ГлавнаяПрозаМалые формыРассказы → дружелюбные рассказы

дружелюбные рассказы

17 августа 2013 - юрий сотников
article153409.jpg
                          Дружелюбные рассказы из повестей и романов
 
  Шёл  сегодня на работу с одним я  товарищем. Ну и шаг у тебя – говорю - сбавь свой ход реактивный. В движении жизнь – отвечает - энергия силу даёт. А я подумал, что ускоряя жизнь мы смерть приближаем. И тут же вспомнил  как долго живут черепахи да крокодилы, которые только на охоте спешат, обед для себя готовя - а так вечно спят, то в воде, то на солнышке. Ведь и вправду выходит - что человек энергичный, горячий, даже жаркий по духу сделает к пятидесяти годам, то другой человечек, спокойный и хладнокровный, растянет своё лет на восемьдесят, а может все сто. И не скажу я о них - кто раньше помёр от напруги, тот прожил геройски - кто тянет за лямкой до века, тот смрадно живёт. Пацана своего надо будет спросить, с уст младенца пусть правда  глаголет.
  - Слышь, малец-огурец, ничего что я тихо живу? От других вон громы гремят - и скандалы и подвиги.- Стыдно мне стало за свою насекомость пред сыном. Не было в моей судьбе ещё великих свершений. А вдруг и не будет - как тогда оправдаюсь.
  Стою середь комнаты, голову понурив как запалённая лошадь, босыми ногами холодную стынь на полу отбиваю как утка хромая, и нет во мне ничего мужественного, даже зеркало прячет глаза от меня.
  А мальчишка-то, видно по жалости детской, решил похвалить:- За одно беспокойство спасибо тебе. Это значит, что если понадобится, ты в стороне не останешься.
  Мне стало очень тепло и приятно. От той моей внутренней силы, которую сам я пока плохо вижу - тот ещё тюря  в очках - но её разглядел во мне маленький шкет, что не врёт никогда.

           ==========================================================
Утром жена стряпала; и уже чуточку улыбаясь, надёжливо поглядывала на меня. Я рассматривал старые фотографии жёлтые, да свежие новые - ещё хмурился, не прощая себе жалость.
- Что ты там увидел? - жёнка ближе шагнула ко мне, оставляя солнечный просвет между моей ладонью и своим лёгким платьем.
- Твои детские снимки. Совсем голенькая и пока не лапаная... - я чертыхнулся в душе, проклиная внезапную слабость; хотелось мне в горстку любимую смять, выбив дурь милосердием, но безраздельная мука опять скребанула когтями.
И услышал я голос усталый: - отруби мне, пожалуйста, голову; нам полегчает обоим ... - жена тихо плакала, слезами досаливая стряпню.
- Клади голову на пенёк. - Я хмуро обернулся. Но столько смертельной решимости узрел в её глазах, что сразу им поверил и даже заорал: - Ты с ума сошла?! дура!! – тише, тише: - не спасёшься ты этим, а нас всех погубишь.
Жёнка села на пол в ногах моих, лицо под ладонями спрятав, но больше не плакала; а только голос в яму сорвался: - Какую же кару мне испытать? - Да и взмолилась: - придумай, Ерёмушка...
В первый раз после блуда она назвала меня так ласково, и я позволил бабе, не отшатнулся как ото лживых слов. А сам прошептал, тайно, что даже приземлившая на щеку муха расслышала с трудом: - милая, мою душу мутит от ночных прикосновений и случайных нежностей, но мы с тобой их неизбудем, потому что люблю я тебя, хоть и выключаю вечером свет, пряча в темноте пепелище твоего жалобного тела, а когда ты в сонном покое замираешь, я позорно гадаю на любовь. Веру я потерял - её верни мне.
- Я знаю, Ерёмушка, оправдания подлы: но меня будто зельем опоили.
Пожал я плечьми, ей выдавая лживое равнодушие; а сам в печали, словно для нас уже топор помилованья точат, и слышен противный наждачный визг. – Может, и впрямь опоили. Нынче любую пакость легко купить.
Жена слёзы глотнула сухие, ободрав корками нежную бабию жалость: - Лучше б ты мне изменил, - и не понять, какая надежда в слабеньком голосе.
- Не хочу. - Её срамота слишком долго маялась перед глазами, и я завернулся к порогу, будто есть у меня дела поважнее. - Сердобольна ты очень к убогим просителям. А об нас с малышом подзабыла. - Даже не обернулся в дверях: - И друзей продажных твоих я совсем разгоню...

