ГлавнаяПрозаМалые формыРассказы → чеканутые рассказы

чеканутые рассказы

14 сентября 2013 - юрий сотников
article158711.jpg
                        Чеканутые рассказы из повестей и романов
 
  Чем берут за душу старые зодчие постройки? тем, что кажется сейчас вот выйдет из кованых ворот бородатый мужик с большим кулём на плече и крикнет глухим натруженным басом:- Чего стоишь как пень? Запрягай!
  Я отставлю в сторону к висячему сальному фонарю свою пижонскую золочёную трость и толстый портфель с документами, а сам, засучив манжеты накрахмаленной рубашки, стану под ражую лошадь натягивать усохший хомут, заводить удила и прочую упряжь. Маленький сын купца, почти совсем шкет, будет у моих ног крутиться, пища:- не так, дяденька! да не так!- и голосок его звонкий понесётся вдоль утренней зевающей улицы к сморкающим  в два пальца торговым рядам. И оттуда вернётся ко мне дроблёным ярмарочным переплясом-пересмехом, словно спелые семечки сыплются с поседевшего подсолнуха:- станови, выгружай, заноси!..
=============================================================

 
Когда к Ерёме в дом Олёнка пришла, дядька её ничем порадовать не смог: – Сбежал твой жених. Вон, с Янкой подрался и сбежал в истерике.
– Ты врёшь, Зиновий, он сильнее вас всех. Он вернётся – вот увидишь.
Зяма горько усмехнулся: – Ты в это веришь? Тогда приходи после работы и жди его. Заодно и за Янкой присмотришь...
Дни идут, неделя прошла. Янка уже встаёт, ходит босыми ногами, как Стракоша научила.
– Олёна, выходи за меня замуж.
Он так ненавязчиво сказал, что девчонка приняла всё за шутку.
– Я всерьёз говорю.
Олёнка оглянулась от окна. – Мне никто не нужен, кроме него.
 Янко ударил кулаком в стену: – Зиновий правду сказал – Ерёма истерик. Тебе с ним долго не жить, потому что он мальчишка, романтик, а мужик должен быть разумным. Олёна, я сделаю тебя счастливой, поверь мне. Та ночь во мне всё перевернула. Я буду предан тебе и сыну. Ну чего ты ждёшь?
– Жду, Янка. Жду Ерёмушкиной силы и шага навстречу; жду, что обнимет меня за плечи, когда я стою у окна и смотрю на его отражение в стекле. Ласкаю его тело на холодной измороси дождя, целую лицо, вдыхаю запах волос, хоть он и далеко. Жаль, что я женщина, и не могу подойти к нему первая, чтобы попросить о любви. Я говорю со своими друзьями, с тобой сейчас, а вижу только его, и все мои движения неловки и угловаты. И смех, наверное, глупый и ненастоящий.
Я так долго жила сильной, Янка, что никому не позволю жалеть себя. Только ему, Еремею, дозволена моя большая слабость, моя любовь. Потому что бог скорее сбережёт человека нужного и родного, чем бродяжку неприкаянного. Поверишь, Янко, я бы и за сундук миллиардных драгоценностей  не отдала другому теперь своего поцелуя. Даже на секунду нельзя помыслить о предательстве любимого, оттого что потом и мне, и ему, вместе с тоской смертельной доживать. Если я только захочу другого, то как будто приговорю Ерёмушку. А если совсем позволю – побегу домой, кричать буду – не умирай, родненький…
 

