ГлавнаяПрозаМалые формыРассказы → хромые рассказы

хромые рассказы

12 октября 2013 - юрий сотников
article163823.jpg
                             Хромые рассказы из повестей и романов
   
К утру плач затих. Небо высветлилось солнцем. Тоненького, исхудавшего паренька, Марьиного соседа, вынесли шесть дюжих мужиков. На щеках убитого Лёньки давно высохли предсмертные слёзы, и остались от них только белые полосы как ленточки соломенной шляпы. Короткие кудри причесали наверх обмывальные бабы, а Ерёма ещё гребешок свой оставил в Лёнькиных волосах - чтобы он расплёл потом сам тугие колки на затылке.
Олёна созвала молодых девок да стареньких бабок, привечая их на поминальное пение - а в первом ряду шустрящая прежде Полянка смиреннее всех подвывала. За голубые ручьи, за зелёную трень с одуванчиками, и ещё про золотое жнивьё - которое не вызрело, но дойдёт в самый раз к осени. Да про бедного юношу: счастлив он должен быть, уходя от людей в память светлую.
Отец вымел начисто комнатку сына, и все следы из-под веника ему в ноги ссыпал. Если вдруг затоскует сильно, то пусть подышит горечью дома - может, вернётся. Божий отрок ожил ведь, а его Лёнька ничем не хуже. Вон как выстроился детский отряд, приготовившись ударять в барабаны. А позади самых юных стоят почти взрослые горнисты, и тянутся на цыпках, чтобы героями выглядеть. Такими же как дядя Лёня.
... –дядя- ...Ерёма опёрся на красным бархатом доски обитые: вспоминал, сгоняя мошек с лица Лёнькина, что никто мальца не звал дядькой - всей детворе он ровесник. Когда к Марье в дом приходил, то садился тихо с Умкой играть. А лишь только Олёна пройдёт мимо, он, кажись бы, до макушки краснеет - ну девка и трепала его за чуб: уж очень парнишка нежный. Такого забудешь любить - но драгоценностью поставишь за стекло, оберегая.
На погосте дед Пимен сказал за всех мужиков, что рядом стояли: - Спи, Лёня, закрой глазоньки, а я напою тебе величальную песнь. Ты хорошо ушёл в другой мир - товарищей не предал, себя оправдал - к богу плывёшь в белых одеждах, и светлая душа твоя жить заново начинает. А те непоседы, коими ты случаем человека обидел - и не грехи вовсе. О кровниках своих совсем позабудь: порвём мы зачинщиков войны как луговых лопухов и подле околицы развесим. А если ты, Лёнька, сей миг на цветущем лугу мнишь о всеобщем прощении, то с облаков тебе не видать чёрных душ, потому как ты теперь чистый младенец. Прости уж нас за мщенье умысленное, которое будет без корысти, хоть и проклято господом. Земля тебе пухом, сынок, и небо благодатной аминью.-
Мужики большую могилу вырыли, края обили. После долгих дождей земля напиталась водой, глинистое дно сокрылось по щиколотку - копачи вбили чурбаки, досок постлали. Из города на похороны подъехал генерал, но завалящий, похожий на позднего галчонка – синий, сопливый. Такие по деревенским погостам ездят. С ним ещё пухленький газетчик был, агитатор славы. Когда военный бросил горсть рыжей грязи на алую холстину гроба, то серая стылая тень метнулась к нему и столкнула вниз, а десятки рук стали забрасывать очумелого старикашку - он плакал и кричал: пускай! зарывайте вместе, пожалуйста! - Пока одна милосердная душа опомнилась: - постойте! Нельзя его с Лёнькой! - полуживого генерала вытянули да бросили под ноги. Священник Михаил увёл его от греха...

   =========================================================
 
...Видел я ночью Олёну. Будто - не уходи! - прокляла она, ползая на пороге у моих ног. А то ли война, или просто разлука - но баба цеплялась за мои колени рыжими волосьями перевивов, распустив их неводом от горизонта до самых деревенских окраин. Потом, ведьма, схватила за шею тисками рук - и тычет! тычет меня носом в белые сиськи, от которых младёной пахнет, обсохшим Умкиным молоком.
Я в сердцах оглянулся назад: а у дверей большой залы, в уютном полумраке осеннего терема, под тихим эхом стенных ходиков - пацан мой стоит. Слова он наперекор не сказал - только из глаз его горестным ручьём истекала душа добрая, размывалась по полу возле моих сапогов.
Прошу сына - скажи напоследок - а у него молчание на цепочке шейной распято:  пыхтит оно довольно, ухмыляется нашей разлуке. – скажи, гад!! – ору, чтобы голос пацаний услышать в ответ, чтоб оболгал он меня непрощаемой ненавистью - уйти будет легче. А тут на нас в Олёнкиной утробе захныкал ребёнок, беззаботный крикун: мы все к нему, да стукнулись лбами - аж бульбы памятные выскочили в синяках, болью хохочем.
Из-за этого сна я пробудился на полу, свалившись с кровати. Открываю глаза - а надо мною смеётся Умка, и нагло лает Санёк, виляя хвостом. Они уже умытые, собраные в школу. Пару раз широко зевнув, я проводил их за ворота.
Через полсотни лет и мы с Олёной будем подшучивать над своими нынешними заботами - не мысля о возврате прошедших мгновений с тем чтобы исправить совершённые ошибки. Наш опыт сладок: вместе со всей кутерьмой, что прожили, и ещё много раз проживём. Потому что родились мы поздно, через десятки лет после зачатия. Но нам повезло - другие так и остаются в зародышах, оглядывая великий мир из заспиртованного окошка кунсткамеры.