               =======================================================
   Хитрая мордочка смотрит вослед - где мои вещи? На месте их нет,- крутятся брюки в стиральной машинке, с ними носки и трусы, и простынки, свитер, рубашка, футболка с изнанки - всё, что запачкал на пьяной гулянке - ах ты, щенок, оттрепать бы за ухо, голым оставил душевного друга, как я теперь на работу пойду?
  Высохнет всё, не пори ерунду. В зеркало глянь - ты теперь раскрасавчик. Сделал таким тебя маленький мальчик. Надо любить и следить за собой. Миру всегда соответствуй душой. Он не коричный, не чёрного цвета. Мир от рожденья зовут белым светом.
  Выйду на улицу, свитер наденув - буквы на нём отрихтованы мелом - ярко в грудине горят у меня - счастья всем вам! Я  люблю  вас, друзья.
  Светло смотрели на меня прохожие, даже самые хмурые начали улыбаться, а уж улыбчивые и вовсе широко кивали мне как дорогому товарищу. Честное слово - я не ведал в чём дело, пока дома не подошёл к зеркалу. Глядь - вся моя одежда в красочных росписях. Крепко люблю, мол, уважаю навеки, и другая подобная чушь. Я к мальцу - что такое - дурдом на каникулах. А он глаза в книжке прячет, только уши от смеха подрагивают.
  - Да  как же так?- да вот так. Пока вещи в машинке крутились, все буквы на них перепутались. Я не знал, что так выйдет,- он поднялся со стула и уткнул нос в пупок мне,- прости.
==================================================================