 =================================================
После короткого балагурства бригада вновь принялась за работу. И Пимен до вечерни с ними рядом трудился, помогая то силком, а то шуткой. Его нравоучительные сказки веселили прохожих, а срамящие укоры вгоняли в краску самых завзятых лежебок, которым поверить трудно, что с цирком выгорит дело.
Вот и Богатуш, качая детскую коляску, стоит рядом на крепких ногах, высоко задрав утиный нос – сверху поглядывает на кичливого деда, в раж вошедшего: – Неужли я не понимаю, что затеял ты с землёй делать? Скупил у пьяных огрызков их просторные паи задёшево, а после самих дураков пустишь по миру – без флага, без родины. Ho меня твоё пузо не задавит: хрен тебе в очедло, а пруд останется наш. – Дед по локоть отмерил Богатушу, тыкая на него костяшкой пальца, и грозился живодёрно: – Спалю тебя, иуда. Всё на свете отдам, и жизнь, за молодость да волю внуков своих, чтобы б рабами не жили. Расплодились вы, жлобоки, шарите ножками побыстрине – где что захапать, кому подлость сотворить. Зачем матери с утробы такую гниль выроживают:  век в догадке живу, а понимания нету.
Улыбнулся в ответ Богатуш, спокойным голосом молвил: – Вот так вгорячах назовут иудой – и налицо все улики да отпечатки пальцев на кресте. А ведь ты, старик, нечестно говоришь. Я у пьяни земельные наделы скупаю – это правда. Но потом же на этой земле дорогую работу даю для трудяг. Спроси Зиновия об зарплате и поймёшь, что хорошо жить достойны лишь те, кто тревожится о семье, о доме. И я помогаю им в этом. Заработает мужик деньги, хату построит, скотину заведёт – вот и добро в моих стараниях. Чтобы показать народу правильную дорогу к счастью, надо стать достойнее всех. Скоро мы, самые сильные, объединимся, и впрягшись в ярмо, потянем упряжку за собой.
– Зачем же долго ждать? – Дядька Зяма усмехнулся, пульнув взглядом на блестящие ботинки Богатуша: в глаза ему и не смотрит. – Тащи сюда золотые сундуки – соберём народ твой, и всем гамузом возьмёмся цирк строить. А то детишки печалятся, что им радоваться негде.
И работники подбадривают хозяйчика с неподдельным восторгом, будто и впрямь не догадываются про истинные причины жадности, об силе золота не знают. Но Богатуш представительный по чистому полю топчется да чешет в затылке круглой пятернёй, выдумывая отговорку. А вдруг сказал правду: – Стройте цирк сами. Я своего пацанёнка буду в город возить, там развлечений больше.
Пимен вырвался из Муслимовой ухватки, двинул худеньким плечом на откормленного мужика; но поскользнулся без палки, и упал прямо к его ногам. Оттолкнув руку смиренного Еремея, сам встал, отёр ладонью слёзы и прошептал в ненавистное лицо: – когда война с вами начнётся, я в первых пойду.
==================================================

 
  Я не о бытие насущном, телесном. А о мудрствовании лукавом, мозговом.
  Конечно, плоть нуждается в пище. Курочку вырастив - яичко  с неё получишь, свинью откормив - так мясо нарежешь на стол. Сено для лошади кось и бензин для машины нось – всё это не просто. Тягловые усилия тратятся, изнашивая взрослеющий организм. Но мудрование мозга требует ещё большие жертвы: сердце, нервы и душу. Можно пройти стороной мимо боли чужой, не протянув своей помощи, можно скинуть с себя без слезы обузный долг милосердия - да только человек жить так не должен. Ведь за каким-то делом господь втиснул в души людям самый высший нравственный долг, сознательное самопожертвование: только у одних он на поверхности у рта, они дышат им, а другие заели его так глубоко, что уже не  достать, не измазав.
==============================================================

 
  Она вынесла его из машины, с её задней седушки как прекрасный подарок - для всех. Потому что из окон сразу же выглянули любопытные, будто разведчики прячась за зелёными лопухами комнатных растений.
  Малыш постоял, покачался из стороны в сторону, привыкая к земле, и взял маму за руку. Она медленно, стыдясь своей смелости, подняла взгляд, как подымает бедняк сверкающую на дороге денежку - и первым увидела меня.
  Я давно уж всё понял, но  шёл им навстречу тихонько, боясь обмануться – ожидающий, трепетный блеск её глаз озарила тёплая улыбка, но ещё не горячая огненная, потому что вдруг я просто мимо иду.
  Малыш удивлённо, словно на клоуна в цирке, смотрел на меня, на мой рот, из которого сыпались прёхом все детские стихи и стишата, поросята, лягушата, и средь этой мешанины слов да мыслей я сумел ему сунуть свою лапу в ладошку:- Здравствуй.
 =============================================================