===========================================================
 
До утра окровавленный Ерёма метался по спящему посёлку, в грязных норах укрываясь от случайных людей. Ко вторым петухам он затих возле церкви, пригрелся под крыльцом. Сбежавший из неволи отец Михаил, и на помощь ему дядька Офима, заволокли Еремея в приход, с головою накрыли старой рогожей - будто кучку старого хлама. Здесь его и обнаружили милицейские охранники, рьяной толпой ввалившись во храм по доносу. Дергачом отбивался от них расхристанный Мишка поп, железными скребуками молотил по спинам Офима; но силы неравными были. Избитого, смиренного беднягу заперли до суда в каземате...
А Янко выжил; и мучительной силой приполз на полусогнутых ко знакомому двору куда ране бегал за самогонкой, к бабке Ульяне. Шоркал калиткой долго; пока не закричала старуха, стоя у окна - геть отсюда! - и ещё высунулась, будто угадывала кто это хулиганит по соседским дворам. - Я здесь! я!! - заорал Янко, прося место в тепле у печи, милостыню зля. - Чужого не впущу! - взомутилась Ульянка; стала бегать по комнатушкам, визгливо поминая прошлое спокойствие, в котором нет места дуракам. - Хорошо жили без вас, навязались на голову нашу.
- спаси, милая... - простонал Янка, стягивая ладонями распоротый живот, что с ним волокся неживо.
А бабка всё его переспрашивала - кто да кто: и не впустить грех большой, и вороги за это убьют, придучи с ружьями злыми - вот она плакала, хитрила, словно обманываясь перед богом ли, Янкой.
Но он упал возле её забора, и пёс трусливый всё никак не мог замолчать - а вдруг да соседи выглянут, потому впустила мужика старая баба. – Яночка, миленький, ты уж вечерком потише уйди.
Потом он лежал в её белой кровати, на любимых пуховиках; в бреду порывался на бой - и Ульянка пела над ним успокоительно: - Живи, родной, пока не оздоровеешь. Старуха я - авось не убьют, а убьют - так не жалко, старуха я, - повторяла она, оглаживая русые Янкины волосья...
Утром ранним капитан Круглов устало оклемался в своём кабинете; встал, чуть откатив кресло. Прошёл к двери закрыть замки – один, другой, да ещё цепь собачью повесил на ручку. Дрожа от нетерпения открыл сейф, шприц достал и маленький пакетик.
Потом Май сидел, откинувшись на мягкую подушку, и слагал стихи про свет да разум в своей душе.
К полудню в его кабинет постучались гости. Он впустил их.
- Вы так светло улыбаетесь, гражданин капитан. - Рафаиль остановился на пороге, впервые увидев весну в сердце железного человека.
Май вскинулся вверх, пристав на цыпочки, и очертил руками большой круг. В него захватил сушу, океан и небо; сел на экваторе, а ладони приложил к полюсам. - Мир прекрасен: чистый синий, тёплый зелёный, чёрный бездонный. Я оглядел его вчера, я знаю.
Он вновь затанцевал с глобусом, выплёскивая из него на пол озёра, и землю на светлый ковёр.
Рафаиль поглядел назад и усмехнулся невесело: - Капитан нам сейчас не помощник. - А отец Михаил осуждающе покачал головой.
Май улетел в небеса, вымок на облаках, до дыр обтёр штаны, по радуге катаясь. В сейфе кабинета прятался злой дев, и Круглов подписал с ним договор. Человек железный оплавился в огне страстей, горячий дымок поднимался над въедливой трухой окалины...
Ульяна привела к себе в дом бабу Стракошу с корзиной снадобий. - Занемогла, - объяснила соседям. А пока ведунья готовила на плите своё варево, Ульянка расказала болезному мужику последние сельские новости. - Судить будут душегуба, - порадовалась она.
=========================================================
 
  - Расскажи мне сказку.
  - На ночь? Хорошо, расскажу.- Он уже надоел мне своим неукладываньем: слишком много рук и ног его развалились по маленькой кровати, все они мешали ему заснуть – елозили, ворочались, пузо чесали. Если б он хоть задремал, хоть чуточку в сон, то они бы уже не разбудили его; яркие красочные видения затягивают любого человека похлеще болотных чертей.
   Ах вы, мои бесеняточки - подумалось мне - ну сейчас  я тебе расскажу, покажу даже лица пройдох - и скорчил гримасу.
  - Ты что?- малыш подтянул одеяло к носу, намеряясь спрятаться, как будто от ночных призраков можно укрыться такой малостью.- Тренируюсь. Не бойся.- Я протянул к нему обычную человеческую руку, а  погладил шершавой ладонью с длинными когтями.
  - А я и не боюсь. Только ты почему-то сейчас другой.
  - Да просто задумался,- я, улыбаясь, уже спрятал свой серый хвост за спиной; с головой погрузился в сказку. Она кипела во мне, переливаясь через край, и я приоткрыл крышку, чтобы горячий обжигающий пар обволок комнату таинственным туманом, в котором  кто зло и оскаленно, кто с улыбкой - проплывали фигуры людей, со зверями, с вещами - уходя приходя не прощаясь - и у них было общее: старинные платья, распады материй стекали с  их тел вместе с кровью, тут же кинжалы, сабли и шпаги - это убийцы, шепнул мне малыш, обхватив горько мою шею - но во мне уже проснулись затаённые садистские склонности, и я не жалея вылил всю сказку на него, хоть сам обжигаясь в объятиях.- айяйяйяй,- заверещал он противным голоском слегка придавленного башмаком, но очень напуганного этим гнома, он с мясушком выдернул на моей пижаме три пуговицы, вцепившись в меня как заморская обезьяна, попавшая на северный полюс.- ойёйёй,- закричал я, чувствуя его припадочные щипки да укусы, и почему-то в этот момент мне всерьёз захотелось душить его  до рыдающей боли, чтоб сам он почувствовал, какие страдания  людям приносит. Ведь жил я спокойно допрежде в раздумьях, в равнодушной медлительной лени, мне совсем не хотелось бежать, помогать, а тем более воевать с кем-либо. Как говорится: долой друзей, долой подруг - я сам себе хороший друг. И так было. И было б всегда, даже  досмерти. Если б не он - маленький выродок. Ведь взрослый дух - это не детский дух. Когда они желают играть и беситься, нас тянет к  телевизору или к рюмке. У поколений разные развлечения. Я всё это до мозга костей  понимаю, а глупый мальчонка не хочет понять. Да, я состарился: но не могу же я вечно носиться по дому в зелёных соплях с голой жопой. Теперь мне понятны  муки семейных садистов, которые увечат своих малолетних детей. Терпением терпением терпением наполни господь мою доверху  чашу. Аминь.
========================================================
 