          Новый день хозяином пришёл. И вот оно – испепеляющее, изматывающее новоселье сусального солнца. В третью декаду мая переезжает оно, на запятки лету. За круглым столом, уставленным яствами галактических попоек, собрались все ближайшие звёздные соседи. На земле асфальт плавится, солнышко, а ты уже третью стопку поднимаешь. У мужиков суставы выворачивает от арматурных ударов твоих лучей; пот не капает – течёт, и по нему сплавлять брёвна уже можно, а ведь монтажникам ещё раскосы из швеллеров и консоли из двутавра выкладывать меж опорами элеваторного моста.
Что же ты, милое солнышко, тянешь хлипкий бутерброд из тарелки? Закусывай поплотнее, не то развезёт, и закачаешь пьяной головой из стороны в сторону. Да вдруг сверзишься с орбиты – сгорят ведь люди.
Мужики не разговаривают, а открывают рты как рыбы на берегу. И поcле тихого пересохшего бульканья с губ срываются и громыхают полуденные проклятья и свойский рабочий мат, без которых станет на прикол любой исправный механизм. Машет рукой Зяма – поднимай, и ворот крановый крутится, а груз ни с места. Да что же? трос расплавился? – нет, пошёл двутавр, немного скособочившись.
– Муслим! ..., поровняй тавру, а то сам сюда полезешь!
Зачем ты мучаешь, система звёздная? Что тебе не спится? – дневной сон такой нужный: самые красивые мечты сбываются в нём, неисполнимые видения вьяве.
Умел бы Еремей летать, как Серафим – поднял железки все на верхотуру, на горбу загрузил. А рядом бы Янка взлетел с баллонами кислородными, которых так на мосту не хватает – сжирает воздух в лёгких пек­ло поднебесное, и ребята ртами хавают: – дай! дай!
– Зиновий, добавь кислород!
– Зачем?! и этим продуешь!
– Добавь! ...!
Солнце, кто ночью спит с тобой? Пусть бы он вдул тебе как следует, чтоб назавтра и сил у тебя не хватило выползти из кровати, сигарету выкурить. Орало б ты всю ночь как немощь блудная – стонало, жалилось, пыхтело, пытаясь вывернуться из-под мужика: но не дал он покоя тебе, вымотал в кроветья, как ребят ты выхолащиваешь.
– Серафим, стропали раскосы!
– Подымаем!
Развезло вас, солнцев, за небесным столом. Раскатились бутылки, опрокидываясь вместе с вином. Пойте ругательства сегодня, кричите песни, но завтра вам не до того веселья будет, отольются кошкам мышачьи глазки больные. Пусть ребята сварки нахватались, шлака от резака, зато и вы свои похмельные головы сами пожелаете вылечить на плахе.
– Шабаш!! Сворачиваемся, и под душ!
Ерёма мылся после всех, и когда молодёжь уже разошлась по дворам, он отдал ключи от хаты Зиновию, а сам остался ждать на проходной. Девичья смена теперь задерживалась допоздна, перегоняя прошлогоднее зерно из сырых силосных банок в сухие уличные бункера.
Ему было стыдно стоять на виду у проходящих девчат, и он отвернулся к доске объявлений, стал читать, путая букварь с таблицей умножения.
– Привет.
Ерёма услышал родной голос, и обернулся, будто встречи не ждал – но кого он хочет обмануть? Всё же на лице написано, на сияющей улыбке.
– Здравствуй.
– Ты где пропадаешь? – Олёнка засмеялась. – Ты каждое утро должен отмечаться у меня, а то я тебе прогул запишу в табеле.
– У меня свидетели есть, – вывернулся Еремей. – Я на глазах у всех по новому мосту как по небу хожу, радуюсь. А ты под облака гуляла когда-нибудь?
– Нет ещё. Вот с тобой пойду.
– Ну, это если возьму я тебя с собой пробежаться.
– А можешь и не взять? это с какой же красулей, Ерёмушка, ты собрался от любви улетать – далеко, чтоб не увидел никто. Наверное, какая-то из моих подружек позавидовала и светлячка тебе припустила.
– Ага, вчера перехватила сердечную записку чернобровая – ах! тише ты ступай, одуванчики могут не выдержать и сломаться под нами, мы вниз упадём. Вот сюда ножку ставь, прямо на шапку из пуха светлого; осторожнее, чуть согни коленки, взмахнёшь руками и отталкивайся. Полетели!
– Матушка ненаглядная! Свет весенний, Умка-сын, не отпускайте меня высоко, держите узами семьи. Любимый мой, я лечу с тобой – обними, закружи в безмятежном небе покоя и нежности.
– Почему ты плачешь? хорошо нам, мир воздушный весь наш и ничей больше. Ни обид, ни страха, смертей нет, слышишь? Благая тишина вокруг – только встрепал твои волосы рыжие бродячий дуновей, и звучат от поселья тихие деревенские колокольцы.
==================================================

 
          Возвращался  Янка домой в чудесном настроении, сладко рыча сердцем и мотором на запретные светофоры. Ему подвывала индустриальная городская душа – огромна, замаслена, ржава. Она всегда мечется по земной юдоли: где подопрёт гнутую опору моста, где стянет на честное слово лопнувший шов аммиачной цистерны. Ей часто приходится дежурить на атомных реакторах, в тех дырках, куда людей не пошлёшь – а она боится, но лезет. Сама уже светится от радиации, и скоро её заметят астрономы как туманную облачность в синеве неба. Но больше всего душу страшит глупость и жадность человечья, из которых запаляются беспощадные геенны войн. Душа просто не поспеет всюду - у неё нет тысячей рук, чтобы выкрутить из ракет лютые боеголовки. И наверное, нет вот такого родного мотоцикла, братство с которым делает человека кентавром.
Янка улыбнулся под шлемом, вспомнив как однажды с Еремеем он прикатил к деду Пимену, собрав на колёса полпуда глины. Старик мудрёно ухмылялся в горизонт, подгорая на завалинке, пока они скоблили резину.
– Дедунь. – Ерёма с вопросом лёгким обратился к шибко занятому Пимену, но тот всё же отвлёк свои бренные мысли от извечной темы жизнисмерти.
– Чего тебе? Ежли опять ересь придумал, так лучше в лопушках свернись, а то я отсюда дровней достану. – Дед погрозил ходулей своей, подняв перед носом, будто церковный крест.
– Не-не. Объясни, почему у тебя на языке то мотоциклет – мужик, то баба – мотоциклетка. Разница в чём?
– Вот умник сразу догадается, хоть Янка, а в твоей голове ехидна одна, – заворчал Пимен, осердясь на пыльные хлопоты. – К чему ты меня от мудрости отвлёк словесной трухой? сам ответ знаешь.
Еремей улыбнулся, лукавя деда жёлтыми глазами, и затих в ребячьей наивности. Старику ничего не осталось, как продолжить свою азбуку. – Мотоцикл – он один, с огромной елдой под колёсами. Потому и мужик. А мотоциклетка вечно брюхатая с люлькой ездит, да еще и тарахтит без умолку ложным языком. Баба и есть.
– Так у неё ж тоже елда под коляской, – пытливо перебил Ерёма, надеясь сковырнуть деда с царьгоры: уж очень Пимен умом и смекалкой возгордился.
– А-ааа... значит, всадил уже кто-то. Долго ли дуре под подол упихнуть. Нашептал девке на ухо ласковой брехни, и твоя она...
Янко рассмеялся воспоминанию, и завилял по дороге, пугая встречные да попутные машины. Силой выправив руль, он дальше поехал без приключений.