 
  Иду по своим делам, взгляд вперёд и чуть к небу, словно никого больше для меня нет - но я не притворяюсь, а действительно так сильно увлечён собой и безмятежным состояньем души. Понимаю, что вокруг стоят дома с квартирами, в которых люди не только радуются празднику, но и страдают, ссорятся и даже серьёзно грызутся - да ничего с собой не могу поделать. Вот бывает так хорошо, что ничем не испортишь.
  А сбоку на тропинке остановился мужик и смотрит на меня. Завидует, может? Поглядел я в ответ, словно родне улыбнувшись - а это знакомый. Привет? как дела? где работаешь? Думал я за минуту пустыми словами отбрехаться, погладив его как собаку за ушами да по шкуре - но он меня своей болью сразу не отпустил, и сам я уйти не смог. Показался он поначалу нетрезвым мне: ан нет, просто сильно уставший мужик. Жена его заболела под сердцем, и это смертельно уже, а осознать ни один человек такого не сможет - и вот она  требует жизни, требует покоя и ласки как будто он бог. Но всё что он может ей дать – лишь отсрочка, таблетки микстуры.
  Я его выслушал; очень красиво утешил, даже выбив слезу - никто так к нему не отнёсся ещё, он мне сам так сказал - но вся моя искренность смеркнет перед непоправимым горем его, перед смертью, с которой он давно бы ушёл – я видел смиренье в потухших глазах.
 =============================================================

 
    Все маленькие детки, а попросту конфетки, кто уже говорить научился - постоянно спрашивают: почему снег идёт? Почему ночью темно? Только на два раза ответишь, а следом уж десять наготове - и попробуй нос отворотить, так сразу обидятся. Во всех их вопросах сквозит голая наивность, похожая на безрукую венеру в музее - вроде бы всё ребятёнку и самому видно, а так интересно разгадать неизвестную тайну.
  Взрослеющие люди задают вопросы с подходцем, на которые тоже нужно ответить, но можно и обойтись молчанием, если с собеседником не возникли доверительные отношения: ты меня уважаешь? а ты меня любишь? - как будто человеку обязательно быть нужным в сообществе  всех других людей, а без их высочайшего одобрения, к нему без всеобщей радости, он зачахнет душою и телом умрёт.
  К дряхлости старики вопрошают небо: для чего мне всё  было дадено? и чем дальше моё естество  обернётся? - но страха в них нет, потому что долгий груз жизненных горестей, и радостей тоже, грудной болотной жабой давит на сердце; и хоть добрые дети сыплют под ноги счастье своё, чтоб ступать деду с бабкой помягче, а ноги всё же отказывают, и от дряхлого своего одиночества далеко уже не уйти. Они сидят на скамейках возле своих древних домов, в тени лип да берёз, рождённых и увядающих вместе с ними – и спокойным прищуром, даже с любопытством смотрят друг на дружку: кто же из них следующий в вечной очереди? кого за первым вторым провожать будут.
============================================================

