ГлавнаяВся прозаМалые формыРассказы → борцовские рассказы

борцовские рассказы

23 августа 2013 - юрий сотников
article154255.jpg
                 Борцовские рассказы из повестей и романов
 
Как позабыл их Серафим, борясь со смертью в болезненном сне. Будто не в силах уже к небу взлететь, он скружил на землю - едва не поколов глаза о пики сосновых лап. А в чернобое ночи к нему крался чужой лесовин, глотая слюну голодной утробой. Парнишка встревожился на вздох, на всхлип, и полушёпот. Неведомый ужас обвил его как питон золотыми кольцами, раскрыл над ним пасть. Когда упала капля животного сока из распухшего зловонного рта - то Серафим в голос завыл, чутко осязав смерть. Он собрался комочком среди жёваных огрызков запуганной души, он взлетел ввысь незрячий да полумёртвый, он разорал небо на ленты - и бедственно спеша, замотался в кокон, чтобы вновь родиться.
Было раннее утро, когда Серафимка выпутался из мокрой насквозь простыни, накинул белый халат, и шатаясь как пьяный, ушёл из больнички. Он свернул на дорогу к лесу; мелкий туман лизнул ему ладони, чихнул под нос. Сквозь тюлевую занавесь капелек воздуха прибился к ногам блудный пёс - повизжав для приличия. Парнишка перед ним на кортки уселся, и почёсывая добрую собачью морду за ушами, спросил: - ты не знаешь, кого в лесу обидели? кто плачет. - Но пёс только виновато тыкался в тапочки, совсем не понимая о чём его спрашивают. - Ну пойдём со мной, проведаем тишину. - Малый потрепал собачий загривок, и поплыли они по туману вдвоём.
В лесу Серафим на сосёнку поднялся - взобрался пешком, царапая шершавую кожу её, оголтело припадая к обломанным сучьям. А попросту вполз под верхушку и там притаился, пережидая бешеное биение сердца, трудяги.
Но душа ожидала от Серафимки большего, и не чураясь предательства, спихнула его вниз. Он должен был взлететь, воспарить, разметаться под облаками - да не смог, а повис лишь, зацепившись халатом за ветви. Господь даровал ему жизнь, но лишил крыльев.
На косогор вскатывалось солнце, вминая в землю траву да камешки. С полпути его приняли на рога три артельных бугая, подпёрли боками коровы, и стадо закопытило вверх, облепив лысую солнечную голову стеблями отозревшей земляники.
=========================================================

 
  - Давай поиграем в танчики.- Скучно мне стало сидеть, уткнувшись в газету; да и вижу, что он тоже страдает без  общения.
  - А как?- Глаза загорелись. Раскрылись словно окна в подводной лодке, и он подплыл с учебником ближе.
  Я тоже слегка гортанул веслом и опустился на ковёр, отбросив последние новости, свежую плесень. Взял с этажерки большой лист бумаги, свернул его надвое.- Половина поля твоя, здесь твои танки. А на другой половине  моё всё. Рисуй. 
  Он схватил ручку и стал рисовать себе танки с красными звёздами. Я ж на своих налепил крестов чёрных, да ещё успел мазнуть ему чернилами по языку. А пусть не высовывает.
  Первым стрелять начал  он. Я малолеткам всегда уступаю, тем более глазомер его слабый - вояка из него никакой. Угнулся до пола от первого грома, и промах конечно.
  Пришла моя очередь, гниды фашистской. Рисую я кляксу на своей половине, и перегнув лист, отпечатываю её на краснозвёздном гвардейском отважном пылающем танке. А походя из наплечного железного шмайссера добиваю бегущих танкистов - от нечего делать, скуки заради. Подонок. И китель с ухмылкой одёрнул.
  - Зачем ты? Они же живые.- Он будто не поверил мне, и провёл пальцем по листу бумаги. Густо размазалась кровь.- Ты убил их.- И глаза его расширились ещё больше, чем прежде окна подводной лодки. Они стали ужасно  бешеными и бешено ужасными, а всё веселье из них вытекло с маленькой слезой. Отвернувшись от меня, он зло утёрся. Не поднимая потом головы, подтянул к себе ближе ящик со снарядами, рывком вытащил-рывком зарядил, и я заметил как сжались  перед выстрелом его челюсти. Так сжимает на реке бедняжку антилопу очень влюблённый в неё зелёный крокодил. Ах ты, шманделок – думаю - сейчас я научу тебя родину любить, жить и бороться как заверещал великий вождь, как учит наша просраленная партия… - ёпырыпырдяй!!! Над моей головой беспрерывными молниями засверкали бомбы, боевые  гранаты, гренадёрская картечь и даже старинные стрелы, словно на помощь его краснозвёздной армии прибыла из прошлого вся русская геройская  рать. И собственной кровью захлебнулись мои прежде грозные фашистские полки.
  Я приставил дуло пистолета к своему виску, надеясь что он выбьет его из моих рук. Хоть капля сострадания в нём должна остаться.
  - Стреляйся! Я ненавижу тебя, гитлер проклятый!
  После таких слов, такой от него животной ненависти мне ничего больше в жизни не оставалось - и я выстрелил в себя. Пуля прошла через голову, не задев мозг. Осечка - лёгкая царапина. Залепил ватой.
  Тогда я поднял тост за победу, выпил бокал вина, и закусил цианистым калием. Думал, умру. Но меня пронесло в прямом смысле слова. Рикошет - мелкий конфуз. Затыкнул пластилином.
===================================================================

