьях, в равнодушной медлительной лени, мне совсем не хотелось бежать, помогать, а тем более воевать с кем-либо. Как говорится: долой друзей, долой подруг - я сам себе хороший друг. И так было. И было б всегда, даже  досмерти. Если б не он - маленький выродок. Ведь взрослый дух - это не детский дух. Когда они желают играть и беситься, нас тянет к  телевизору или к рюмке. У поколений разные развлечения. Я всё это до мозга костей  понимаю, а глупый мальчонка не хочет понять. Да, я состарился: но не могу же я вечно носиться по дому в зелёных соплях с голой жопой. Теперь мне понятны  муки семейных садистов, которые увечат своих малолетних детей. Терпением терпением терпением наполни господь мою доверху  чашу. Аминь.
========================================================
 
   Я шёл быстро, нарошно грякая сапогами по асфальту, чтобы распугать всех невидимых тварей, и сжимая в кулаке маленький перочинный нож, ещё днём найденный на дороге. Гроза настигала меня: она хлопала поначалу детскими новогодними пищалками, от которых ни грома, ни молний – а так, развлеченье; но потом забабахали петарды, как будто небеса мне грозились – стоять и не двигаться - а я больше ускорил шаги, и казалось что уже самые молнии выбиваются спод моих сапогов, рикошетя свеченьем на небе. В чёрных кустах на обочине заверещал как младенец перепуганный заяц, прибитый ударом к  земле; а когда он немного отошёл от контузии и распрямил свои тряпошные уши, то бросился ползком к моим смелым и бодрым ногам - все животные  ищут спасенья у сильного. Тут я воспрял угасающим духом, подбросил  в сердечную топку дровец, и укрыл бедного зайчишку  за пазухой. А за ним прибежала лиса, рыжие рвя на себе волоса - спасисохрани, мол, я тебе пригожусь: и полезла в рюкзак, где я сало хранил, от себя хоронил, чтоб на чёрный денёк. Следом волк с обезумевшей  пастью - слюни хлещут, что  бешеный. В общем, всех я собрал под себя, как защитник природы; а молнии хлещут то  справа, то слева. То прямо над мной норовя. Мне страшно, и боязно вусмерть: взмолился сначала – пощади - а после вспомнил, какой на себе целый мир я несу. И полегчело разом. Что я – уж не я. А святой богатырь, которому дядька с небес всю силу свою воспослал, чтобы землю хранить, от врагов берегить. И громы-молнии с ужасом всем - это мелкое так, испытание.
=======================================================

 
   Почему-то  все мне говорят, что надо попроще жить, а попросту просто. Не увлекаясь идеями и творениями, чтоб не забивать свою голову вселенской ерундой. Вот есть жизнь, в которую я родился, и  для того чтобы в ней означить себе неприкосновенное место, нужно всерьёз подстраиваться под окружающих людей, не шутя и без смеха. Ведь если я буду жить не таким как все, то кто же из  этих всех захочет видеть меня рядом с собой, кто захочет дружить и любить? Может, именно поэтому меня носит с рюкзаком в одиночку по глухим переулкам. Поэтому я и меняю так часто работу, чужа к  добрым людям в любом колективе, хоть в самом сплочённом.
   Большинству людей вокруг нужна стабильность - в жизни и в работе, в общении и любви. Они приемлют перемены, но только если те приведут их к улучшению благостояния, к радостям и развлечениям. А так как заранее  неизвестно, чем закончатся все эти реформы общества и сознания, то люди не хотят терпеть и страдать ради великого - будь даже кратенько. Они так долго жили в коммунистическом недоедании и демократической нищете, что любая видимость потребительной стабильности приводит их в состояние сытого довольства. И те лидеры общества, называющие себя  маргиналами, которые  зовут людей оторваться от сладкой кормушки, ничем не отличаются от  остальных, в сонной истоме хрюкающих у корыта. Ведь и богатеи бизнеса, и светские звёзды, и громкоголосые политики не в силах уже отказаться от своей развращающей роскоши и искусительной славы. Нет нынче в народе того, кто мог бы повести к высшим идеалам - все слабы да изнежены.
   Сильными могут быть только одиночки. Кто привык во всём на себя полагаться, и не ждёт особого подспорья из тылов, забитых под завязку полевыми кухнями с рисовой кашей. Но одиночки по сути характера живут в основном для себя, абсолютно не страдая от жёсткого своего эгоизма - и совсем не намеряются вести за собой в светлое будущее коллективы и народы. Они сильны своими волевыми натурами, но безответственны в действиях: им что сморкнуться - положить под ноги бунту сотню человеческих трупов. Мёртвых. Ведь кто не жил с людьми, не чаял их радости и беды - не сможет понять нутро другого человека. Живого. 
=========================================================