   Я шёл быстро, нарошно грякая сапогами по асфальту, чтобы распугать всех невидимых тварей, и сжимая в кулаке маленький перочинный нож, ещё днём найденный на дороге. Гроза настигала меня: она хлопала поначалу детскими новогодними пищалками, от которых ни грома, ни молний – а так, развлеченье; но потом забабахали петарды, как будто небеса мне грозились – стоять и не двигаться - а я больше ускорил шаги, и казалось что уже самые молнии выбиваются спод моих сапогов, рикошетя свеченьем на небе. В чёрных кустах на обочине заверещал как младенец перепуганный заяц, прибитый ударом к  земле; а когда он немного отошёл от контузии и распрямил свои тряпошные уши, то бросился ползком к моим смелым и бодрым ногам - все животные  ищут спасенья у сильного. Тут я воспрял угасающим духом, подбросил  в сердечную топку дровец, и укрыл бедного зайчишку  за пазухой. А за ним прибежала лиса, рыжие рвя на себе волоса - спасисохрани, мол, я тебе пригожусь: и полезла в рюкзак, где я сало хранил, от себя хоронил, чтоб на чёрный денёк. Следом волк с обезумевшей  пастью - слюни хлещут, что  бешеный. В общем, всех я собрал под себя, как защитник природы; а молнии хлещут то  справа, то слева. То прямо над мной норовя. Мне страшно, и боязно вусмерть: взмолился сначала – пощади - а после вспомнил, какой на себе целый мир я несу. И полегчело разом. Что я – уж не я. А святой богатырь, которому дядька с небес всю силу свою воспослал, чтобы землю хранить, от врагов берегить. И громы-молнии с ужасом всем - это мелкое так, испытание.
=======================================================

 
   Почему-то  все мне говорят, что надо попроще жить, а попросту просто. Не увлекаясь идеями и творениями, чтоб не забивать свою голову вселенской ерундой. Вот есть жизнь, в которую я родился, и  для того чтобы в ней означить себе неприкосновенное место, нужно всерьёз подстраиваться под окружающих людей, не шутя и без смеха. Ведь если я буду жить не таким как все, то кто же из  этих всех захочет видеть меня рядом с собой, кто захочет дружить и любить? Может, именно поэтому меня носит с рюкзаком в одиночку по глухим переулкам. Поэтому я и меняю так часто работу, чужа к  добрым людям в любом колективе, хоть в самом сплочённом.
   Большинству людей вокруг нужна стабильность - в жизни и в работе, в общении и любви. Они приемлют перемены, но только если те приведут их к улучшению благостояния, к радостям и развлечениям. А так как заранее  неизвестно, чем закончатся все эти реформы общества и сознания, то люди не хотят терпеть и страдать ради великого - будь даже кратенько. Они так долго жили в коммунистическом недоедании и демократической нищете, что любая видимость потребительной стабильности приводит их в состояние сытого довольства. И те лидеры общества, называющие себя  маргиналами, которые  зовут людей оторваться от сладкой кормушки, ничем не отличаются от  остальных, в сонной истоме хрюкающих у корыта. Ведь и богатеи бизнеса, и светские звёзды, и громкоголосые политики не в силах уже отказаться от своей развращающей роскоши и искусительной славы. Нет нынче в народе того, кто мог бы повести к высшим идеалам - все слабы да изнежены.
   Сильными могут быть только одиночки. Кто привык во всём на себя полагаться, и не ждёт особого подспорья из тылов, забитых под завязку полевыми кухнями с рисовой кашей. Но одиночки по сути характера живут в основном для себя, абсолютно не страдая от жёсткого своего эгоизма - и совсем не намеряются вести за собой в светлое будущее коллективы и народы. Они сильны своими волевыми натурами, но безответственны в действиях: им что сморкнуться - положить под ноги бунту сотню человеческих трупов. Мёртвых. Ведь кто не жил с людьми, не чаял их радости и беды - не сможет понять нутро другого человека. Живого. 
=========================================================