 
  Главная башня старинной крепости возносилась над остальными – гордячка. Всегда только в её громоздких залах хозяева принимали высокопородных гостей, в чьи бы руки не переходила крепость по наследству. В древней генеалогии этого рода хватало всяких баронов, но даже самый опустившийся среди них никогда не закладывал угрюмый свой замок, хотя жить в нём с каждым веком становилось всё мрачнее. Казалось, он был вырублен морскими великанами прямо из скалы, на которую плотью своей опирался, а жизнь его подпитывалась горячими недрами земли. И если совсем их душа разгоралась от кипящих бурлений, то её остужали холодные волны, гонимые широкой дланью океанского владыки.
  Замок стоял  над землёю величествен - он словно летел, воспаряя к бездонному небу. И жестокая угрюмость его пропадала из сердца, стоило лишь выйти на широкий балкон.
  В ясную погоду весь мир тогда склонялся пред ногами хозяев - и море, затеявшее весёлое развлечение вместе с белыми барашками на гребнях волн - и солнце, на пару с ветром-дружком рассеяв грубиянистые облака - и голубые беспечные небеса, размазанные вверху широкой синей кистью нездешнего художника, который прибыл в замок по приглашению, чтобы писать костюмный портрет баронессы. Но от волненья не спал эту ночь - а всё вздыхал и творил, мечтая. А в  людях рождалась любовь.
  В штормовую погоду мерк белый свет над балконом, и гас, погружая во  тьму всё: и море, отягощённое  глубинными своими раздумьями; и солнце, сгущая его до маленькой рыженькой точки, до искры во мраке; и небо, как будто заляпанное густо угольной сажей  от злого мазилы, завистника. В такие дни стихия пробуждала в людях угасшую гордость и воспевала безумную гордыню, гулко бряцая в залах орденами памяти.
==================================================================