 
  Это была выставка достижений народного хозяйства. В каждом деревянном павильоне представлялась своя продукция: к виноводочному стекались - вернее сказать, сходились - любители выпить, и хотя им тут совсем не наливали, даже по капочке, а всё же стоило побродить среди спиртного изобилия, чтобы узнать чем новым побалует нас ликёрка в ближайшие годы. Да и старые бутылки для выставки были уже по-иному закупорены и прежние белые шляпки сменились винтовой закруткой.
  В разных углах павильона кучковались мужики по двое, трое - а то и по пятеро. Слышно было:- я такую вот пил и ничего в ней особенного;- а эта мягкая, нежная, но по голове не  бьёт;- тогда зачем она вообще нужна, только деньги переводить.- В этом павильоне трудно было бы выдержать завзятому выпивохе, но мужики на выставку приходили с семьями как на праздник, и значит уже по глубокой трезвянке - они даже немного эстетствовали друг перед дружкой, показываясь людям - и себе тоже - с лучшей стороны, чем та с которой их видели жёны в день получки.
  А те жёны гуляли с детишками рядом, почти в трёх шагах. Целых три павильона больших да цветастых - вот их праздничная вотчина. Первый шерстяной, ситцевый, бархатный: там платья да куртки, шубы да юбки, а главное - лифчики, трусики, панталонки. Ну где ещё посмотреть бельишко, которое страсть как обтянуть собой хочется любой провинциальной моднице, а достаётся оно без труда лишь столичной расфуфыренной штучке. Вот и в павильоне с бельём иногда попадались такие перманентные задавалки, и местные девчата да взрослые бабы глядели на них с испепеляющей неприязнью, так что пару раз даже приходилось вызывать пожарных на лёгкое возгорание.
  Дамский второй павильон был украшен восточным узором. В нём паласы, ковры, гобелены возлежали как баре в позах самых роскошных, и проходя мимо каждая достойная женщина, но словно рабыня одалиска, мечтательно нежилась после услад, потому что по сравнению с магазинными ковриками это были настоящие распутные  ложа.
  Я помню даже запах сосновой коры, который тогда мне казался намного ядрёнее, словно сам липкий древесный янтарь лез насильно в ноздри мои, а многорукие игольчатые сосны как стражи обходили выставку, углядывая не ворует ли кто наши промышленные секреты. Они были, эти тайны - особенно в ручных работах краснодеревщиков из третьего мебельного павильона. Бог свидетель, какие красоты выпиливали и выстругивали мастера из простого полешка, над которым бы иноземный папакарло сломал себе руки да голову. Да что там простолюдин, если каждая импортная королевна, приезжая в наш город с надутым визитом, почитала за удовольствие погреть свою задницу в царственных креслах, а ещё один папа - тоже римский - забрал с собой парочку мягких диванов для престарелых товарищей из ватикана.
  Мебель, продукты, одежда - это всё папам да мамам. А нам, ребятишкам, до визга всем нравились звериные клетки. Они стояли в длину вдоль асфальтовой дорожки, под крышу затянутые парусиновым холстом на железном каркасе. И в каждой такой теплице проживали зверьки только своей  породы, потому что чёрные лисы б взбесились при виде откормленных кроликов, а у тех бедняжек  сердце взорвётся от вида оскаленных лис. Песцы да норки так вообще особо трепетны к чуждой природе, и могли бы покраснеть от стыда или ярости совсем не тем мехом, который нужен товарищам звероводам. Каждый входящий мог бесплатно взять книжицу по уходу за животными – но уже с середины, там где начинаются скрепки, вместо зверька на страницах появлялась его тушка, а мы ребятишки, жадно хватая дармовьё о природе, совсем не задумывались как ей живётся в неволе… И всё равно: это я нынче так рассказываю про выставку видением взрослого мужика, который всерьёз понимает не только людские радости, но и их страдания. А тогда я чуть поплакал, узнав о смерти лучшего друга, и вместе с другими детьми легко смеялся на его похоронах - хоть мать да бабка рыдали в трауре, хоть взрослые шикали на наше веселье, и даже старая кошка, видевшая волю только из окна без форточки, тоже ходила меж стульев с чёрным бантом. Смерть казалась такой далёкой, как будто он просто переехал в другой городской район, и пусть мы его больше не встретим, но там у него будут другие товарищи, и слухи от них обязательно к нам долетят.
  Как же можно не жить, если  на  днях одному подарили настоящий футбольный мяч в кожаных заплатках, другой получил от трудяги отца премиальные бутсы, а в газетный киоск завезли темнолицых каучуковых индейцев, раскрашенных в мокасиновые цвета. Индейцы с ковбоями - это сильное увлечение, азартное хобби. Это великий бздык. Позабыты альбомы с почтовыми марками, заброшены в стол  старинные медяки и уже мало кто обменивает друг с дружкой хоккейную амуницию. Зато в каждом подъезде организуются тайные общества - у одних за ушами  и на темечке снизки из голубиных перьев, а другие до бровей натянули дедовские соломенные шляпы, резинками от трусов затянув их поля? Прямо хоть вестерн снимай - луки против револьверов. А главное, что в каждом отряде есть своя медсестра, красивая да бойкая второклашка, которая почему-то чаще всего перевязывает командира, хотя и другие наши товарищи тяжко жалуются на ранения.
  То ли с этих игр вместе с соседскими девчонками, то ль возраст перевалил свой детский рубеж на шаг ближе к дедовскому - но пошли у нас дворовые любови напропалую, чередуясь со школьными. Я кричу:- Ой! Что с тобой?- Влюблён! - В кого? - В ромашку!- Она визжит мне ответно:- Кысьбрысьмяу! Кысьбрысьмяу!– и поцеловать страшно, а непоцеловать ещё страшнее: вдруг она в другова влюбится. А ночью, с головой улёгшись под одеялом чтоб видения стали ярче, я придумываю о себе великие подвиги ради неё - что будто к нам в школу нагрянули зверские фашисты-пытальщики, они заковали в кандалы всех учителей вместе со старшими ребятами, и только я, молоденький гвардеец под красным знаменем, смог организовать пионеров в партизанский отряд. Мы на чердаке; у нас всего пять автоматов, но патроны совсем не кончаются, и каждая пуля долетает до цели.                        
 