 
   - Я бы с удовольствием от тебя переселился,- говорю утомлённо ему, подгрызая несъедобный колпак шариковой ручки.
  - А куда?- он вылупил глазки, не понимая чем помешал.
  - В другую квартиру.- Вздохнул я оттого, что другой у меня нет. И выгнать его уже стыдно: страшно даже - на улице волки.
  - А у тебя ещё есть квартира?- он глядел на меня как бездомный  скиталец на злую собаку: что ей нужно, всё здесь - конура, и ошейник, и миска.
  - Нету, пацан.- Ты свободу мою прикарманил: нянчись с тобой до доски гробовой - хотя вслух я ему не сказал, боясь удерёт от обиды.
  - А ты меня не любишь?- он смотрел бирюзово, словно я бросил тыщи людей за порогом, которых любил и любили они.
  - Люблю. Но понимаешь…- Ты всё же понять должен: мне хватает сумятицы буден, рассветов закатов людей, я от жалости принял тебя в свою жизнь - но теперь ты гремишь в ней как бубен. А она ведь не твоя.
  - А хочешь, мы поиграем с тобой в тишину?- он давно уже крутил пуговицу на рубашке и докрутился: пуговка вырвалась с ниткой.- Вот,- протянул её мне, потому что спрятать теперь  было некуда, а то бы конешно.
  Я засмеялся: трепетным видом своим он стал похож на незадачливого бедокура, который хотел сделать приятное - и вот опять вляпался.
  - Чего у тебя пуговицы постоянно рвутся? ты наверное нервный.
  - Не знаю,- от моего смеха и его оттянуло: он будто раздался, расплылся - тот сжатый комочек, и губы полезли к ушам от улыбки.- Когда в школе меня отвечать вызывают, то я их кручу, вспоминаю.
  Тяжело и муторно говорить  с человеком, а особенно с человечком, который виноват в придуманной вине, и не понимает в какой и за что - а оттого трусливо смущается, льстит, лебезит даже. Мальчишка ведь не был таким больно взрослым, и не умел подстраиваться к чужому паршивому настроению, а со мной научился.
  - Может быть, в зоопарк сходим?
  - Ооооо! Давай.
   В саванне лев. Он не совсем уже жёлтый, как его красиво показывают в телевизоре, подманивая колером неживого цвета - он теперь прелый словно листва   осенью, а когда в его владениях начнутся затяжные дожди, то весь львиный прайд вместе с детёнышами – а особенно малыши, потому что они всегда бегают где ни попадя - так вот все они станут грязно коричневыми.
  - Какие же они смешные и добренькие котята.
  - Руку из клетки вытащи.
  А тут обезьяны. Шимпанза почти чёрная, и только задница, которую она мне нагло показывает смеясь иль заигрывая, красного яркого оттенка - будто наждачкой натёрта. Горилла нам ничего не показывает: она громко стучит себе в грудь кулаками, вызывая наверно на бой, и по  тому, как вокруг неё сгрудились нервные зеваки, чувствуется напряжение битвы - вот сейчас, только дайте подальше уйти.
  - Куда мы с тобой убегаем?
  -Это не убёг а плановое отступление.
   К розовому слону. Почему он розовый, не знает даже молоденький служитель, который рядом убирает какашки зверей. Но слон очень симпатично оттеняется оранжевой стенкой своей большой конуры и её же жёлтой крышей. Видно, что бойкие потешные маляры получили от начальства крупный  заказ, а потом ещё и мандюлей за перевыполнение плана. Но слона в обратно перекрашивать не стали, потому что – вопервых - от запаха краски он впадал в африканскую спячку - а вовторых - его смешливый для гиганта вид привлекал в зоопарк всё больше посетителей.
  - Ты зачем слоника пальцем скоблишь?
  - А может он оттерётся.
   Не может. Его уже жираф с длинной шеей вылизывал  шершавым языком, перекинувшись по-соседски через забор. Бесполезно, ни одного нет серого  пятнышка. Зато  у самого  жирафа полно бурых пятен на солнечной шкуре - он  был бы похож на ходячую берёзу, пускающую ноги корни то там то сям, но его маленькая головка совсем не походит на её пышную крону. А вообще-то жираф очень добродушный.
  - Куда ты полез, шмакодявка?
  - Сейчас я скачусь с его шеи!
   Осторожно. Хорошо что не в пасть крокодилу. Тот рот свой зелёный раззявил, который питается всякими жертвами. И нет никакого с ним сладу - крокодил  не подчиняется даже царевичу льву, он  на звериные  собранья не ходит, и при каждом строгом выговоре надолго ложится на самое дно. Попробуй достань.
  - Я поймаю его на большого червя!
  - Оставь хоть сандалики.
   Ничего, бегемот всегда выручит. Эту толстую кожу дублёную никому не удастся прогрызть. На ней зацепиться и не за что – со всех сторон кругл бегемотик, и хоть с виду он нежен да ласков, так что кажется можно пинками в болото загнать: но злопямятен очень толстяк - оскорблений чужих не прощая, затопчет.
  - Какой неуклюжий топтун!
  - От тебя только мокрое место останется.
========================================================

 
  Мы сегодня с ребятами монтировали оборудование на частном пивном заводике. И вот стоя на десятиметровой высоте, на купольной крыше одной из огромных бочек, глядя в небо бледное апрельское, я подумал: а для кого и для чего работаю? Есть ещё ведь на свете красивый труд не только заради заработка, но в усладу своей ненасытной душе, которая уже не просто подачливо просит, а грозно требует от ленивого тела весомых свершений - а то доведу тебя, мол, до бесцелья, и с тобою прикончу себя. В самом деле: ну что за геройство напоить пивом дворик, иль город, а то и весь мир? У пьющего мужика через год вырастет пузо, через три года появится тяжёлая одышка и отвратительные толстые ноги, а вскорости следом вылезут рожки на лбу, подаренные прежде любимой женой, которая и сама раньше боготворила супруга - но не мужеподобную пьянь.
   А всё я ведь подлец. Виноват, маюсь каюсь. В юности мне бы и в голову не пришло корить  себя за такие грехи, кои дойдут до моей души через тысячи ответвлений - но я  знаю что на каждой ветке как воробьи, на судьбу нахохлившись, сидят алкаши - а в корнях сам я устроился, пёс сатаны. И грызу свою жалкую кость, обмишурясь в земном назначеньи.
   Когда я стану дряхлым, до того что уже не порадует меня и голубое благостное небо, то выйдя на улицу пойду куда глаза глядят шаркая стоптанными ботинками, и не потому шаркать  буду что ослаб телом очень, а оттого как я над душой всю жизнь измывался, и она мне теперь недобром своим платит, жалким насилием. Возрадуйся - прошепчу я себе - а изнутри тот старый пёс мой ощерится, вяло отрыжкой зевнув. Замолись - попрошу я себя - но он лапой во мне отмахнётся, всего  лишь надеясь на скорую сонную смерть. И проходя рядом станут улыбаться друг другу хорошие люди, а взглянув на меня отведут глаза, чтоб не портил я им скорбеющей панихидой чудесный денёк.
   Но если будут сейчас  в моей нынешней жизни серьёзные благотворные делишки, пусть даже грош подать нищему а лучше мильён на дитячий приют, то воспоминания об них согреют в старости моё хладное сердце. И не  синь-грозы небесного суда пугают меня жестокими проклятьями ада - я страшусь только собственной ненависти к самому себе, негасимой вендеты ужасной.
 