 
Марту декада уже; почки возбухать на прохожих начали, в градуснике ртуть поднялась и купается в блестящей луже. Ворон главарь выступает на длинных ногах как капитан морского запаса: в чёрной шинели, с цветами подмышкой к женскому дню. У него три ветки мимозы, а в клюве ещё и бижутерное колечко – ворониха рада будет, крылом прижмёт.
Люди несут домой розы и тюльпаны; лица у них красивые, какие редко увидишь в суетные будни. Торты разевают из коробок огромные пасти, густо заляпанные губной помадой, шныряют по сторонам подведёнными глазками.
У меня ореховый торт для Олёны, а шоколадный для Матрёны. И я иду в гости к бабемаме.
– Спасибо, зятёк, – обсмущалась Алексеевна, приняв мой подарок, и спрятала мокрые глаза в ладони.
– На здоровье, Марья. Тебе к сласти, а мне к ласке. Приголубь. – Я оглядел праздничный стол с запотевшей бутылкой. Рядом нахально улыбалась Олёна, теребя пустую вазу для цветов. – Намёк понял. – Из-под распахнутого сердца я вырвал пять голубых роз, которые Серафим раскрашивал целый час, беспокоясь за слабые лепестки.
Хохочет Олёнка, и Умка, и бабка смеётся – в хате тепло, разогретый воздух через приоткрытые сенцы плывёт на улицу. Притулился я после ужина спиной к солнечной стенке Марьиного дома, возле липок – стриженую макушку пусть подпекает солнце.
Тут о чём-то подлетел всклокоченный воробей, совсем замухрышка, и расержено зачесался об шершавую шкурку липы. Клювик его бледным стал, хвост торчком: негодуя и злясь, он не мог успокоиться, всё пылил после ссоры, а левой рукой за сердце хватался, чтобы сквозь рёбра не выскочило.
Оказывается, у воробьев тоже есть душа – только маленькая, с мой ноготь. Среди них можно встретить порядочных, и негодяев. Вот сейчас бы я деду показал удивительный кадр, но сфотографировать нечем. А без весомых фактов Пимен откажется верить в жизнь после смерти: – душа покойника в птицу вселилась? – ехидно спросит, да потом ещё заквохчет индюшиным смехом.
– сам видел, гнёздится, – отвечу я, даже злонамеренно огрызнусь. – А иначе откуда в живых тварях появляется настроение: корова резвая то целоваться лезет, или вдруг рогом боднёт. Знать, обидели.
Старик тихо сидит, обдумывая моё позорище – видано ль дело: равнять человека и курицу. Внезапно склонился к мышиной норе, где крохи вчера оставил: – эй вы, приживалки!  коли мозги есть, рассудите нашу правоту: вечно мается душа с телами али в адском раю помирает? – тут догадавши, он обернул лисью морду ко мне: – одно дело вековать подлецу, и совсем уж другое – хорошему человеку; а коли сознанье при родах опять расселяется – то отчего невиновному младенцу чужие грехи, и обиды, страхи?
– А нету их, – обрадованно хохотнул я. Но смех получился колкий, как ёж  – из моей запрокинутой шеи он выцедил две капли чёрной крови, и облизнулся. – Назови меня, деда, прехитрой куницей, но вся пацанва с чистого листа растёт, будто им память обеляет господь всемогучий.
– Да-ааа … - Пимен сине трясётся от гнева, ему то холодно – то жарко. – Что бабу ублажать, что спорить с вами – одинаково потеешь. Ты и вправду хитрая куница, потому как к своей ереси всегда приплетёшь силу небесную. Умащая её лестью.
Честно признался я: – Боюсь божьего авторитета. Его долго веков создавали люди, а мне лишь крупица от них.
Старик вытянул вперёд свой костяной нос, словно аспид рогатый с воды; потом вскокнул, и сто раз черкнул ботами с угла в угол, яро бия палку в пол. О чём ему мыслилось, я узнал почти через полвека, успев за пять минут оседеть и заново родиться.
Всхлипнул Пимен, промокая уморной слезой здоровый смех: – Уваженья желаешь? всеобщего? а по мне – ты в беготне за славой, хоть маленькой. Оттого и не маешь покоя, что умная голова дураку досталась.
Он уже въяве стоял предо мной на Марьином подворье и щёлкал крохами зубов, легко раскусывая меня как пустой безъядерный орех. Молвил тихо, чтоб в сенях шпионы не подслушали, а потом маялись в догадке, что же старик важного расказал: – У малого Серафима целее норов, и он со своей жизней опередился. Хоть нету у него домашнего крова да бабьего тепла. А ты горячкой лихой обрёл семью, но только прыгаешь по свету – ищешь. – Дед простёр ко мне ладони, и трясся, будто требовал душу отдать. – Хочешь, паря, выгоден быть всем людям на свете – чтобы любили и помнили. А если откажут тебе в ласке, чую – великим злодеем земля прирастёт. Потому и со всевышним ты не в ладу, что господское кресло им занято.
– Не-а, деда. Твоя неправда. – Крепко взгрустнулось мне от  стариковых упрёков, когда почитал я его роднее мати, отце добрым. – Гонюсь я за верой, а ищу тайну.
– Клад, что ль, какой?
– Одно только слово, чтобы в людские души достучаться. Вот чудится мне: кабы крикнуть его на весь белый свет – много себе да чуточку в иноземщину – то станут человеки порядочнее, и вдесятеро лучше мы заживём. – Возгорелся я; полыхнул ещё не явым огнём, но рубаха уже тлела на рукавах, и воротник жаром обдал шею. – Пропойцы всю водку под землю сольют, а лентяи заместо тракторов впрягутся в распашки, а жулики вернут украденные денюшки…
– А Марья Алексеевна заспешит на погост извиненья у мужа просить за нашу с ней прелюбодейную дружбу... И с кем я тогда останусь? суждено подыхать мне в тиши?
Пимен сунул под нос мне вонючую табаком дулю: – Накось, выкуси. Я теперь досмерти рядом с Марией проживу, и ни на чьи думки да языки праздновать не стану. – Он выдернул из кармана тужурки янтарные бусы, закрутил их на пальце. – Видал, суярок? в магазине при всех купил, и пусть кто слово противное скажет.
Старик прошёл мимо меня бодрячим ходом в избу, расплёскивая черные лужицы. Боясь, как бы он от гнева наговорил лишнего, я огорчённо потопал следом, зачерпнув от корней липы горсть размокшего снега, чтоб забить его в горло Пимену вместо кляпа.
=================================================