 
   - Я бы с удовольствием от тебя переселился,- говорю утомлённо ему, подгрызая несъедобный колпак шариковой ручки.
  - А куда?- он вылупил глазки, не понимая чем помешал.
  - В другую квартиру.- Вздохнул я оттого, что другой у меня нет. И выгнать его уже стыдно: страшно даже - на улице волки.
  - А у тебя ещё есть квартира?- он глядел на меня как бездомный  скиталец на злую собаку: что ей нужно, всё здесь - конура, и ошейник, и миска.
  - Нету, пацан.- Ты свободу мою прикарманил: нянчись с тобой до доски гробовой - хотя вслух я ему не сказал, боясь удерёт от обиды.
  - А ты меня не любишь?- он смотрел бирюзово, словно я бросил тыщи людей за порогом, которых любил и любили они.
  - Люблю. Но понимаешь…- Ты всё же понять должен: мне хватает сумятицы буден, рассветов закатов людей, я от жалости принял тебя в свою жизнь - но теперь ты гремишь в ней как бубен. А она ведь не твоя.
  - А хочешь, мы поиграем с тобой в тишину?- он давно уже крутил пуговицу на рубашке и докрутился: пуговка вырвалась с ниткой.- Вот,- протянул её мне, потому что спрятать теперь  было некуда, а то бы конешно.
  Я засмеялся: трепетным видом своим он стал похож на незадачливого бедокура, который хотел сделать приятное - и вот опять вляпался.
  - Чего у тебя пуговицы постоянно рвутся? ты наверное нервный.
  - Не знаю,- от моего смеха и его оттянуло: он будто раздался, расплылся - тот сжатый комочек, и губы полезли к ушам от улыбки.- Когда в школе меня отвечать вызывают, то я их кручу, вспоминаю.
  Тяжело и муторно говорить  с человеком, а особенно с человечком, который виноват в придуманной вине, и не понимает в какой и за что - а оттого трусливо смущается, льстит, лебезит даже. Мальчишка ведь не был таким больно взрослым, и не умел подстраиваться к чужому паршивому настроению, а со мной научился.
  - Может быть, в зоопарк сходим?
  - Ооооо! Давай.
   В саванне лев. Он не совсем уже жёлтый, как его красиво показывают в телевизоре, подманивая колером неживого цвета - он теперь прелый словно листва   осенью, а когда в его владениях начнутся затяжные дожди, то весь львиный прайд вместе с детёнышами – а особенно малыши, потому что они всегда бегают где ни попадя - так вот все они станут грязно коричневыми.
  - Какие же они смешные и добренькие котята.
  - Руку из клетки вытащи.
  А тут обезьяны. Шимпанза почти чёрная, и только задница, которую она мне нагло показывает смеясь иль заигрывая, красного яркого оттенка - будто наждачкой натёрта. Горилла нам ничего не показывает: она громко стучит себе в грудь кулаками, вызывая наверно на бой, и по  тому, как вокруг неё сгрудились нервные зеваки, чувствуется напряжение битвы - вот сейчас, только дайте подальше уйти.
  - Куда мы с тобой убегаем?
  -Это не убёг а плановое отступление.
   К розовому слону. Почему он розовый, не знает даже молоденький служитель, который рядом убирает какашки зверей. Но слон очень симпатично оттеняется оранжевой стенкой своей большой конуры и её же жёлтой крышей. Видно, что бойкие потешные маляры получили от начальства крупный  заказ, а потом ещё и мандюлей за перевыполнение плана. Но слона в обратно перекрашивать не стали, потому что – вопервых - от запаха краски он впадал в африканскую спячку - а вовторых - его смешливый для гиганта вид привлекал в зоопарк всё больше посетителей.
  - Ты зачем слоника пальцем скоблишь?
  - А может он оттерётся.
   Не может. Его уже жираф с длинной шеей вылизывал  шершавым языком, перекинувшись по-соседски через забор. Бесполезно, ни одного нет серого  пятнышка. Зато  у самого  жирафа полно бурых пятен на солнечной шкуре - он  был бы похож на ходячую берёзу, пускающую ноги корни то там то сям, но его маленькая головка совсем не походит на её пышную крону. А вообще-то жираф очень добродушный.
  - Куда ты полез, шмакодявка?
  - Сейчас я скачусь с его шеи!
   Осторожно. Хорошо что не в пасть крокодилу. Тот рот свой зелёный раззявил, который питается всякими жертвами. И нет никакого с ним сладу - крокодил  не подчиняется даже царевичу льву, он  на звериные  собранья не ходит, и при каждом строгом выговоре надолго ложится на самое дно. Попробуй достань.
  - Я поймаю его на большого червя!
  - Оставь хоть сандалики.
   Ничего, бегемот всегда выручит. Эту толстую кожу дублёную никому не удастся прогрызть. На ней зацепиться и не за что – со всех сторон кругл бегемотик, и хоть с виду он нежен да ласков, так что кажется можно пинками в болото загнать: но злопямятен очень толстяк - оскорблений чужих не прощая, затопчет.
  - Какой неуклюжий топтун!
  - От тебя только мокрое место останется.
========================================================