 

© Copyright: юрий сотников, 2013

Регистрационный номер №0158711

от 14 сентября 2013

[Скрыть] Регистрационный номер 0158711 выдан для произведения:                         Чеканутые рассказы из повестей и романов
 
  Чем берут за душу старые зодчие постройки? тем, что кажется сейчас вот выйдет из кованых ворот бородатый мужик с большим кулём на плече и крикнет глухим натруженным басом:- Чего стоишь как пень? Запрягай!
  Я отставлю в сторону к висячему сальному фонарю свою пижонскую золочёную трость и толстый портфель с документами, а сам, засучив манжеты накрахмаленной рубашки, стану под ражую лошадь натягивать усохший хомут, заводить удила и прочую упряжь. Маленький сын купца, почти совсем шкет, будет у моих ног крутиться, пища:- не так, дяденька! да не так!- и голосок его звонкий понесётся вдоль утренней зевающей улицы к сморкающим  в два пальца торговым рядам. И оттуда вернётся ко мне дроблёным ярмарочным переплясом-пересмехом, словно спелые семечки сыплются с поседевшего подсолнуха:- станови, выгружай, заноси!..
=============================================================

 
Когда к Ерёме в дом Олёнка пришла, дядька её ничем порадовать не смог: – Сбежал твой жених. Вон, с Янкой подрался и сбежал в истерике.
– Ты врёшь, Зиновий, он сильнее вас всех. Он вернётся – вот увидишь.
Зяма горько усмехнулся: – Ты в это веришь? Тогда приходи после работы и жди его. Заодно и за Янкой присмотришь...
Дни идут, неделя прошла. Янка уже встаёт, ходит босыми ногами, как Стракоша научила.
– Олёна, выходи за меня замуж.
Он так ненавязчиво сказал, что девчонка приняла всё за шутку.
– Я всерьёз говорю.
Олёнка оглянулась от окна. – Мне никто не нужен, кроме него.
 Янко ударил кулаком в стену: – Зиновий правду сказал – Ерёма истерик. Тебе с ним долго не жить, потому что он мальчишка, романтик, а мужик должен быть разумным. Олёна, я сделаю тебя счастливой, поверь мне. Та ночь во мне всё перевернула. Я буду предан тебе и сыну. Ну чего ты ждёшь?
– Жду, Янка. Жду Ерёмушкиной силы и шага навстречу; жду, что обнимет меня за плечи, когда я стою у окна и смотрю на его отражение в стекле. Ласкаю его тело на холодной измороси дождя, целую лицо, вдыхаю запах волос, хоть он и далеко. Жаль, что я женщина, и не могу подойти к нему первая, чтобы попросить о любви. Я говорю со своими друзьями, с тобой сейчас, а вижу только его, и все мои движения неловки и угловаты. И смех, наверное, глупый и ненастоящий.
Я так долго жила сильной, Янка, что никому не позволю жалеть себя. Только ему, Еремею, дозволена моя большая слабость, моя любовь. Потому что бог скорее сбережёт человека нужного и родного, чем бродяжку неприкаянного. Поверишь, Янко, я бы и за сундук миллиардных драгоценностей  не отдала другому теперь своего поцелуя. Даже на секунду нельзя помыслить о предательстве любимого, оттого что потом и мне, и ему, вместе с тоской смертельной доживать. Если я только захочу другого, то как будто приговорю Ерёмушку. А если совсем позволю – побегу домой, кричать буду – не умирай, родненький…
 