=================================================================== 
  Охота на мамонта - нелёгкое дело. А прямо если сказать, так для двоих совсем невыполнимое. Но мне очень хотелось показать своему мальцу, как прадеды - пращуры наши - вперяли острые копья и стрелы в бегущее жирное мясо, на ходу огребая  сало, мослы, почерёвок, булдыжки. Опасное было занятие - охота на мамонта, но самое прибыльное в старину.- Представь, мой малыш: магазины пусты, в них одна лишь вода родниковая и смола для жевачки. А желудки уже отощали на старых усохших запасах, уже требуют свежего мяса. Мужики собираются вместе в кружок у пещеры, обсуждают затею - потом  родовые старейшины кричат - Хэй! - а самый уважаемый среди них достаёт из шкатулки  ключи и с волнением заводит экскаватор.
  - Откуда он там?!- не поверил мальчишка. Мне, знатоку, не поверил. Обидно.
  - Да его туда занесла нелёгкая на попутной машине времени.- Я даже не сорвался голосом, точно зная все мелкие подробности той первобытной эпохи.- Наши местные мужики услыхали по радио, что тем было трудно в ледниковый период, и отослали посылочку. А она оказалась им кстати. Ковшом ведь намного легче копать западёнки для мамонта, чем целый месяц ковыряться лопатами.
  - И лопаты продавались в магазине?- едко обдал меня ядовитым неверием ехидный мальчонка.
  - Что за сомнительность в  твоём возрасте!- Я громко рыкнул, чтобы убедить его в реальных ужасах тех ужасных, ужасающих времён.- Там жили пещерные львы, саблезубые тигры, и медведь с огромной могучей башкой. Без железа человекам было не обойтись. Выплавляли понемногу, как же. На пули хватало.
  Опачки, попал я. В детских саблезубых глазах зажглись пещерные огоньки, разгораясь всё ярче до факелов.- Что-что-что? так они ещё и стреляли?? Из чего??
  Тут я сказал себе – поехали - и махнул рукой. В общем, понёсся напропалую.- Из винтовок, конечно. Не из пальцев же. До этих времён в тех забытых местах жили не тужили две великие империи, которые никак не могли поделить друг с дружкой своё величие. А зависть, знаешь ведь, самое тяжёлое чувство. Сильнее всего к земле пригибает любого героя. Вот и началась война между ними за первенство. С пушками, танками и самолётами. Не выжил никто – даже дети угробились малые.- Я утёр пацанёнку слезу, вторую, третью. И сам чего-то зашмыгал носом, вдыхая со своих усов пепел доисторических олухов.- Потом уже  на те земли пришли первобытные племена и часто находили оружие.
  - А почему же они из пушек по мамонтам не стреляли?- даже в слезах и соплях этот упрямый шкет не мог смириться с моими превосходящими знаниями. Но теперь я академика за пояс заткну:- Ума не хватило. Они и до ружей додумались кое-как, случайно убив при этом злого вождя и парочку его жестоких приятелей.

