ДОМОВОЙ

Какое-то наваждение! В квартире ни души: сын с женой и внучкой укатили на дачу… Хожу из угла в угол, мысли шальные изгоняю, путевые – пытаюсь причесать для будущего рассказа. Время за полночь, а у меня, что называется, « конь не валялся» в опухших от бессонницы мозгах. Еще сосед-пропойца через стенку, как боров, похрюкивает, раздражает и без того взвинченные нервы. За окном сверчок заливается, будто пробуравливает свирелью перепонки. В довершении ко всему чистый лист торчит в «Оптиме» - это моя пишущая машинка, старая кляча, развалина, в утиль пора у пихнуть, соберешься с мыслями, нагрянет вдохновение, только сядешь, примешься за работу, она, как дятел, по мозгам стучит: «Тук-тук! Тук-тук!» - в момент радужные видения, будто палач средневековый, топором обрубает, без содрогания казнит невинного Мечтателя. Сейчас, к примеру, блестящий сюжет проклюнулся, фантастический: Он и Она. Любовь. Оба борются за чистоту. Он – в гуще толпы на площадях яростно отстаивает права своего друга, кандидата в депутаты, обнародует обличительные документы коррумпированной группы противников. Она – стучится в каждую дверь, разносит листовки, призывающие очистить города и поселки от выхлопных газов, а продукты питания от нитратов… Черт! Весь смысл в том, что влюбленные в итоге должны оказаться на необитаемом острове… А как ?!..

  Сажусь. Приступаю к работе…
 
  Поросенок кудлатый за стенкой похрапывает во всю! И сверчок за окном с ним заодно, подсвистывает: « Фью-у-у-у…  повторяешься …. Фью-у-у-у… до тебя необитаемые облазили иностранцы… наши тоже преуспели… Фью-у-у-у… давным-давно выдрессировали обезьян… бананы тонами с островов на материк еже сезонно отправляют почище твоей влюбленной пары…
  - При чем здесь мои герои?!  - Вдруг взрываюсь на пустом месте: - Не трогайте  оставшихся в воспаленном мозгу непорочных! Вокруг чернуха, порнуха, изгаляются, как могут, лишь бы  соригинальничать публично! Тут, словно заводная лошадь, мечешься, выискиваешь, высасываешь из пальца райскую жизнь, чтоб хоть как-то успокоить людей, дать им надежду, к совестливости призвать, а тебе на – обезьяны, мол, за вас уже отработали!
  - Я не обезьяна! Человек я! Слышали?!
  -С этого надо было начинать, -  хриплым  басом пробубнило над ухом, обожгло слащавым выдохом, и легким ознобом пронеслось по всему телу…
   При жух. Прислушиваюсь. Тишина.
   Заметил, занавески тюлевые ходуном зашелестели…
 Было подумал, сосед кудлатый с перепоя в промежутках между храпом мысли ценные подбрасывает через стенку…
   Нет. Сосед по-прежнему хрюкает боровом...
   - Кто здесь? – на всякий случай интересуюсь, оглядывая кабинет.
  - Домовой, - мягко звучит из дальнего угла басок, и что-то там шевелится, ерзает, направляется к письменному столу…
  - Стоять! – не без доли страха выдавливаю нечленораздельно…