 
Из всей бригады только Муслим заполночь футбол досматривает. Говорила ему жена: – Брось волноваться за них, не умеют играть кривоногие. Поболей чуть и перестань. – Но мужик лишь улыбался в её постельку, выглядывая под одеялом голые потаёнки; потом не выдержал, оттого что хотенье наружу выперло – и бегом  к Надиньке повыть, постонать: – ааах, милаяааа!
Дождалась баба – омыла горючими слёзками знойное тело, и уснула, забывшись в сладкой истоме, в одуряющем аромате персиков. А Муслим уморенный притопил громкий ор телевизора, намеряясь до свистка за футболу свою позориться. Эх, ротозеи: им бы тряпичный мячик гонять, что в сарайке остался с древних времён.
На той обидной мысли задремал Муслим. Из глубин старой народной славы, что сердце не покинула, приснился ему высокий сон о победе почётной. Будто собрались на стадионе герои со всего мира, и хохочут, тыкая пальцами в деревенскую команду. Оно и правда, смешно немного – трусы у мужиков до колен, и футболки красные слиняли от стирки. А в мозолистых руках знамя ярое, словно смертельная рана спеклась по полотнищу.
Дедушка Пимен на скамейке обочь табачок свой потягивает, схрипывая в сторону Зиновия вязкую слюну: – Не мельтеши, суета. И без нас ребята управятся – не с мячом, так в кулаки возьмут.
А дядька вдоль кромки бегает, аж за голову схватился – небо на лысину пало и солнцем прижгло. – Ребятушки.... милые … не посрамите родную землю.
Вот, казалось бы, деревня – зрелый подсолнух и щепоть семечек в нём: а попробуй полузгай – зубы выскочут. И хоть от края до околицы можно за пару часов неспехом пройти, но на танке уже не проехать, на штурмовике не облететь – пожгут селяне с костями вместе.
Вон и у ворот футбольных они так же встали: головами мужики в облака упираются, горизонта не видно. В плечах ни щёлочки, в ногах ни дырочки.
Ну и где они, герои спортивные из дальних мест? что со смехом пришли, а с плачем уйдут? На табло второй тайм по нулям, зрители хохочут: с деревенщиной не сладили профи; у героев слёзы на щеках пополам с забористым потом – вымучились от натуги. И когда увязли они в мужицкой обороне, истёрлись в кашу кровяными пузырями, тогда дед Пимен сам догадался, знамя вверх поднял, а Зиновию отдал приказ – рубите их в сечу! Селяне бросились напролом, смяли заслоны, и над всеми летал Серафимка, горланя победные песни с восторгом.
===================================================

 
  Я поливаю этот вредный цветок уже больше года, а он всё не растёт как надо. Может быть, свободные соки в нём бродят и он дышит - даже явно всё это, потому что цветок не гниёт и не ноет мне в уши - но побегов внучатых своих я никак не дождусь.
  Не слишком ли нежен я с ним? Так бывает с людьми, когда мы от себя им вменяем большущие порции ласки, которые они не то что переварить в усладу себе и желудку не могут, а даже ехидно отрыгивают на глазах благодетеля, или желчью блюют.  Вот есть у меня другие цветы - сорняки что ль – которые растут без особого ухажёрства, но тянутся к свету как будто назло, чтобы мне и себе доказать великую силу упрямства. Иначе чем  объяснить их длинные толстые плетья, что паутиной обвили всю раму окна, но не душу мою - хотя тянутся цепкими лапами именно к ней.
  Так и с людьми. Он ко мне всей сердечной своей диафрагмой, готов  на любые лишенья и подвиги: даже смертельно зависнет над пропастью ради меня, рыдая - люблю! А мне кажется - это сорняк. И ни сил, ни желания нет, чтоб его приласкать, отомстив и себе и ему трудной нежностью.