 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

 
 

© Copyright: юрий сотников, 2013

Регистрационный номер №0163823

от 12 октября 2013

[Скрыть] Регистрационный номер 0163823 выдан для произведения:                              Хромые рассказы из повестей и романов
   
К утру плач затих. Небо высветлилось солнцем. Тоненького, исхудавшего паренька, Марьиного соседа, вынесли шесть дюжих мужиков. На щеках убитого Лёньки давно высохли предсмертные слёзы, и остались от них только белые полосы как ленточки соломенной шляпы. Короткие кудри причесали наверх обмывальные бабы, а Ерёма ещё гребешок свой оставил в Лёнькиных волосах - чтобы он расплёл потом сам тугие колки на затылке.
Олёна созвала молодых девок да стареньких бабок, привечая их на поминальное пение - а в первом ряду шустрящая прежде Полянка смиреннее всех подвывала. За голубые ручьи, за зелёную трень с одуванчиками, и ещё про золотое жнивьё - которое не вызрело, но дойдёт в самый раз к осени. Да про бедного юношу: счастлив он должен быть, уходя от людей в память светлую.
Отец вымел начисто комнатку сына, и все следы из-под веника ему в ноги ссыпал. Если вдруг затоскует сильно, то пусть подышит горечью дома - может, вернётся. Божий отрок ожил ведь, а его Лёнька ничем не хуже. Вон как выстроился детский отряд, приготовившись ударять в барабаны. А позади самых юных стоят почти взрослые горнисты, и тянутся на цыпках, чтобы героями выглядеть. Такими же как дядя Лёня.
... –дядя- ...Ерёма опёрся на красным бархатом доски обитые: вспоминал, сгоняя мошек с лица Лёнькина, что никто мальца не звал дядькой - всей детворе он ровесник. Когда к Марье в дом приходил, то садился тихо с Умкой играть. А лишь только Олёна пройдёт мимо, он, кажись бы, до макушки краснеет - ну девка и трепала его за чуб: уж очень парнишка нежный. Такого забудешь любить - но драгоценностью поставишь за стекло, оберегая.
На погосте дед Пимен сказал за всех мужиков, что рядом стояли: - Спи, Лёня, закрой глазоньки, а я напою тебе величальную песнь. Ты хорошо ушёл в другой мир - товарищей не предал, себя оправдал - к богу плывёшь в белых одеждах, и светлая душа твоя жить заново начинает. А те непоседы, коими ты случаем человека обидел - и не грехи вовсе. О кровниках своих совсем позабудь: порвём мы зачинщиков войны как луговых лопухов и подле околицы развесим. А если ты, Лёнька, сей миг на цветущем лугу мнишь о всеобщем прощении, то с облаков тебе не видать чёрных душ, потому как ты теперь чистый младенец. Прости уж нас за мщенье умысленное, которое будет без корысти, хоть и проклято господом. Земля тебе пухом, сынок, и небо благодатной аминью.-
Мужики большую могилу вырыли, края обили. После долгих дождей земля напиталась водой, глинистое дно сокрылось по щиколотку - копачи вбили чурбаки, досок постлали. Из города на похороны подъехал генерал, но завалящий, похожий на позднего галчонка – синий, сопливый. Такие по деревенским погостам ездят. С ним ещё пухленький газетчик был, агитатор славы. Когда военный бросил горсть рыжей грязи на алую холстину гроба, то серая стылая тень метнулась к нему и столкнула вниз, а десятки рук стали забрасывать очумелого старикашку - он плакал и кричал: пускай! зарывайте вместе, пожалуйста! - Пока одна милосердная душа опомнилась: - постойте! Нельзя его с Лёнькой! - полуживого генерала вытянули да бросили под ноги. Священник Михаил увёл его от греха...

   =========================================================
 
...Видел я ночью Олёну. Будто - не уходи! - прокляла она, ползая на пороге у моих ног. А то ли война, или просто разлука - но баба цеплялась за мои колени рыжими волосьями перевивов, распустив их неводом от горизонта до самых деревенских окраин. Потом, ведьма, схватила за шею тисками рук - и тычет! тычет меня носом в белые сиськи, от которых младёной пахнет, обсохшим Умкиным молоком.
Я в сердцах оглянулся назад: а у дверей большой залы, в уютном полумраке осеннего терема, под тихим эхом стенных ходиков - пацан мой стоит. Слова он наперекор не сказал - только из глаз его горестным ручьём истекала душа добрая, размывалась по полу возле моих сапогов.
Прошу сына - скажи напоследок - а у него молчание на цепочке шейной распято:  пыхтит оно довольно, ухмыляется нашей разлуке. – скажи, гад!! – ору, чтобы голос пацаний услышать в ответ, чтоб оболгал он меня непрощаемой ненавистью - уйти будет легче. А тут на нас в Олёнкиной утробе захныкал ребёнок, беззаботный крикун: мы все к нему, да стукнулись лбами - аж бульбы памятные выскочили в синяках, болью хохочем.
Из-за этого сна я пробудился на полу, свалившись с кровати. Открываю глаза - а надо мною смеётся Умка, и нагло лает Санёк, виляя хвостом. Они уже умытые, собраные в школу. Пару раз широко зевнув, я проводил их за ворота.
Через полсотни лет и мы с Олёной будем подшучивать над своими нынешними заботами - не мысля о возврате прошедших мгновений с тем чтобы исправить совершённые ошибки. Наш опыт сладок: вместе со всей кутерьмой, что прожили, и ещё много раз проживём. Потому что родились мы поздно, через десятки лет после зачатия. Но нам повезло - другие так и остаются в зародышах, оглядывая великий мир из заспиртованного окошка кунсткамеры.