 
  Мы сегодня с ребятами монтировали оборудование на частном пивном заводике. И вот стоя на десятиметровой высоте, на купольной крыше одной из огромных бочек, глядя в небо бледное апрельское, я подумал: а для кого и для чего работаю? Есть ещё ведь на свете красивый труд не только заради заработка, но в усладу своей ненасытной душе, которая уже не просто подачливо просит, а грозно требует от ленивого тела весомых свершений - а то доведу тебя, мол, до бесцелья, и с тобою прикончу себя. В самом деле: ну что за геройство напоить пивом дворик, иль город, а то и весь мир? У пьющего мужика через год вырастет пузо, через три года появится тяжёлая одышка и отвратительные толстые ноги, а вскорости следом вылезут рожки на лбу, подаренные прежде любимой женой, которая и сама раньше боготворила супруга - но не мужеподобную пьянь.
   А всё я ведь подлец. Виноват, маюсь каюсь. В юности мне бы и в голову не пришло корить  себя за такие грехи, кои дойдут до моей души через тысячи ответвлений - но я  знаю что на каждой ветке как воробьи, на судьбу нахохлившись, сидят алкаши - а в корнях сам я устроился, пёс сатаны. И грызу свою жалкую кость, обмишурясь в земном назначеньи.
   Когда я стану дряхлым, до того что уже не порадует меня и голубое благостное небо, то выйдя на улицу пойду куда глаза глядят шаркая стоптанными ботинками, и не потому шаркать  буду что ослаб телом очень, а оттого как я над душой всю жизнь измывался, и она мне теперь недобром своим платит, жалким насилием. Возрадуйся - прошепчу я себе - а изнутри тот старый пёс мой ощерится, вяло отрыжкой зевнув. Замолись - попрошу я себя - но он лапой во мне отмахнётся, всего  лишь надеясь на скорую сонную смерть. И проходя рядом станут улыбаться друг другу хорошие люди, а взглянув на меня отведут глаза, чтоб не портил я им скорбеющей панихидой чудесный денёк.
   Но если будут сейчас  в моей нынешней жизни серьёзные благотворные делишки, пусть даже грош подать нищему а лучше мильён на дитячий приют, то воспоминания об них согреют в старости моё хладное сердце. И не  синь-грозы небесного суда пугают меня жестокими проклятьями ада - я страшусь только собственной ненависти к самому себе, негасимой вендеты ужасной.
 

 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

 
 
Рейтинг: 0 163 просмотра
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!