 

© Copyright: юрий сотников, 2013

Регистрационный номер №0154255

от 23 августа 2013

[Скрыть] Регистрационный номер 0154255 выдан для произведения:                  Борцовские рассказы из повестей и романов
 
Как позабыл их Серафим, борясь со смертью в болезненном сне. Будто не в силах уже к небу взлететь, он скружил на землю - едва не поколов глаза о пики сосновых лап. А в чернобое ночи к нему крался чужой лесовин, глотая слюну голодной утробой. Парнишка встревожился на вздох, на всхлип, и полушёпот. Неведомый ужас обвил его как питон золотыми кольцами, раскрыл над ним пасть. Когда упала капля животного сока из распухшего зловонного рта - то Серафим в голос завыл, чутко осязав смерть. Он собрался комочком среди жёваных огрызков запуганной души, он взлетел ввысь незрячий да полумёртвый, он разорал небо на ленты - и бедственно спеша, замотался в кокон, чтобы вновь родиться.
Было раннее утро, когда Серафимка выпутался из мокрой насквозь простыни, накинул белый халат, и шатаясь как пьяный, ушёл из больнички. Он свернул на дорогу к лесу; мелкий туман лизнул ему ладони, чихнул под нос. Сквозь тюлевую занавесь капелек воздуха прибился к ногам блудный пёс - повизжав для приличия. Парнишка перед ним на кортки уселся, и почёсывая добрую собачью морду за ушами, спросил: - ты не знаешь, кого в лесу обидели? кто плачет. - Но пёс только виновато тыкался в тапочки, совсем не понимая о чём его спрашивают. - Ну пойдём со мной, проведаем тишину. - Малый потрепал собачий загривок, и поплыли они по туману вдвоём.
В лесу Серафим на сосёнку поднялся - взобрался пешком, царапая шершавую кожу её, оголтело припадая к обломанным сучьям. А попросту вполз под верхушку и там притаился, пережидая бешеное биение сердца, трудяги.
Но душа ожидала от Серафимки большего, и не чураясь предательства, спихнула его вниз. Он должен был взлететь, воспарить, разметаться под облаками - да не смог, а повис лишь, зацепившись халатом за ветви. Господь даровал ему жизнь, но лишил крыльев.
На косогор вскатывалось солнце, вминая в землю траву да камешки. С полпути его приняли на рога три артельных бугая, подпёрли боками коровы, и стадо закопытило вверх, облепив лысую солнечную голову стеблями отозревшей земляники.
=========================================================

 
  - Давай поиграем в танчики.- Скучно мне стало сидеть, уткнувшись в газету; да и вижу, что он тоже страдает без  общения.
  - А как?- Глаза загорелись. Раскрылись словно окна в подводной лодке, и он подплыл с учебником ближе.
  Я тоже слегка гортанул веслом и опустился на ковёр, отбросив последние новости, свежую плесень. Взял с этажерки большой лист бумаги, свернул его надвое.- Половина поля твоя, здесь твои танки. А на другой половине  моё всё. Рисуй. 
  Он схватил ручку и стал рисовать себе танки с красными звёздами. Я ж на своих налепил крестов чёрных, да ещё успел мазнуть ему чернилами по языку. А пусть не высовывает.
  Первым стрелять начал  он. Я малолеткам всегда уступаю, тем более глазомер его слабый - вояка из него никакой. Угнулся до пола от первого грома, и промах конечно.
  Пришла моя очередь, гниды фашистской. Рисую я кляксу на своей половине, и перегнув лист, отпечатываю её на краснозвёздном гвардейском отважном пылающем танке. А походя из наплечного железного шмайссера добиваю бегущих танкистов - от нечего делать, скуки заради. Подонок. И китель с ухмылкой одёрнул.
  - Зачем ты? Они же живые.- Он будто не поверил мне, и провёл пальцем по листу бумаги. Густо размазалась кровь.- Ты убил их.- И глаза его расширились ещё больше, чем прежде окна подводной лодки. Они стали ужасно  бешеными и бешено ужасными, а всё веселье из них вытекло с маленькой слезой. Отвернувшись от меня, он зло утёрся. Не поднимая потом головы, подтянул к себе ближе ящик со снарядами, рывком вытащил-рывком зарядил, и я заметил как сжались  перед выстрелом его челюсти. Так сжимает на реке бедняжку антилопу очень влюблённый в неё зелёный крокодил. Ах ты, шманделок – думаю - сейчас я научу тебя родину любить, жить и бороться как заверещал великий вождь, как учит наша просраленная партия… - ёпырыпырдяй!!! Над моей головой беспрерывными молниями засверкали бомбы, боевые  гранаты, гренадёрская картечь и даже старинные стрелы, словно на помощь его краснозвёздной армии прибыла из прошлого вся русская геройская  рать. И собственной кровью захлебнулись мои прежде грозные фашистские полки.
  Я приставил дуло пистолета к своему виску, надеясь что он выбьет его из моих рук. Хоть капля сострадания в нём должна остаться.
  - Стреляйся! Я ненавижу тебя, гитлер проклятый!
  После таких слов, такой от него животной ненависти мне ничего больше в жизни не оставалось - и я выстрелил в себя. Пуля прошла через голову, не задев мозг. Осечка - лёгкая царапина. Залепил ватой.
  Тогда я поднял тост за победу, выпил бокал вина, и закусил цианистым калием. Думал, умру. Но меня пронесло в прямом смысле слова. Рикошет - мелкий конфуз. Затыкнул пластилином.
===================================================================