===========================================================
 
До утра окровавленный Ерёма метался по спящему посёлку, в грязных норах укрываясь от случайных людей. Ко вторым петухам он затих возле церкви, пригрелся под крыльцом. Сбежавший из неволи отец Михаил, и на помощь ему дядька Офима, заволокли Еремея в приход, с головою накрыли старой рогожей - будто кучку старого хлама. Здесь его и обнаружили милицейские охранники, рьяной толпой ввалившись во храм по доносу. Дергачом отбивался от них расхристанный Мишка поп, железными скребуками молотил по спинам Офима; но силы неравными были. Избитого, смиренного беднягу заперли до суда в каземате...
А Янко выжил; и мучительной силой приполз на полусогнутых ко знакомому двору куда ране бегал за самогонкой, к бабке Ульяне. Шоркал калиткой долго; пока не закричала старуха, стоя у окна - геть отсюда! - и ещё высунулась, будто угадывала кто это хулиганит по соседским дворам. - Я здесь! я!! - заорал Янко, прося место в тепле у печи, милостыню зля. - Чужого не впущу! - взомутилась Ульянка; стала бегать по комнатушкам, визгливо поминая прошлое спокойствие, в котором нет места дуракам. - Хорошо жили без вас, навязались на голову нашу.
- спаси, милая... - простонал Янка, стягивая ладонями распоротый живот, что с ним волокся неживо.
А бабка всё его переспрашивала - кто да кто: и не впустить грех большой, и вороги за это убьют, придучи с ружьями злыми - вот она плакала, хитрила, словно обманываясь перед богом ли, Янкой.
Но он упал возле её забора, и пёс трусливый всё никак не мог замолчать - а вдруг да соседи выглянут, потому впустила мужика старая баба. – Яночка, миленький, ты уж вечерком потише уйди.
Потом он лежал в её белой кровати, на любимых пуховиках; в бреду порывался на бой - и Ульянка пела над ним успокоительно: - Живи, родной, пока не оздоровеешь. Старуха я - авось не убьют, а убьют - так не жалко, старуха я, - повторяла она, оглаживая русые Янкины волосья...
Утром ранним капитан Круглов устало оклемался в своём кабинете; встал, чуть откатив кресло. Прошёл к двери закрыть замки – один, другой, да ещё цепь собачью повесил на ручку. Дрожа от нетерпения открыл сейф, шприц достал и маленький пакетик.
Потом Май сидел, откинувшись на мягкую подушку, и слагал стихи про свет да разум в своей душе.
К полудню в его кабинет постучались гости. Он впустил их.
- Вы так светло улыбаетесь, гражданин капитан. - Рафаиль остановился на пороге, впервые увидев весну в сердце железного человека.
Май вскинулся вверх, пристав на цыпочки, и очертил руками большой круг. В него захватил сушу, океан и небо; сел на экваторе, а ладони приложил к полюсам. - Мир прекрасен: чистый синий, тёплый зелёный, чёрный бездонный. Я оглядел его вчера, я знаю.
Он вновь затанцевал с глобусом, выплёскивая из него на пол озёра, и землю на светлый ковёр.
Рафаиль поглядел назад и усмехнулся невесело: - Капитан нам сейчас не помощник. - А отец Михаил осуждающе покачал головой.
Май улетел в небеса, вымок на облаках, до дыр обтёр штаны, по радуге катаясь. В сейфе кабинета прятался злой дев, и Круглов подписал с ним договор. Человек железный оплавился в огне страстей, горячий дымок поднимался над въедливой трухой окалины...
Ульяна привела к себе в дом бабу Стракошу с корзиной снадобий. - Занемогла, - объяснила соседям. А пока ведунья готовила на плите своё варево, Ульянка расказала болезному мужику последние сельские новости. - Судить будут душегуба, - порадовалась она.
=========================================================
 
  - Расскажи мне сказку.
  - На ночь? Хорошо, расскажу.- Он уже надоел мне своим неукладываньем: слишком много рук и ног его развалились по маленькой кровати, все они мешали ему заснуть – елозили, ворочались, пузо чесали. Если б он хоть задремал, хоть чуточку в сон, то они бы уже не разбудили его; яркие красочные видения затягивают любого человека похлеще болотных чертей.
   Ах вы, мои бесеняточки - подумалось мне - ну сейчас  я тебе расскажу, покажу даже лица пройдох - и скорчил гримасу.
  - Ты что?- малыш подтянул одеяло к носу, намеряясь спрятаться, как будто от ночных призраков можно укрыться такой малостью.- Тренируюсь. Не бойся.- Я протянул к нему обычную человеческую руку, а  погладил шершавой ладонью с длинными когтями.
  - А я и не боюсь. Только ты почему-то сейчас другой.
  - Да просто задумался,- я, улыбаясь, уже спрятал свой серый хвост за спиной; с головой погрузился в сказку. Она кипела во мне, переливаясь через край, и я приоткрыл крышку, чтобы горячий обжигающий пар обволок комнату таинственным туманом, в котором  кто зло и оскаленно, кто с улыбкой - проплывали фигуры людей, со зверями, с вещами - уходя приходя не прощаясь - и у них было общее: старинные платья, распады материй стекали с  их тел вместе с кровью, тут же кинжалы, сабли и шпаги - это убийцы, шепнул мне малыш, обхватив горько мою шею - но во мне уже проснулись затаённые садистские склонности, и я не жалея вылил всю сказку на него, хоть сам обжигаясь в объятиях.- айяйяйяй,- заверещал он противным голоском слегка придавленного башмаком, но очень напуганного этим гнома, он с мясушком выдернул на моей пижаме три пуговицы, вцепившись в меня как заморская обезьяна, попавшая на северный полюс.- ойёйёй,- закричал я, чувствуя его припадочные щипки да укусы, и почему-то в этот момент мне всерьёз захотелось душить его  до рыдающей боли, чтоб сам он почувствовал, какие страдания  людям приносит. Ведь жил я спокойно допрежде в раздумьях, в равнодушной медлительной лени, мне совсем не хотелось бежать, помогать, а тем более воевать с кем-либо. Как говорится: долой друзей, долой подруг - я сам себе хороший друг. И так было. И было б всегда, даже  досмерти. Если б не он - маленький выродок. Ведь взрослый дух - это не детский дух. Когда они желают играть и беситься, нас тянет к  телевизору или к рюмке. У поколений разные развлечения. Я всё это до мозга костей  понимаю, а глупый мальчонка не хочет понять. Да, я состарился: но не могу же я вечно носиться по дому в зелёных соплях с голой жопой. Теперь мне понятны  муки семейных садистов, которые увечат своих малолетних детей. Терпением терпением терпением наполни господь мою доверху  чашу. Аминь.
========================================================
 