 

© Copyright: юрий сотников, 2013

Регистрационный номер №0153409

от 17 августа 2013

[Скрыть] Регистрационный номер 0153409 выдан для произведения:                           Дружелюбные рассказы из повестей и романов
 
  Шёл  сегодня на работу с одним я  товарищем. Ну и шаг у тебя – говорю - сбавь свой ход реактивный. В движении жизнь – отвечает - энергия силу даёт. А я подумал, что ускоряя жизнь мы смерть приближаем. И тут же вспомнил  как долго живут черепахи да крокодилы, которые только на охоте спешат, обед для себя готовя - а так вечно спят, то в воде, то на солнышке. Ведь и вправду выходит - что человек энергичный, горячий, даже жаркий по духу сделает к пятидесяти годам, то другой человечек, спокойный и хладнокровный, растянет своё лет на восемьдесят, а может все сто. И не скажу я о них - кто раньше помёр от напруги, тот прожил геройски - кто тянет за лямкой до века, тот смрадно живёт. Пацана своего надо будет спросить, с уст младенца пусть правда  глаголет.
  - Слышь, малец-огурец, ничего что я тихо живу? От других вон громы гремят - и скандалы и подвиги.- Стыдно мне стало за свою насекомость пред сыном. Не было в моей судьбе ещё великих свершений. А вдруг и не будет - как тогда оправдаюсь.
  Стою середь комнаты, голову понурив как запалённая лошадь, босыми ногами холодную стынь на полу отбиваю как утка хромая, и нет во мне ничего мужественного, даже зеркало прячет глаза от меня.
  А мальчишка-то, видно по жалости детской, решил похвалить:- За одно беспокойство спасибо тебе. Это значит, что если понадобится, ты в стороне не останешься.
  Мне стало очень тепло и приятно. От той моей внутренней силы, которую сам я пока плохо вижу - тот ещё тюря  в очках - но её разглядел во мне маленький шкет, что не врёт никогда.

           ==========================================================
Утром жена стряпала; и уже чуточку улыбаясь, надёжливо поглядывала на меня. Я рассматривал старые фотографии жёлтые, да свежие новые - ещё хмурился, не прощая себе жалость.
- Что ты там увидел? - жёнка ближе шагнула ко мне, оставляя солнечный просвет между моей ладонью и своим лёгким платьем.
- Твои детские снимки. Совсем голенькая и пока не лапаная... - я чертыхнулся в душе, проклиная внезапную слабость; хотелось мне в горстку любимую смять, выбив дурь милосердием, но безраздельная мука опять скребанула когтями.
И услышал я голос усталый: - отруби мне, пожалуйста, голову; нам полегчает обоим ... - жена тихо плакала, слезами досаливая стряпню.
- Клади голову на пенёк. - Я хмуро обернулся. Но столько смертельной решимости узрел в её глазах, что сразу им поверил и даже заорал: - Ты с ума сошла?! дура!! – тише, тише: - не спасёшься ты этим, а нас всех погубишь.
Жёнка села на пол в ногах моих, лицо под ладонями спрятав, но больше не плакала; а только голос в яму сорвался: - Какую же кару мне испытать? - Да и взмолилась: - придумай, Ерёмушка...
В первый раз после блуда она назвала меня так ласково, и я позволил бабе, не отшатнулся как ото лживых слов. А сам прошептал, тайно, что даже приземлившая на щеку муха расслышала с трудом: - милая, мою душу мутит от ночных прикосновений и случайных нежностей, но мы с тобой их неизбудем, потому что люблю я тебя, хоть и выключаю вечером свет, пряча в темноте пепелище твоего жалобного тела, а когда ты в сонном покое замираешь, я позорно гадаю на любовь. Веру я потерял - её верни мне.
- Я знаю, Ерёмушка, оправдания подлы: но меня будто зельем опоили.
Пожал я плечьми, ей выдавая лживое равнодушие; а сам в печали, словно для нас уже топор помилованья точат, и слышен противный наждачный визг. – Может, и впрямь опоили. Нынче любую пакость легко купить.
Жена слёзы глотнула сухие, ободрав корками нежную бабию жалость: - Лучше б ты мне изменил, - и не понять, какая надежда в слабеньком голосе.
- Не хочу. - Её срамота слишком долго маялась перед глазами, и я завернулся к порогу, будто есть у меня дела поважнее. - Сердобольна ты очень к убогим просителям. А об нас с малышом подзабыла. - Даже не обернулся в дверях: - И друзей продажных твоих я совсем разгоню...