 
  Главная башня старинной крепости возносилась над остальными – гордячка. Всегда только в её громоздких залах хозяева принимали высокопородных гостей, в чьи бы руки не переходила крепость по наследству. В древней генеалогии этого рода хватало всяких баронов, но даже самый опустившийся среди них никогда не закладывал угрюмый свой замок, хотя жить в нём с каждым веком становилось всё мрачнее. Казалось, он был вырублен морскими великанами прямо из скалы, на которую плотью своей опирался, а жизнь его подпитывалась горячими недрами земли. И если совсем их душа разгоралась от кипящих бурлений, то её остужали холодные волны, гонимые широкой дланью океанского владыки.
  Замок стоял  над землёю величествен - он словно летел, воспаряя к бездонному небу. И жестокая угрюмость его пропадала из сердца, стоило лишь выйти на широкий балкон.
  В ясную погоду весь мир тогда склонялся пред ногами хозяев - и море, затеявшее весёлое развлечение вместе с белыми барашками на гребнях волн - и солнце, на пару с ветром-дружком рассеяв грубиянистые облака - и голубые беспечные небеса, размазанные вверху широкой синей кистью нездешнего художника, который прибыл в замок по приглашению, чтобы писать костюмный портрет баронессы. Но от волненья не спал эту ночь - а всё вздыхал и творил, мечтая. А в  людях рождалась любовь.
  В штормовую погоду мерк белый свет над балконом, и гас, погружая во  тьму всё: и море, отягощённое  глубинными своими раздумьями; и солнце, сгущая его до маленькой рыженькой точки, до искры во мраке; и небо, как будто заляпанное густо угольной сажей  от злого мазилы, завистника. В такие дни стихия пробуждала в людях угасшую гордость и воспевала безумную гордыню, гулко бряцая в залах орденами памяти.
==================================================================