   Никакой реакции на мой вопль. Напротив,  нечто зеленое, расплывчатое, мохнатое продвигается к столу… Первая мысль – галлюцинация. Делаю несколько вращений головой, потираю виски - не помогает.
  Оно продвигается ко мне…
  - Ну, вот что, проходимец, мотай отсюда, пока цел! – вцепившись в кресло, стараюсь защититься как можно оптимистичнее, -  мне наплевать на полтергейст, предрассудки и тому подобное!
  - Хихихи! – оборвало мою тираду.
  Не скрою от его мерзкого слитного «хихихи», прозвучавшего как «дадада»,  затряслись поджилки. На какой-то миг теряю дар речи – так жало образное, расплывчатое, мохнатое выводит меня из равновесия.
  Не помню, сколько продолжается оцепенение… Очнулся от щекотки. Благо кресло вращается. Оно-то помогает выкрутиться из мохнатых лап, на мгновение остаться наедине с собой, успокоиться, разумеется, в пределах возможного в данных обстоятельствах. К тому же, чудовище незамедлительно, как блоха, подпрыгивает, оказывается у меня на коленях…
  Скользкое, липкое, омерзительное – сидит теперь  у меня на коленях и ухмыляется нагло:
  - Потолкуем по душам, крокодильчик новоиспеченный, - бесцеремонно  похлопывает меня по плечу мохнатой кистью, - лет сорок не виделись со дня первого знакомства… Постарел, осунулся, глаза потускнели, нос вытянулся… Постой, кого ты сейчас  мне напоминаешь?.. Писателя известного… Под него подделываешься, крокодильчик остроносый!
  И как-то вдруг зафыркало по-кошачьи, за чихало по-людски…Боже! Вдруг расхохоталось громоподобно:
 - Вспомнил! Гоголь! От него набрался! Слизываешь, как корова комолая!
  Что за наваждение?! Дрожит теперь студнем у меня на коленях, будто медуза на солнцепеке.  В формы-то, какие примитивные начало преображаться: из треугольника в круг, из круга в квадрат, из квадрата в ромб, из ромба в параллелограмм!
 « Может, оно оттуда из Вселенной?.. – мелькнула мысль…
  - Гоголя возмечтал перещеголять, крокодильчик новоиспеченный?!
  -Что ты себе позволяешь, слизняк? – Негодуя, попытался вытряхнуть жабообразную фигуру с колен…
  - Не суетись, крокодильчик. Мог бы поспорить с классиком, - впиваясь в волосатую грудь параллелограммом, с издевкой изрекает наглец: - Мог бы. Если б не канючил. Если б не продавался. Если б народ не охмурял. Если б не скалился  перед начальством. Если б не завидовал, волком не смотрел на друзей. Если б... Если б ...Если б...
  Тут вдруг и глаза в кругу обозначились: фосфорные, светящиеся. И искры из глаз посыпались: обжигающие, колкие. Неужто,  зарыдало?! И липкость вдруг куда-то улетучилась, младенческие контуры лица в треугольнике вырисовались, в кругу дитя заблажило, на пол скатилось. В квадрате перевернулось. В  углу темном в ромб преобразилось. В параллелограмме, словно пар из трубы, стал просачиваться в бетонные стены… И исчез бесследно.