               =======================================================
   Хитрая мордочка смотрит вослед - где мои вещи? На месте их нет,- крутятся брюки в стиральной машинке, с ними носки и трусы, и простынки, свитер, рубашка, футболка с изнанки - всё, что запачкал на пьяной гулянке - ах ты, щенок, оттрепать бы за ухо, голым оставил душевного друга, как я теперь на работу пойду?
  Высохнет всё, не пори ерунду. В зеркало глянь - ты теперь раскрасавчик. Сделал таким тебя маленький мальчик. Надо любить и следить за собой. Миру всегда соответствуй душой. Он не коричный, не чёрного цвета. Мир от рожденья зовут белым светом.
  Выйду на улицу, свитер наденув - буквы на нём отрихтованы мелом - ярко в грудине горят у меня - счастья всем вам! Я  люблю  вас, друзья.
  Светло смотрели на меня прохожие, даже самые хмурые начали улыбаться, а уж улыбчивые и вовсе широко кивали мне как дорогому товарищу. Честное слово - я не ведал в чём дело, пока дома не подошёл к зеркалу. Глядь - вся моя одежда в красочных росписях. Крепко люблю, мол, уважаю навеки, и другая подобная чушь. Я к мальцу - что такое - дурдом на каникулах. А он глаза в книжке прячет, только уши от смеха подрагивают.
  - Да  как же так?- да вот так. Пока вещи в машинке крутились, все буквы на них перепутались. Я не знал, что так выйдет,- он поднялся со стула и уткнул нос в пупок мне,- прости.
==================================================================

          Новый день хозяином пришёл. И вот оно – испепеляющее, изматывающее новоселье сусального солнца. В третью декаду мая переезжает оно, на запятки лету. За круглым столом, уставленным яствами галактических попоек, собрались все ближайшие звёздные соседи. На земле асфальт плавится, солнышко, а ты уже третью стопку поднимаешь. У мужиков суставы выворачивает от арматурных ударов твоих лучей; пот не капает – течёт, и по нему сплавлять брёвна уже можно, а ведь монтажникам ещё раскосы из швеллеров и консоли из двутавра выкладывать меж опорами элеваторного моста.
Что же ты, милое солнышко, тянешь хлипкий бутерброд из тарелки? Закусывай поплотнее, не то развезёт, и закачаешь пьяной головой из стороны в сторону. Да вдруг сверзишься с орбиты – сгорят ведь люди.
Мужики не разговаривают, а открывают рты как рыбы на берегу. И поcле тихого пересохшего бульканья с губ срываются и громыхают полуденные проклятья и свойский рабочий мат, без которых станет на прикол любой исправный механизм. Машет рукой Зяма – поднимай, и ворот крановый крутится, а груз ни с места. Да что же? трос расплавился? – нет, пошёл двутавр, немного скособочившись.
– Муслим! ..., поровняй тавру, а то сам сюда полезешь!
Зачем ты мучаешь, система звёздная? Что тебе не спится? – дневной сон такой нужный: самые красивые мечты сбываются в нём, неисполнимые видения вьяве.
Умел бы Еремей летать, как Серафим – поднял железки все на верхотуру, на горбу загрузил. А рядом бы Янка взлетел с баллонами кислородными, которых так на мосту не хватает – сжирает воздух в лёгких пек­ло поднебесное, и ребята ртами хавают: – дай! дай!
– Зиновий, добавь кислород!
– Зачем?! и этим продуешь!
– Добавь! ...!
Солнце, кто ночью спит с тобой? Пусть бы он вдул тебе как следует, чтоб назавтра и сил у тебя не хватило выползти из кровати, сигарету выкурить. Орало б ты всю ночь как немощь блудная – стонало, жалилось, пыхтело, пытаясь вывернуться из-под мужика: но не дал он покоя тебе, вымотал в кроветья, как ребят ты выхолащиваешь.
– Серафим, стропали раскосы!
– Подымаем!
Развезло вас, солнцев, за небесным столом. Раскатились бутылки, опрокидываясь вместе с вином. Пойте ругательства сегодня, кричите песни, но завтра вам не до того веселья будет, отольются кошкам мышачьи глазки больные. Пусть ребята сварки нахватались, шлака от резака, зато и вы свои похмельные головы сами пожелаете вылечить на плахе.
– Шабаш!! Сворачиваемся, и под душ!
Ерёма мылся после всех, и когда молодёжь уже разошлась по дворам, он отдал ключи от хаты Зиновию, а сам остался ждать на проходной. Девичья смена теперь задерживалась допоздна, перегоняя прошлогоднее зерно из сырых силосных банок в сухие уличные бункера.
Ему было стыдно стоять на виду у проходящих девчат, и он отвернулся к доске объявлений, стал читать, путая букварь с таблицей умножения.
– Привет.
Ерёма услышал родной голос, и обернулся, будто встречи не ждал – но кого он хочет обмануть? Всё же на лице написано, на сияющей улыбке.
– Здравствуй.
– Ты где пропадаешь? – Олёнка засмеялась. – Ты каждое утро должен отмечаться у меня, а то я тебе прогул запишу в табеле.
– У меня свидетели есть, – вывернулся Еремей. – Я на глазах у всех по новому мосту как по небу хожу, радуюсь. А ты под облака гуляла когда-нибудь?
– Нет ещё. Вот с тобой пойду.
– Ну, это если возьму я тебя с собой пробежаться.
– А можешь и не взять? это с какой же красулей, Ерёмушка, ты собрался от любви улетать – далеко, чтоб не увидел никто. Наверное, какая-то из моих подружек позавидовала и светлячка тебе припустила.
– Ага, вчера перехватила сердечную записку чернобровая – ах! тише ты ступай, одуванчики могут не выдержать и сломаться под нами, мы вниз упадём. Вот сюда ножку ставь, прямо на шапку из пуха светлого; осторожнее, чуть согни коленки, взмахнёшь руками и отталкивайся. Полетели!
– Матушка ненаглядная! Свет весенний, Умка-сын, не отпускайте меня высоко, держите узами семьи. Любимый мой, я лечу с тобой – обними, закружи в безмятежном небе покоя и нежности.
– Почему ты плачешь? хорошо нам, мир воздушный весь наш и ничей больше. Ни обид, ни страха, смертей нет, слышишь? Благая тишина вокруг – только встрепал твои волосы рыжие бродячий дуновей, и звучат от поселья тихие деревенские колокольцы.
==================================================