 
Марту декада уже; почки возбухать на прохожих начали, в градуснике ртуть поднялась и купается в блестящей луже. Ворон главарь выступает на длинных ногах как капитан морского запаса: в чёрной шинели, с цветами подмышкой к женскому дню. У него три ветки мимозы, а в клюве ещё и бижутерное колечко – ворониха рада будет, крылом прижмёт.
Люди несут домой розы и тюльпаны; лица у них красивые, какие редко увидишь в суетные будни. Торты разевают из коробок огромные пасти, густо заляпанные губной помадой, шныряют по сторонам подведёнными глазками.
У меня ореховый торт для Олёны, а шоколадный для Матрёны. И я иду в гости к бабемаме.
– Спасибо, зятёк, – обсмущалась Алексеевна, приняв мой подарок, и спрятала мокрые глаза в ладони.
– На здоровье, Марья. Тебе к сласти, а мне к ласке. Приголубь. – Я оглядел праздничный стол с запотевшей бутылкой. Рядом нахально улыбалась Олёна, теребя пустую вазу для цветов. – Намёк понял. – Из-под распахнутого сердца я вырвал пять голубых роз, которые Серафим раскрашивал целый час, беспокоясь за слабые лепестки.
Хохочет Олёнка, и Умка, и бабка смеётся – в хате тепло, разогретый воздух через приоткрытые сенцы плывёт на улицу. Притулился я после ужина спиной к солнечной стенке Марьиного дома, возле липок – стриженую макушку пусть подпекает солнце.
Тут о чём-то подлетел всклокоченный воробей, совсем замухрышка, и расержено зачесался об шершавую шкурку липы. Клювик его бледным стал, хвост торчком: негодуя и злясь, он не мог успокоиться, всё пылил после ссоры, а левой рукой за сердце хватался, чтобы сквозь рёбра не выскочило.
Оказывается, у воробьев тоже есть душа – только маленькая, с мой ноготь. Среди них можно встретить порядочных, и негодяев. Вот сейчас бы я деду показал удивительный кадр, но сфотографировать нечем. А без весомых фактов Пимен откажется верить в жизнь после смерти: – душа покойника в птицу вселилась? – ехидно спросит, да потом ещё заквохчет индюшиным смехом.
– сам видел, гнёздится, – отвечу я, даже злонамеренно огрызнусь. – А иначе откуда в живых тварях появляется настроение: корова резвая то целоваться лезет, или вдруг рогом боднёт. Знать, обидели.
Старик тихо сидит, обдумывая моё позорище – видано ль дело: равнять человека и курицу. Внезапно склонился к мышиной норе, где крохи вчера оставил: – эй вы, приживалки!  коли мозги есть, рассудите нашу правоту: вечно мается душа с телами али в адском раю помирает? – тут догадавши, он обернул лисью морду ко мне: – одно дело вековать подлецу, и совсем уж другое – хорошему человеку; а коли сознанье при родах опять расселяется – то отчего невиновному младенцу чужие грехи, и обиды, страхи?
– А нету их, – обрадованно хохотнул я. Но смех получился колкий, как ёж  – из моей запрокинутой шеи он выцедил две капли чёрной крови, и облизнулся. – Назови меня, деда, прехитрой куницей, но вся пацанва с чистого листа растёт, будто им память обеляет господь всемогучий.
– Да-ааа … - Пимен сине трясётся от гнева, ему то холодно – то жарко. – Что бабу ублажать, что спорить с вами – одинаково потеешь. Ты и вправду хитрая куница, потому как к своей ереси всегда приплетёшь силу небесную. Умащая её лестью.
Честно признался я: – Боюсь божьего авторитета. Его долго веков создавали люди, а мне лишь крупица от них.
Старик вытянул вперёд свой костяной нос, словно аспид рогатый с воды; потом вскокнул, и сто раз черкнул ботами с угла в угол, яро бия палку в пол. О чём ему мыслилось, я узнал почти через полвека, успев за пять минут оседеть и заново родиться.
Всхлипнул Пимен, промокая уморной слезой здоровый смех: – Уваженья желаешь? всеобщего? а по мне – ты в беготне за славой, хоть маленькой. Оттого и не маешь покоя, что умная голова дураку досталась.
Он уже въяве стоял предо мной на Марьином подворье и щёлкал крохами зубов, легко раскусывая меня как пустой безъядерный орех. Молвил тихо, чтоб в сенях шпионы не подслушали, а потом маялись в догадке, что же старик важного расказал: – У малого Серафима целее норов, и он со своей жизней опередился. Хоть нету у него домашнего крова да бабьего тепла. А ты горячкой лихой обрёл семью, но только прыгаешь по свету – ищешь. – Дед простёр ко мне ладони, и трясся, будто требовал душу отдать. – Хочешь, паря, выгоден быть всем людям на свете – чтобы любили и помнили. А если откажут тебе в ласке, чую – великим злодеем земля прирастёт. Потому и со всевышним ты не в ладу, что господское кресло им занято.
– Не-а, деда. Твоя неправда. – Крепко взгрустнулось мне от  стариковых упрёков, когда почитал я его роднее мати, отце добрым. – Гонюсь я за верой, а ищу тайну.
– Клад, что ль, какой?
– Одно только слово, чтобы в людские души достучаться. Вот чудится мне: кабы крикнуть его на весь белый свет – много себе да чуточку в иноземщину – то станут человеки порядочнее, и вдесятеро лучше мы заживём. – Возгорелся я; полыхнул ещё не явым огнём, но рубаха уже тлела на рукавах, и воротник жаром обдал шею. – Пропойцы всю водку под землю сольют, а лентяи заместо тракторов впрягутся в распашки, а жулики вернут украденные денюшки…
– А Марья Алексеевна заспешит на погост извиненья у мужа просить за нашу с ней прелюбодейную дружбу... И с кем я тогда останусь? суждено подыхать мне в тиши?
Пимен сунул под нос мне вонючую табаком дулю: – Накось, выкуси. Я теперь досмерти рядом с Марией проживу, и ни на чьи думки да языки праздновать не стану. – Он выдернул из кармана тужурки янтарные бусы, закрутил их на пальце. – Видал, суярок? в магазине при всех купил, и пусть кто слово противное скажет.
Старик прошёл мимо меня бодрячим ходом в избу, расплёскивая черные лужицы. Боясь, как бы он от гнева наговорил лишнего, я огорчённо потопал следом, зачерпнув от корней липы горсть размокшего снега, чтоб забить его в горло Пимену вместо кляпа.
=================================================