  - Эй! Постой, Незабудька! Я вспомнил, вспомнил тебя, спаситель мой! И как сразу не догадался?! Нет бы угостить, приветить, за здоровье по стопочке…
   В действительности, сорок лет минуло со дня первого знакомства. Надо же! Запамятовал. Забыл деревенскую избу бабы Анны, сиротскую обездоленность и добродушного дядю Федю, и его погреб, и то, как крадучись, взобрался туда, по глупости ребячьей задумал отомстить соседу. В глубине души уличая добрейшего трудягу в смерти отца, в ссылке матери. И взбрело же тогда в голову пацану, из-за одной фразы, брошенной бабой Анной, мол, «подались мама с папой к белым медведям, больно строг и коварен наш дядюшка Федя». И всю вину я тогда возложил на милейшего человека только потому, что его звали Федор. А, ведь, ты спас меня тогда от крыс в погребе. Забыл и про отгрызенный крысами мизинец. Торчит теперь культей на левой ладони!  Ты, Незабудька, зализывал  мои раны, приговаривая:

  - Сладкая-пресладкая – лейся ручейком, катись в речку Дон.  Николаша вырастит, все забудет, мстить понапрасну добрым людям не будет.

  Завороженный твоим поэтическим сказом , Незабудька, я тогда твердил  «Клянусь, клянусь, клянусь!» А ты продолжая залечивать мои раны, открывал  тайны, наставлял. И тогда я перестал рыдать. Отчего ты улыбнулся и растаял. Я принялся искать тебя, звать. И крысиные въедливые колючие глаза, их оскалившие острые  зубы, готовые вновь впиться в мое тело, перестали страшить меня. Наоборот, вызвали неизведанное до той поры чувство во мне, храбрость, которая придала силы и позвала в отчаянную атаку. И я ринулся, как настоящий полководец, в бой с прожорливой крысиной ордой. Я ловил их, как мячики, ударял о стенки погреба, растаптывал босыми ногами, отбивался головой, впивался в их холки зубами – и даже откусывал хвосты трусливым тварям, которые в отступлении начали прятаться в темных норах. Я выжил. Я уцелел. И вновь поклялся быть верным твоим заветам. Но ты не появился. Лишь окликнул меня бабушкиным голосом, приказал немедленно  выбраться из погреба. Я выполнил твой приказ в надежде увидеть тебя в солнечном дне. Но ты не появился.  Я бросился к реке, окунулся, отмылся от мерзостной пахучей крысиной крови. Вновь позвал тебя. И опять ты не появился. Лишь буркнул мне из глубины:
  - Во второй раз я могу появиться Домовым перед теми, кто впадет в беспамятство, переступит черту.
  И я начал нырять.  Я искал тебя  на глубине. Но и там ты не объявился. Я выплыл. Я ступил на каменистый берег. Горячие камни, словно угли, обжигали ступни. Я перепрыгивал с камня на камень, пытался под камнями разыскать тебя… Мне удалось выкорчевать несколько каменистых глыб, но ничего, кроме длинных слизистых червяков в шершавых воронках так и не обнаружил. Змеевидные, скользкие, притаившиеся под камнями в клубках, при моем появлении они разматывались моментально, заползали в не зажившие раны.  И там не обошлось без яростной борьбы. И там мне удалось победить. Я стряхивал с груди, живота, ног змеевидных, перепрыгивал на ближайший нетронутый мной камень, обжигался, но шел к цели. Ею оставался ты. И я настырно искал тебя. Голый, израненный, я угодил в заросли крапивы. Нет, не боль, не ожоги, не оводы, впивающиеся в свежие раны, не комары, вонзающиеся в мое обнаженное тело, и не колючий репейник, попавшийся мне на пути, остановили меня.  Остановил меня бабушкин голос, похожий, как две капли воды, на твой. И он промолвил:
  - Остановись, не то соскользнешь, и угодишь в пропасть!
  И я остановился. И бабушка принялась залечивать мои раны. Твоим голосом она пела колыбельную, ласкала, оберегала от дурного глаза и недобрых людей…
  Когда же я перестал думать о тебе?..
  Это какое-то наваждение! Совсем память отшибло. И рассвет за окнами. Собаки, как назло, раз лаялись, кошки завыли, кудлатый поросенок-сосед за стеной не смолкает, хрюкает пуще прежнего…

   Без толку ночь проторчал в кресле. Ни единой строчки. Остров необитаемый внезапно утонул в потоке шальных мыслей. Голубые герои разбрелись по городским квартирам. Черта с два их теперь вытащишь из комфортабельных клеток… Стоп! Незабудька-то неспроста явился через сорок лет?..  К худу ль, к добру  объявился?..  Спросить не успел. И бабушки давным-давно нет. Уж она бы, наверняка, подсказала. Мастерицей слыла по разгадыванию снов.
  А сон ли был это?
                        
 

© Copyright: Александр Балбекин, 2012

Регистрационный номер №0046926

от 7 мая 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0046926 выдан для произведения:

Какое-то наваждение! В квартире ни души: сын с женой и внучкой укатили на дачу… Хожу из угла в угол, мысли шальные изгоняю, путевые – пытаюсь причесать для будущего рассказа. Время за полночь, а у меня, что называется, « конь не валялся» в опухших от бессонницы мозгах. Еще сосед-пропойца через стенку, как боров, похрюкивает, раздражает и без того взвинченные нервы. За окном сверчок заливается, будто пробуравливает свирелью перепонки. В довершении ко всему чистый лист торчит в «Оптиме» - это моя пишущая машинка, старая кляча, развалина, в утиль пора у пихнуть, соберешься с мыслями, нагрянет вдохновение, только сядешь, примешься за работу, она, как дятел, по мозгам стучит: «Тук-тук! Тук-тук!» - в момент радужные видения, будто палач средневековый, топором обрубает, без содрогания казнит невинного Мечтателя. Сейчас, к примеру, блестящий сюжет проклюнулся, фантастический: Он и Она. Любовь. Оба борются за чистоту. Он – в гуще толпы на площадях яростно отстаивает права своего друга, кандидата в депутаты, обнародует обличительные документы коррумпированной группы противников. Она – стучится в каждую дверь, разносит листовки, призывающие очистить города и поселки от выхлопных газов, а продукты питания от нитратов… Черт! Весь смысл в том, что влюбленные в итоге должны оказаться на необитаемом острове… А как ?!..