 
          Возвращался  Янка домой в чудесном настроении, сладко рыча сердцем и мотором на запретные светофоры. Ему подвывала индустриальная городская душа – огромна, замаслена, ржава. Она всегда мечется по земной юдоли: где подопрёт гнутую опору моста, где стянет на честное слово лопнувший шов аммиачной цистерны. Ей часто приходится дежурить на атомных реакторах, в тех дырках, куда людей не пошлёшь – а она боится, но лезет. Сама уже светится от радиации, и скоро её заметят астрономы как туманную облачность в синеве неба. Но больше всего душу страшит глупость и жадность человечья, из которых запаляются беспощадные геенны войн. Душа просто не поспеет всюду - у неё нет тысячей рук, чтобы выкрутить из ракет лютые боеголовки. И наверное, нет вот такого родного мотоцикла, братство с которым делает человека кентавром.
Янка улыбнулся под шлемом, вспомнив как однажды с Еремеем он прикатил к деду Пимену, собрав на колёса полпуда глины. Старик мудрёно ухмылялся в горизонт, подгорая на завалинке, пока они скоблили резину.
– Дедунь. – Ерёма с вопросом лёгким обратился к шибко занятому Пимену, но тот всё же отвлёк свои бренные мысли от извечной темы жизнисмерти.
– Чего тебе? Ежли опять ересь придумал, так лучше в лопушках свернись, а то я отсюда дровней достану. – Дед погрозил ходулей своей, подняв перед носом, будто церковный крест.
– Не-не. Объясни, почему у тебя на языке то мотоциклет – мужик, то баба – мотоциклетка. Разница в чём?
– Вот умник сразу догадается, хоть Янка, а в твоей голове ехидна одна, – заворчал Пимен, осердясь на пыльные хлопоты. – К чему ты меня от мудрости отвлёк словесной трухой? сам ответ знаешь.
Еремей улыбнулся, лукавя деда жёлтыми глазами, и затих в ребячьей наивности. Старику ничего не осталось, как продолжить свою азбуку. – Мотоцикл – он один, с огромной елдой под колёсами. Потому и мужик. А мотоциклетка вечно брюхатая с люлькой ездит, да еще и тарахтит без умолку ложным языком. Баба и есть.
– Так у неё ж тоже елда под коляской, – пытливо перебил Ерёма, надеясь сковырнуть деда с царьгоры: уж очень Пимен умом и смекалкой возгордился.
– А-ааа... значит, всадил уже кто-то. Долго ли дуре под подол упихнуть. Нашептал девке на ухо ласковой брехни, и твоя она...
Янко рассмеялся воспоминанию, и завилял по дороге, пугая встречные да попутные машины. Силой выправив руль, он дальше поехал без приключений.