 
Из всей бригады только Муслим заполночь футбол досматривает. Говорила ему жена: – Брось волноваться за них, не умеют играть кривоногие. Поболей чуть и перестань. – Но мужик лишь улыбался в её постельку, выглядывая под одеялом голые потаёнки; потом не выдержал, оттого что хотенье наружу выперло – и бегом  к Надиньке повыть, постонать: – ааах, милаяааа!
Дождалась баба – омыла горючими слёзками знойное тело, и уснула, забывшись в сладкой истоме, в одуряющем аромате персиков. А Муслим уморенный притопил громкий ор телевизора, намеряясь до свистка за футболу свою позориться. Эх, ротозеи: им бы тряпичный мячик гонять, что в сарайке остался с древних времён.
На той обидной мысли задремал Муслим. Из глубин старой народной славы, что сердце не покинула, приснился ему высокий сон о победе почётной. Будто собрались на стадионе герои со всего мира, и хохочут, тыкая пальцами в деревенскую команду. Оно и правда, смешно немного – трусы у мужиков до колен, и футболки красные слиняли от стирки. А в мозолистых руках знамя ярое, словно смертельная рана спеклась по полотнищу.
Дедушка Пимен на скамейке обочь табачок свой потягивает, схрипывая в сторону Зиновия вязкую слюну: – Не мельтеши, суета. И без нас ребята управятся – не с мячом, так в кулаки возьмут.
А дядька вдоль кромки бегает, аж за голову схватился – небо на лысину пало и солнцем прижгло. – Ребятушки.... милые … не посрамите родную землю.
Вот, казалось бы, деревня – зрелый подсолнух и щепоть семечек в нём: а попробуй полузгай – зубы выскочут. И хоть от края до околицы можно за пару часов неспехом пройти, но на танке уже не проехать, на штурмовике не облететь – пожгут селяне с костями вместе.
Вон и у ворот футбольных они так же встали: головами мужики в облака упираются, горизонта не видно. В плечах ни щёлочки, в ногах ни дырочки.
Ну и где они, герои спортивные из дальних мест? что со смехом пришли, а с плачем уйдут? На табло второй тайм по нулям, зрители хохочут: с деревенщиной не сладили профи; у героев слёзы на щеках пополам с забористым потом – вымучились от натуги. И когда увязли они в мужицкой обороне, истёрлись в кашу кровяными пузырями, тогда дед Пимен сам догадался, знамя вверх поднял, а Зиновию отдал приказ – рубите их в сечу! Селяне бросились напролом, смяли заслоны, и над всеми летал Серафимка, горланя победные песни с восторгом.
===================================================

 
  Я поливаю этот вредный цветок уже больше года, а он всё не растёт как надо. Может быть, свободные соки в нём бродят и он дышит - даже явно всё это, потому что цветок не гниёт и не ноет мне в уши - но побегов внучатых своих я никак не дождусь.
  Не слишком ли нежен я с ним? Так бывает с людьми, когда мы от себя им вменяем большущие порции ласки, которые они не то что переварить в усладу себе и желудку не могут, а даже ехидно отрыгивают на глазах благодетеля, или желчью блюют.  Вот есть у меня другие цветы - сорняки что ль – которые растут без особого ухажёрства, но тянутся к свету как будто назло, чтобы мне и себе доказать великую силу упрямства. Иначе чем  объяснить их длинные толстые плетья, что паутиной обвили всю раму окна, но не душу мою - хотя тянутся цепкими лапами именно к ней.
  Так и с людьми. Он ко мне всей сердечной своей диафрагмой, готов  на любые лишенья и подвиги: даже смертельно зависнет над пропастью ради меня, рыдая - люблю! А мне кажется - это сорняк. И ни сил, ни желания нет, чтоб его приласкать, отомстив и себе и ему трудной нежностью.

 
Рейтинг: 0 188 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Популярная проза за месяц
117
116
112
111
107
98
95
92
91
88
87
85
81
80
79
76
73
71
70
69
66
64
64
64
63
61
57
57
56
54