 =================================================
После короткого балагурства бригада вновь принялась за работу. И Пимен до вечерни с ними рядом трудился, помогая то силком, а то шуткой. Его нравоучительные сказки веселили прохожих, а срамящие укоры вгоняли в краску самых завзятых лежебок, которым поверить трудно, что с цирком выгорит дело.
Вот и Богатуш, качая детскую коляску, стоит рядом на крепких ногах, высоко задрав утиный нос – сверху поглядывает на кичливого деда, в раж вошедшего: – Неужли я не понимаю, что затеял ты с землёй делать? Скупил у пьяных огрызков их просторные паи задёшево, а после самих дураков пустишь по миру – без флага, без родины. Ho меня твоё пузо не задавит: хрен тебе в очедло, а пруд останется наш. – Дед по локоть отмерил Богатушу, тыкая на него костяшкой пальца, и грозился живодёрно: – Спалю тебя, иуда. Всё на свете отдам, и жизнь, за молодость да волю внуков своих, чтобы б рабами не жили. Расплодились вы, жлобоки, шарите ножками побыстрине – где что захапать, кому подлость сотворить. Зачем матери с утробы такую гниль выроживают:  век в догадке живу, а понимания нету.
Улыбнулся в ответ Богатуш, спокойным голосом молвил: – Вот так вгорячах назовут иудой – и налицо все улики да отпечатки пальцев на кресте. А ведь ты, старик, нечестно говоришь. Я у пьяни земельные наделы скупаю – это правда. Но потом же на этой земле дорогую работу даю для трудяг. Спроси Зиновия об зарплате и поймёшь, что хорошо жить достойны лишь те, кто тревожится о семье, о доме. И я помогаю им в этом. Заработает мужик деньги, хату построит, скотину заведёт – вот и добро в моих стараниях. Чтобы показать народу правильную дорогу к счастью, надо стать достойнее всех. Скоро мы, самые сильные, объединимся, и впрягшись в ярмо, потянем упряжку за собой.
– Зачем же долго ждать? – Дядька Зяма усмехнулся, пульнув взглядом на блестящие ботинки Богатуша: в глаза ему и не смотрит. – Тащи сюда золотые сундуки – соберём народ твой, и всем гамузом возьмёмся цирк строить. А то детишки печалятся, что им радоваться негде.
И работники подбадривают хозяйчика с неподдельным восторгом, будто и впрямь не догадываются про истинные причины жадности, об силе золота не знают. Но Богатуш представительный по чистому полю топчется да чешет в затылке круглой пятернёй, выдумывая отговорку. А вдруг сказал правду: – Стройте цирк сами. Я своего пацанёнка буду в город возить, там развлечений больше.
Пимен вырвался из Муслимовой ухватки, двинул худеньким плечом на откормленного мужика; но поскользнулся без палки, и упал прямо к его ногам. Оттолкнув руку смиренного Еремея, сам встал, отёр ладонью слёзы и прошептал в ненавистное лицо: – когда война с вами начнётся, я в первых пойду.
==================================================

 
  Я не о бытие насущном, телесном. А о мудрствовании лукавом, мозговом.
  Конечно, плоть нуждается в пище. Курочку вырастив - яичко  с неё получишь, свинью откормив - так мясо нарежешь на стол. Сено для лошади кось и бензин для машины нось – всё это не просто. Тягловые усилия тратятся, изнашивая взрослеющий организм. Но мудрование мозга требует ещё большие жертвы: сердце, нервы и душу. Можно пройти стороной мимо боли чужой, не протянув своей помощи, можно скинуть с себя без слезы обузный долг милосердия - да только человек жить так не должен. Ведь за каким-то делом господь втиснул в души людям самый высший нравственный долг, сознательное самопожертвование: только у одних он на поверхности у рта, они дышат им, а другие заели его так глубоко, что уже не  достать, не измазав.
==============================================================

 
  Она вынесла его из машины, с её задней седушки как прекрасный подарок - для всех. Потому что из окон сразу же выглянули любопытные, будто разведчики прячась за зелёными лопухами комнатных растений.
  Малыш постоял, покачался из стороны в сторону, привыкая к земле, и взял маму за руку. Она медленно, стыдясь своей смелости, подняла взгляд, как подымает бедняк сверкающую на дороге денежку - и первым увидела меня.
  Я давно уж всё понял, но  шёл им навстречу тихонько, боясь обмануться – ожидающий, трепетный блеск её глаз озарила тёплая улыбка, но ещё не горячая огненная, потому что вдруг я просто мимо иду.
  Малыш удивлённо, словно на клоуна в цирке, смотрел на меня, на мой рот, из которого сыпались прёхом все детские стихи и стишата, поросята, лягушата, и средь этой мешанины слов да мыслей я сумел ему сунуть свою лапу в ладошку:- Здравствуй.
 =============================================================

 
  Иду по своим делам, взгляд вперёд и чуть к небу, словно никого больше для меня нет - но я не притворяюсь, а действительно так сильно увлечён собой и безмятежным состояньем души. Понимаю, что вокруг стоят дома с квартирами, в которых люди не только радуются празднику, но и страдают, ссорятся и даже серьёзно грызутся - да ничего с собой не могу поделать. Вот бывает так хорошо, что ничем не испортишь.
  А сбоку на тропинке остановился мужик и смотрит на меня. Завидует, может? Поглядел я в ответ, словно родне улыбнувшись - а это знакомый. Привет? как дела? где работаешь? Думал я за минуту пустыми словами отбрехаться, погладив его как собаку за ушами да по шкуре - но он меня своей болью сразу не отпустил, и сам я уйти не смог. Показался он поначалу нетрезвым мне: ан нет, просто сильно уставший мужик. Жена его заболела под сердцем, и это смертельно уже, а осознать ни один человек такого не сможет - и вот она  требует жизни, требует покоя и ласки как будто он бог. Но всё что он может ей дать – лишь отсрочка, таблетки микстуры.
  Я его выслушал; очень красиво утешил, даже выбив слезу - никто так к нему не отнёсся ещё, он мне сам так сказал - но вся моя искренность смеркнет перед непоправимым горем его, перед смертью, с которой он давно бы ушёл – я видел смиренье в потухших глазах.
 =============================================================