  Сажусь. Приступаю к работе…
 
  Поросенок кудлатый за стенкой похрапывает во всю! И сверчок за окном с ним заодно, подсвистывает: « Фью-у-у-у…  повторяешься …. Фью-у-у-у… до тебя необитаемые облазили иностранцы… наши тоже преуспели… Фью-у-у-у… давным-давно выдрессировали обезьян… бананы тонами с островов на материк еже сезонно отправляют почище твоей влюбленной пары…
  - При чем здесь мои герои?!  - Вдруг взрываюсь на пустом месте: - Не трогайте  оставшихся в воспаленном мозгу непорочных! Вокруг чернуха, порнуха, изгаляются, как могут, лишь бы  соригинальничать публично! Тут, словно заводная лошадь, мечешься, выискиваешь, высасываешь из пальца райскую жизнь, чтоб хоть как-то успокоить людей, дать им надежду, к совестливости призвать, а тебе на – обезьяны, мол, за вас уже отработали!
  - Я не обезьяна! Человек я! Слышали?!
  -С этого надо было начинать, -  хриплым  басом пробубнило над ухом, обожгло слащавым выдохом, и легким ознобом пронеслось по всему телу…
   При жух. Прислушиваюсь. Тишина.
   Заметил, занавески тюлевые ходуном зашелестели…
 Было подумал, сосед кудлатый с перепоя в промежутках между храпом мысли ценные подбрасывает через стенку…
   Нет. Сосед по-прежнему хрюкает боровом...
   - Кто здесь? – на всякий случай интересуюсь, оглядывая кабинет.
  - Домовой, - мягко звучит из дальнего угла басок, и что-то там шевелится, ерзает, направляется к письменному столу…
  - Стоять! – не без доли страха выдавливаю нечленораздельно…
   Никакой реакции на мой вопль. Напротив,  нечто зеленое, расплывчатое, мохнатое продвигается к столу… Первая мысль – галлюцинация. Делаю несколько вращений головой, потираю виски - не помогает.
  Оно продвигается ко мне…
  - Ну, вот что, проходимец, мотай отсюда, пока цел! – вцепившись в кресло, стараюсь защититься как можно оптимистичнее, -  мне наплевать на полтергейст, предрассудки и тому подобное!
  - Хихихи! – оборвало мою тираду.
  Не скрою от его мерзкого слитного «хихихи», прозвучавшего как «дадада»,  затряслись поджилки. На какой-то миг теряю дар речи – так жало образное, расплывчатое, мохнатое выводит меня из равновесия.
  Не помню, сколько продолжается оцепенение… Очнулся от щекотки. Благо кресло вращается. Оно-то помогает выкрутиться из мохнатых лап, на мгновение остаться наедине с собой, успокоиться, разумеется, в пределах возможного в данных обстоятельствах. К тому же, чудовище незамедлительно, как блоха, подпрыгивает, оказывается у меня на коленях…
  Скользкое, липкое, омерзительное – сидит теперь  у меня на коленях и ухмыляется нагло:
  - Потолкуем по душам, крокодильчик новоиспеченный, - бесцеремонно  похлопывает меня по плечу мохнатой кистью, - лет сорок не виделись со дня первого знакомства… Постарел, осунулся, глаза потускнели, нос вытянулся… Постой, кого ты сейчас  мне напоминаешь?.. Писателя известного… Под него подделываешься, крокодильчик остроносый!
  И как-то вдруг зафыркало по-кошачьи, за чихало по-людски…Боже! Вдруг расхохоталось громоподобно:
 - Вспомнил! Гоголь! От него набрался! Слизываешь, как корова комолая!
  Что за наваждение?! Дрожит теперь студнем у меня на коленях, будто медуза на солнцепеке.  В формы-то, какие примитивные начало преображаться: из треугольника в круг, из круга в квадрат, из квадрата в ромб, из ромба в параллелограмм!
 « Может, оно оттуда из Вселенной?.. – мелькнула мысль…
  - Гоголя возмечтал перещеголять, крокодильчик новоиспеченный?!
  -Что ты себе позволяешь, слизняк? – Негодуя, попытался вытряхнуть жабообразную фигуру с колен…
  - Не суетись, крокодильчик. Мог бы поспорить с классиком, - впиваясь в волосатую грудь параллелограммом, с издевкой изрекает наглец: - Мог бы. Если б не канючил. Если б не продавался. Если б народ не охмурял. Если б не скалился  перед начальством. Если б не завидовал, волком не смотрел на друзей. Если б... Если б ...Если б...
  Тут вдруг и глаза в кругу обозначились: фосфорные, светящиеся. И искры из глаз посыпались: обжигающие, колкие. Неужто,  зарыдало?! И липкость вдруг куда-то улетучилась, младенческие контуры лица в треугольнике вырисовались, в кругу дитя заблажило, на пол скатилось. В квадрате перевернулось. В  углу темном в ромб преобразилось. В параллелограмме, словно пар из трубы, стал просачиваться в бетонные стены… И исчез бесследно.