   Я шёл быстро, нарошно грякая сапогами по асфальту, чтобы распугать всех невидимых тварей, и сжимая в кулаке маленький перочинный нож, ещё днём найденный на дороге. Гроза настигала меня: она хлопала поначалу детскими новогодними пищалками, от которых ни грома, ни молний – а так, развлеченье; но потом забабахали петарды, как будто небеса мне грозились – стоять и не двигаться - а я больше ускорил шаги, и казалось что уже самые молнии выбиваются спод моих сапогов, рикошетя свеченьем на небе. В чёрных кустах на обочине заверещал как младенец перепуганный заяц, прибитый ударом к  земле; а когда он немного отошёл от контузии и распрямил свои тряпошные уши, то бросился ползком к моим смелым и бодрым ногам - все животные  ищут спасенья у сильного. Тут я воспрял угасающим духом, подбросил  в сердечную топку дровец, и укрыл бедного зайчишку  за пазухой. А за ним прибежала лиса, рыжие рвя на себе волоса - спасисохрани, мол, я тебе пригожусь: и полезла в рюкзак, где я сало хранил, от себя хоронил, чтоб на чёрный денёк. Следом волк с обезумевшей  пастью - слюни хлещут, что  бешеный. В общем, всех я собрал под себя, как защитник природы; а молнии хлещут то  справа, то слева. То прямо над мной норовя. Мне страшно, и боязно вусмерть: взмолился сначала – пощади - а после вспомнил, какой на себе целый мир я несу. И полегчело разом. Что я – уж не я. А святой богатырь, которому дядька с небес всю силу свою воспослал, чтобы землю хранить, от врагов берегить. И громы-молнии с ужасом всем - это мелкое так, испытание.
=======================================================

 
   Почему-то  все мне говорят, что надо попроще жить, а попросту просто. Не увлекаясь идеями и творениями, чтоб не забивать свою голову вселенской ерундой. Вот есть жизнь, в которую я родился, и  для того чтобы в ней означить себе неприкосновенное место, нужно всерьёз подстраиваться под окружающих людей, не шутя и без смеха. Ведь если я буду жить не таким как все, то кто же из  этих всех захочет видеть меня рядом с собой, кто захочет дружить и любить? Может, именно поэтому меня носит с рюкзаком в одиночку по глухим переулкам. Поэтому я и меняю так часто работу, чужа к  добрым людям в любом колективе, хоть в самом сплочённом.
   Большинству людей вокруг нужна стабильность - в жизни и в работе, в общении и любви. Они приемлют перемены, но только если те приведут их к улучшению благостояния, к радостям и развлечениям. А так как заранее  неизвестно, чем закончатся все эти реформы общества и сознания, то люди не хотят терпеть и страдать ради великого - будь даже кратенько. Они так долго жили в коммунистическом недоедании и демократической нищете, что любая видимость потребительной стабильности приводит их в состояние сытого довольства. И те лидеры общества, называющие себя  маргиналами, которые  зовут людей оторваться от сладкой кормушки, ничем не отличаются от  остальных, в сонной истоме хрюкающих у корыта. Ведь и богатеи бизнеса, и светские звёзды, и громкоголосые политики не в силах уже отказаться от своей развращающей роскоши и искусительной славы. Нет нынче в народе того, кто мог бы повести к высшим идеалам - все слабы да изнежены.
   Сильными могут быть только одиночки. Кто привык во всём на себя полагаться, и не ждёт особого подспорья из тылов, забитых под завязку полевыми кухнями с рисовой кашей. Но одиночки по сути характера живут в основном для себя, абсолютно не страдая от жёсткого своего эгоизма - и совсем не намеряются вести за собой в светлое будущее коллективы и народы. Они сильны своими волевыми натурами, но безответственны в действиях: им что сморкнуться - положить под ноги бунту сотню человеческих трупов. Мёртвых. Ведь кто не жил с людьми, не чаял их радости и беды - не сможет понять нутро другого человека. Живого. 
=========================================================