 
    Все маленькие детки, а попросту конфетки, кто уже говорить научился - постоянно спрашивают: почему снег идёт? Почему ночью темно? Только на два раза ответишь, а следом уж десять наготове - и попробуй нос отворотить, так сразу обидятся. Во всех их вопросах сквозит голая наивность, похожая на безрукую венеру в музее - вроде бы всё ребятёнку и самому видно, а так интересно разгадать неизвестную тайну.
  Взрослеющие люди задают вопросы с подходцем, на которые тоже нужно ответить, но можно и обойтись молчанием, если с собеседником не возникли доверительные отношения: ты меня уважаешь? а ты меня любишь? - как будто человеку обязательно быть нужным в сообществе  всех других людей, а без их высочайшего одобрения, к нему без всеобщей радости, он зачахнет душою и телом умрёт.
  К дряхлости старики вопрошают небо: для чего мне всё  было дадено? и чем дальше моё естество  обернётся? - но страха в них нет, потому что долгий груз жизненных горестей, и радостей тоже, грудной болотной жабой давит на сердце; и хоть добрые дети сыплют под ноги счастье своё, чтоб ступать деду с бабкой помягче, а ноги всё же отказывают, и от дряхлого своего одиночества далеко уже не уйти. Они сидят на скамейках возле своих древних домов, в тени лип да берёз, рождённых и увядающих вместе с ними – и спокойным прищуром, даже с любопытством смотрят друг на дружку: кто же из них следующий в вечной очереди? кого за первым вторым провожать будут.
============================================================