  - Эй! Постой, Незабудька! Я вспомнил, вспомнил тебя, спаситель мой! И как сразу не догадался?! Нет бы угостить, приветить, за здоровье по стопочке…
   В действительности, сорок лет минуло со дня первого знакомства. Надо же! Запамятовал. Забыл деревенскую избу бабы Анны, сиротскую обездоленность и добродушного дядю Федю, и его погреб, и то, как крадучись, взобрался туда, по глупости ребячьей задумал отомстить соседу. В глубине души уличая добрейшего трудягу в смерти отца, в ссылке матери. И взбрело же тогда в голову пацану, из-за одной фразы, брошенной бабой Анной, мол, «подались мама с папой к белым медведям, больно строг и коварен наш дядюшка Федя». И всю вину я тогда возложил на милейшего человека только потому, что его звали Федор. А, ведь, ты спас меня тогда от крыс в погребе. Забыл и про отгрызенный крысами мизинец. Торчит теперь культей на левой ладони!  Ты, Незабудька, зализывал  мои раны, приговаривая:

  - Сладкая-пресладкая – лейся ручейком, катись в речку Дон.  Николаша вырастит, все забудет, мстить понапрасну добрым людям не будет.

  Завороженный твоим поэтическим сказом , Незабудька, я тогда твердил  «Клянусь, клянусь, клянусь!» А ты продолжая залечивать мои раны, открывал  тайны, наставлял. И тогда я перестал рыдать. Отчего ты улыбнулся и растаял. Я принялся искать тебя, звать. И крысиные въедливые колючие глаза, их оскалившие острые  зубы, готовые вновь впиться в мое тело, перестали страшить меня. Наоборот, вызвали неизведанное до той поры чувство во мне, храбрость, которая придала силы и позвала в отчаянную атаку. И я ринулся, как настоящий полководец, в бой с прожорливой крысиной ордой. Я ловил их, как мячики, ударял о стенки погреба, растаптывал босыми ногами, отбивался головой, впивался в их холки зубами – и даже откусывал хвосты трусливым тварям, которые в отступлении начали прятаться в темных норах. Я выжил. Я уцелел. И вновь поклялся быть верным твоим заветам. Но ты не появился. Лишь окликнул меня бабушкиным голосом, приказал немедленно  выбраться из погреба. Я выполнил твой приказ в надежде увидеть тебя в солнечном дне. Но ты не появился.  Я бросился к реке, окунулся, отмылся от мерзостной пахучей крысиной крови. Вновь позвал тебя. И опять ты не появился. Лишь буркнул мне из глубины:
  - Во второй раз я могу появиться Домовым перед теми, кто впадет в беспамятство, переступит черту.
  И я начал нырять.  Я искал тебя  на глубине. Но и там ты не объявился. Я выплыл. Я ступил на каменистый берег. Горячие камни, словно угли, обжигали ступни. Я перепрыгивал с камня на камень, пытался под камнями разыскать тебя… Мне удалось выкорчевать несколько каменистых глыб, но ничего, кроме длинных слизистых червяков в шершавых воронках так и не обнаружил. Змеевидные, скользкие, притаившиеся под камнями в клубках, при моем появлении они разматывались моментально, заползали в не зажившие раны.  И там не обошлось без яростной борьбы. И там мне удалось победить. Я стряхивал с груди, живота, ног змеевидных, перепрыгивал на ближайший нетронутый мной камень, обжигался, но шел к цели. Ею оставался ты. И я настырно искал тебя. Голый, израненный, я угодил в заросли крапивы. Нет, не боль, не ожоги, не оводы, впивающиеся в свежие раны, не комары, вонзающиеся в мое обнаженное тело, и не колючий репейник, попавшийся мне на пути, остановили меня.  Остановил меня бабушкин голос, похожий, как две капли воды, на твой. И он промолвил:
  - Остановись, не то соскользнешь, и угодишь в пропасть!
  И я остановился. И бабушка принялась залечивать мои раны. Твоим голосом она пела колыбельную, ласкала, оберегала от дурного глаза и недобрых людей…
  Когда же я перестал думать о тебе?..
  Это какое-то наваждение! Совсем память отшибло. И рассвет за окнами. Собаки, как назло, раз лаялись, кошки завыли, кудлатый поросенок-сосед за стеной не смолкает, хрюкает пуще прежнего…

   Без толку ночь проторчал в кресле. Ни единой строчки. Остров необитаемый внезапно утонул в потоке шальных мыслей. Голубые герои разбрелись по городским квартирам. Черта с два их теперь вытащишь из комфортабельных клеток… Стоп! Незабудька-то неспроста явился через сорок лет?..  К худу ль, к добру  объявился?..  Спросить не успел. И бабушки давным-давно нет. Уж она бы, наверняка, подсказала. Мастерицей слыла по разгадыванию снов.
  А сон ли был это?
                        
 

Рейтинг: +3 322 просмотра
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Популярная проза за месяц
117
116
113
107
102
96
92
92
91
90
87
84
82
79
78
73
72
72
70
69
66
66
64
64
63
61
58
57
56
54