=================================================================== 
  Охота на мамонта - нелёгкое дело. А прямо если сказать, так для двоих совсем невыполнимое. Но мне очень хотелось показать своему мальцу, как прадеды - пращуры наши - вперяли острые копья и стрелы в бегущее жирное мясо, на ходу огребая  сало, мослы, почерёвок, булдыжки. Опасное было занятие - охота на мамонта, но самое прибыльное в старину.- Представь, мой малыш: магазины пусты, в них одна лишь вода родниковая и смола для жевачки. А желудки уже отощали на старых усохших запасах, уже требуют свежего мяса. Мужики собираются вместе в кружок у пещеры, обсуждают затею - потом  родовые старейшины кричат - Хэй! - а самый уважаемый среди них достаёт из шкатулки  ключи и с волнением заводит экскаватор.
  - Откуда он там?!- не поверил мальчишка. Мне, знатоку, не поверил. Обидно.
  - Да его туда занесла нелёгкая на попутной машине времени.- Я даже не сорвался голосом, точно зная все мелкие подробности той первобытной эпохи.- Наши местные мужики услыхали по радио, что тем было трудно в ледниковый период, и отослали посылочку. А она оказалась им кстати. Ковшом ведь намного легче копать западёнки для мамонта, чем целый месяц ковыряться лопатами.
  - И лопаты продавались в магазине?- едко обдал меня ядовитым неверием ехидный мальчонка.
  - Что за сомнительность в  твоём возрасте!- Я громко рыкнул, чтобы убедить его в реальных ужасах тех ужасных, ужасающих времён.- Там жили пещерные львы, саблезубые тигры, и медведь с огромной могучей башкой. Без железа человекам было не обойтись. Выплавляли понемногу, как же. На пули хватало.
  Опачки, попал я. В детских саблезубых глазах зажглись пещерные огоньки, разгораясь всё ярче до факелов.- Что-что-что? так они ещё и стреляли?? Из чего??
  Тут я сказал себе – поехали - и махнул рукой. В общем, понёсся напропалую.- Из винтовок, конечно. Не из пальцев же. До этих времён в тех забытых местах жили не тужили две великие империи, которые никак не могли поделить друг с дружкой своё величие. А зависть, знаешь ведь, самое тяжёлое чувство. Сильнее всего к земле пригибает любого героя. Вот и началась война между ними за первенство. С пушками, танками и самолётами. Не выжил никто – даже дети угробились малые.- Я утёр пацанёнку слезу, вторую, третью. И сам чего-то зашмыгал носом, вдыхая со своих усов пепел доисторических олухов.- Потом уже  на те земли пришли первобытные племена и часто находили оружие.
  - А почему же они из пушек по мамонтам не стреляли?- даже в слезах и соплях этот упрямый шкет не мог смириться с моими превосходящими знаниями. Но теперь я академика за пояс заткну:- Ума не хватило. Они и до ружей додумались кое-как, случайно убив при этом злого вождя и парочку его жестоких приятелей.

 
Рейтинг: 0 180 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

 

 

Популярная проза за месяц
126
122
92
85
71
67
64
64
63
63
62
Перчатка 19 ноября 2017 (Виктор Лидин)
59
59
58
57
56
54
54
53
53
51
51
48
47
46
44
43
Синички 20 ноября 2017 (Тая Кузмина)
41
36
35