 
   - Я бы с удовольствием от тебя переселился,- говорю утомлённо ему, подгрызая несъедобный колпак шариковой ручки.
  - А куда?- он вылупил глазки, не понимая чем помешал.
  - В другую квартиру.- Вздохнул я оттого, что другой у меня нет. И выгнать его уже стыдно: страшно даже - на улице волки.
  - А у тебя ещё есть квартира?- он глядел на меня как бездомный  скиталец на злую собаку: что ей нужно, всё здесь - конура, и ошейник, и миска.
  - Нету, пацан.- Ты свободу мою прикарманил: нянчись с тобой до доски гробовой - хотя вслух я ему не сказал, боясь удерёт от обиды.
  - А ты меня не любишь?- он смотрел бирюзово, словно я бросил тыщи людей за порогом, которых любил и любили они.
  - Люблю. Но понимаешь…- Ты всё же понять должен: мне хватает сумятицы буден, рассветов закатов людей, я от жалости принял тебя в свою жизнь - но теперь ты гремишь в ней как бубен. А она ведь не твоя.
  - А хочешь, мы поиграем с тобой в тишину?- он давно уже крутил пуговицу на рубашке и докрутился: пуговка вырвалась с ниткой.- Вот,- протянул её мне, потому что спрятать теперь  было некуда, а то бы конешно.
  Я засмеялся: трепетным видом своим он стал похож на незадачливого бедокура, который хотел сделать приятное - и вот опять вляпался.
  - Чего у тебя пуговицы постоянно рвутся? ты наверное нервный.
  - Не знаю,- от моего смеха и его оттянуло: он будто раздался, расплылся - тот сжатый комочек, и губы полезли к ушам от улыбки.- Когда в школе меня отвечать вызывают, то я их кручу, вспоминаю.
  Тяжело и муторно говорить  с человеком, а особенно с человечком, который виноват в придуманной вине, и не понимает в какой и за что - а оттого трусливо смущается, льстит, лебезит даже. Мальчишка ведь не был таким больно взрослым, и не умел подстраиваться к чужому паршивому настроению, а со мной научился.
  - Может быть, в зоопарк сходим?
  - Ооооо! Давай.
   В саванне лев. Он не совсем уже жёлтый, как его красиво показывают в телевизоре, подманивая колером неживого цвета - он теперь прелый словно листва   осенью, а когда в его владениях начнутся затяжные дожди, то весь львиный прайд вместе с детёнышами – а особенно малыши, потому что они всегда бегают где ни попадя - так вот все они станут грязно коричневыми.
  - Какие же они смешные и добренькие котята.
  - Руку из клетки вытащи.
  А тут обезьяны. Шимпанза почти чёрная, и только задница, которую она мне нагло показывает смеясь иль заигрывая, красного яркого оттенка - будто наждачкой натёрта. Горилла нам ничего не показывает: она громко стучит себе в грудь кулаками, вызывая наверно на бой, и по  тому, как вокруг неё сгрудились нервные зеваки, чувствуется напряжение битвы - вот сейчас, только дайте подальше уйти.
  - Куда мы с тобой убегаем?
  -Это не убёг а плановое отступление.
   К розовому слону. Почему он розовый, не знает даже молоденький служитель, который рядом убирает какашки зверей. Но слон очень симпатично оттеняется оранжевой стенкой своей большой конуры и её же жёлтой крышей. Видно, что бойкие потешные маляры получили от начальства крупный  заказ, а потом ещё и мандюлей за перевыполнение плана. Но слона в обратно перекрашивать не стали, потому что – вопервых - от запаха краски он впадал в африканскую спячку - а вовторых - его смешливый для гиганта вид привлекал в зоопарк всё больше посетителей.
  - Ты зачем слоника пальцем скоблишь?
  - А может он оттерётся.
   Не может. Его уже жираф с длинной шеей вылизывал  шершавым языком, перекинувшись по-соседски через забор. Бесполезно, ни одного нет серого  пятнышка. Зато  у самого  жирафа полно бурых пятен на солнечной шкуре - он  был бы похож на ходячую берёзу, пускающую ноги корни то там то сям, но его маленькая головка совсем не походит на её пышную крону. А вообще-то жираф очень добродушный.
  - Куда ты полез, шмакодявка?
  - Сейчас я скачусь с его шеи!
   Осторожно. Хорошо что не в пасть крокодилу. Тот рот свой зелёный раззявил, который питается всякими жертвами. И нет никакого с ним сладу - крокодил  не подчиняется даже царевичу льву, он  на звериные  собранья не ходит, и при каждом строгом выговоре надолго ложится на самое дно. Попробуй достань.
  - Я поймаю его на большого червя!
  - Оставь хоть сандалики.
   Ничего, бегемот всегда выручит. Эту толстую кожу дублёную никому не удастся прогрызть. На ней зацепиться и не за что – со всех сторон кругл бегемотик, и хоть с виду он нежен да ласков, так что кажется можно пинками в болото загнать: но злопямятен очень толстяк - оскорблений чужих не прощая, затопчет.
  - Какой неуклюжий топтун!
  - От тебя только мокрое место останется.
========================================================

 
  Мы сегодня с ребятами монтировали оборудование на частном пивном заводике. И вот стоя на десятиметровой высоте, на купольной крыше одной из огромных бочек, глядя в небо бледное апрельское, я подумал: а для кого и для чего работаю? Есть ещё ведь на свете красивый труд не только заради заработка, но в усладу своей ненасытной душе, которая уже не просто подачливо просит, а грозно требует от ленивого тела весомых свершений - а то доведу тебя, мол, до бесцелья, и с тобою прикончу себя. В самом деле: ну что за геройство напоить пивом дворик, иль город, а то и весь мир? У пьющего мужика через год вырастет пузо, через три года появится тяжёлая одышка и отвратительные толстые ноги, а вскорости следом вылезут рожки на лбу, подаренные прежде любимой женой, которая и сама раньше боготворила супруга - но не мужеподобную пьянь.
   А всё я ведь подлец. Виноват, маюсь каюсь. В юности мне бы и в голову не пришло корить  себя за такие грехи, кои дойдут до моей души через тысячи ответвлений - но я  знаю что на каждой ветке как воробьи, на судьбу нахохлившись, сидят алкаши - а в корнях сам я устроился, пёс сатаны. И грызу свою жалкую кость, обмишурясь в земном назначеньи.
   Когда я стану дряхлым, до того что уже не порадует меня и голубое благостное небо, то выйдя на улицу пойду куда глаза глядят шаркая стоптанными ботинками, и не потому шаркать  буду что ослаб телом очень, а оттого как я над душой всю жизнь измывался, и она мне теперь недобром своим платит, жалким насилием. Возрадуйся - прошепчу я себе - а изнутри тот старый пёс мой ощерится, вяло отрыжкой зевнув. Замолись - попрошу я себя - но он лапой во мне отмахнётся, всего  лишь надеясь на скорую сонную смерть. И проходя рядом станут улыбаться друг другу хорошие люди, а взглянув на меня отведут глаза, чтоб не портил я им скорбеющей панихидой чудесный денёк.
   Но если будут сейчас  в моей нынешней жизни серьёзные благотворные делишки, пусть даже грош подать нищему а лучше мильён на дитячий приют, то воспоминания об них согреют в старости моё хладное сердце. И не  синь-грозы небесного суда пугают меня жестокими проклятьями ада - я страшусь только собственной ненависти к самому себе, негасимой вендеты ужасной.
 

 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

 
 
Рейтинг: 0 195 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Популярная проза за месяц
147
126
123
102
101
99
99
95
94
93
91
90
89
НАРЦИСС... 30 мая 2017 (Анна Гирик)
85
81
81
80
80
79
78
77
77
77
77
76
76
75
72
71
65