 
  Это была выставка достижений народного хозяйства. В каждом деревянном павильоне представлялась своя продукция: к виноводочному стекались - вернее сказать, сходились - любители выпить, и хотя им тут совсем не наливали, даже по капочке, а всё же стоило побродить среди спиртного изобилия, чтобы узнать чем новым побалует нас ликёрка в ближайшие годы. Да и старые бутылки для выставки были уже по-иному закупорены и прежние белые шляпки сменились винтовой закруткой.
  В разных углах павильона кучковались мужики по двое, трое - а то и по пятеро. Слышно было:- я такую вот пил и ничего в ней особенного;- а эта мягкая, нежная, но по голове не  бьёт;- тогда зачем она вообще нужна, только деньги переводить.- В этом павильоне трудно было бы выдержать завзятому выпивохе, но мужики на выставку приходили с семьями как на праздник, и значит уже по глубокой трезвянке - они даже немного эстетствовали друг перед дружкой, показываясь людям - и себе тоже - с лучшей стороны, чем та с которой их видели жёны в день получки.
  А те жёны гуляли с детишками рядом, почти в трёх шагах. Целых три павильона больших да цветастых - вот их праздничная вотчина. Первый шерстяной, ситцевый, бархатный: там платья да куртки, шубы да юбки, а главное - лифчики, трусики, панталонки. Ну где ещё посмотреть бельишко, которое страсть как обтянуть собой хочется любой провинциальной моднице, а достаётся оно без труда лишь столичной расфуфыренной штучке. Вот и в павильоне с бельём иногда попадались такие перманентные задавалки, и местные девчата да взрослые бабы глядели на них с испепеляющей неприязнью, так что пару раз даже приходилось вызывать пожарных на лёгкое возгорание.
  Дамский второй павильон был украшен восточным узором. В нём паласы, ковры, гобелены возлежали как баре в позах самых роскошных, и проходя мимо каждая достойная женщина, но словно рабыня одалиска, мечтательно нежилась после услад, потому что по сравнению с магазинными ковриками это были настоящие распутные  ложа.
  Я помню даже запах сосновой коры, который тогда мне казался намного ядрёнее, словно сам липкий древесный янтарь лез насильно в ноздри мои, а многорукие игольчатые сосны как стражи обходили выставку, углядывая не ворует ли кто наши промышленные секреты. Они были, эти тайны - особенно в ручных работах краснодеревщиков из третьего мебельного павильона. Бог свидетель, какие красоты выпиливали и выстругивали мастера из простого полешка, над которым бы иноземный папакарло сломал себе руки да голову. Да что там простолюдин, если каждая импортная королевна, приезжая в наш город с надутым визитом, почитала за удовольствие погреть свою задницу в царственных креслах, а ещё один папа - тоже римский - забрал с собой парочку мягких диванов для престарелых товарищей из ватикана.
  Мебель, продукты, одежда - это всё папам да мамам. А нам, ребятишкам, до визга всем нравились звериные клетки. Они стояли в длину вдоль асфальтовой дорожки, под крышу затянутые парусиновым холстом на железном каркасе. И в каждой такой теплице проживали зверьки только своей  породы, потому что чёрные лисы б взбесились при виде откормленных кроликов, а у тех бедняжек  сердце взорвётся от вида оскаленных лис. Песцы да норки так вообще особо трепетны к чуждой природе, и могли бы покраснеть от стыда или ярости совсем не тем мехом, который нужен товарищам звероводам. Каждый входящий мог бесплатно взять книжицу по уходу за животными – но уже с середины, там где начинаются скрепки, вместо зверька на страницах появлялась его тушка, а мы ребятишки, жадно хватая дармовьё о природе, совсем не задумывались как ей живётся в неволе… И всё равно: это я нынче так рассказываю про выставку видением взрослого мужика, который всерьёз понимает не только людские радости, но и их страдания. А тогда я чуть поплакал, узнав о смерти лучшего друга, и вместе с другими детьми легко смеялся на его похоронах - хоть мать да бабка рыдали в трауре, хоть взрослые шикали на наше веселье, и даже старая кошка, видевшая волю только из окна без форточки, тоже ходила меж стульев с чёрным бантом. Смерть казалась такой далёкой, как будто он просто переехал в другой городской район, и пусть мы его больше не встретим, но там у него будут другие товарищи, и слухи от них обязательно к нам долетят.
  Как же можно не жить, если  на  днях одному подарили настоящий футбольный мяч в кожаных заплатках, другой получил от трудяги отца премиальные бутсы, а в газетный киоск завезли темнолицых каучуковых индейцев, раскрашенных в мокасиновые цвета. Индейцы с ковбоями - это сильное увлечение, азартное хобби. Это великий бздык. Позабыты альбомы с почтовыми марками, заброшены в стол  старинные медяки и уже мало кто обменивает друг с дружкой хоккейную амуницию. Зато в каждом подъезде организуются тайные общества - у одних за ушами  и на темечке снизки из голубиных перьев, а другие до бровей натянули дедовские соломенные шляпы, резинками от трусов затянув их поля? Прямо хоть вестерн снимай - луки против револьверов. А главное, что в каждом отряде есть своя медсестра, красивая да бойкая второклашка, которая почему-то чаще всего перевязывает командира, хотя и другие наши товарищи тяжко жалуются на ранения.
  То ли с этих игр вместе с соседскими девчонками, то ль возраст перевалил свой детский рубеж на шаг ближе к дедовскому - но пошли у нас дворовые любови напропалую, чередуясь со школьными. Я кричу:- Ой! Что с тобой?- Влюблён! - В кого? - В ромашку!- Она визжит мне ответно:- Кысьбрысьмяу! Кысьбрысьмяу!– и поцеловать страшно, а непоцеловать ещё страшнее: вдруг она в другова влюбится. А ночью, с головой улёгшись под одеялом чтоб видения стали ярче, я придумываю о себе великие подвиги ради неё - что будто к нам в школу нагрянули зверские фашисты-пытальщики, они заковали в кандалы всех учителей вместе со старшими ребятами, и только я, молоденький гвардеец под красным знаменем, смог организовать пионеров в партизанский отряд. Мы на чердаке; у нас всего пять автоматов, но патроны совсем не кончаются, и каждая пуля долетает до цели.                        
 

 
Рейтинг: 0 236 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

 

Популярная проза за месяц
158
138
129
124
111
106
Ловец жемчуга 28 августа 2017 (Тая Кузмина)
104
102
89
86
86
85
Только Ты! 17 сентября 2017 (Анна Гирик)
78
78
78
77
76
74
74
73
73
ПРИНЦ 29 августа 2017 (Елена Бурханова)
71
71
71
Песочный замок 6 сентября 2017 (Аида Бекеш)
69
68
67
67
66
65