бригадир

24 января 2015 - юрий сотников
article266927.jpg
Умаялась до обеда бригада. Покушав, мужики разморено улеглись в тени под вагончиком. Кто уже дрыхнет, а иные так лежат; лишь один бригадир, сидя на приступке железной лесенки, подшивает свою брезентовую куртку, опалённую боевыми действиями газового резака. Он вроде бы по уши углублён в своё занятие; но на лице его играет улыбка, как будто бы за иголкой тянется не капроновая нитка, а мышиный хвост – и бронзовый напёрсток на пальце это рыжая морда кота, безуспешно ловящего хвостик на зуб. Если бы и вправду мужики, крепкие высокие, случайно прочитали в голове у бригадира, самого сильного и авторитетного из них, такие неподходящие мысли – то очень бы удивились. Тут на носу монтаж силосных бункеров на новом элеваторе, и от них ещё вести самотёки и транспортёры до самой мельницы – короче, морока – а у него все мысли про мышку с кошкой. Ну и комедия. Но они не знают, о чём он думает, и просто отдыхают. А он вроде как стережёт их покой: от крикливых команд, от суетливого начальства, и вообще. Рядом с его правой ногой скачет зелёный кузнечик: и не в поле-на лугу, а на работе, среди приваренных железяк да раскиданных где попадя плит бетонных. Он совсем не таится: а как в подшипниках вращает туда-сюда свою зелёную головку, уже открытую пастью для завтрака и может поглотившую пару вкусных травинок. Вот он сиганул – цвет салатовый – бригадиру на ботинок, словно крошечный вилок капусты из огородной пращи, статью совсем непохожий на своих серых братьев, на своих бурых братьев, которые шустро вон скачут по куче щебёнки. У зелёного даже голос другой – он не пищит и не жалится слабеньким альтом, а зажав между ног страдиварную скрипку, гонит смык по натянутым струнам, ругаясь да балуя с солнцем. Да; только прораба в этой природной красоте и не хватало. Тот вынырнул из-за дальнего зерновоза, и ещё оттуда замахал руками, закачал ногами да затряс головой, словно его где-то там в заводоуправлении окунули в большую купель с головой. Волосы его были мокры от пота, лицо покраснело от нагоняя, а уши заложило, наверное, директорским криком. - Так, мужики, хватит валяться. Подъём!- Он, суетясь, мелковатым быстрым шажком стал перебегать от одного к другому, ожидая кто из них первым встанет, чтобы на этом примере поднять всю полуденно сопящую бригаду. А ребята, едва приподняв головы и посмотрев на бригадира, снова валились обратно в свой прерванный сон. - Бугор, подымай мужиков! Бункера привезли!- Худой прораб засеменил перед ним вертлявым бесом, как будто узкие остроносые лакированные копытца мешали ему устоять на одном месте. - Ну и что, и ничего.- Жёлтые глаза бригадира были похожи на поле молодых одуванчиков, на несжатую хлебную ниву, на дальномеры с зерном, стоящие в очереди у проходной. - Бригадир, ты не заболел?! Бункера привезли, камазы ждут, кран простаивает! Разгружайте!- У прораба на лоб зенки полезли от нынешней неспешности прежде энергичного человека.- Серьёзно, у тебя наверно температура. - Я здоров. И ребята мои в полном порядке.- Бригадир перекусил на иголке капроновый остаток, а потом тихонько, и слегка подслеповато, стал заправлять в ушко новую нитку.- До конца обеденного перерыва ещё двадцать минут. За это время наша большая планета не взорвётся, и ваши водители успеют поесть. Паузы между его словами вдруг стали особенно велики, не как обычно – быстрей, и прораб мог бы вставить в них свой весьма отвисший животик. Если б у него было на это свободное время, досуг, и не подгоняло начальство. - Вы что, издеваетесь?! Да меня из-за вас подвесят на сук! - Зачем ты так.- Бригадир с верховным интересом божества к своему идолопоклоннику, снизу вверх как сверху вниз, посмотрел в бегающие по мужикам глазёнки прораба, пригвоздив их к лысеющему лбу.- Двадцатью трудовыми минутами вечность не обеднеет, а мы за это время отдохнём и новых сил наберёмся. - Но ведь там же люди ждут?! - Не обманывай. Водителям тоже перерыв нужен. А то носятся целый день по дорогам, высунув изо рта выхлопную трубу. Из мужиков уже никто не спал. Все пятеро не то чтобы с иронией, а с непонятливым удивлением глядели на своего прежде героического бригадира. А он, уже заметив что они его внимательно слушают, начал и им объяснять:- У нас с вами ещё пятнадцать минут от обеда. Ну и что мы выгадаем, если прямо сейчас побежим на работу? Кран размуздаем да стропы подцепим. И всё. А здесь мы посмотрим на деревья с цветами, на кузнечиков – и прочая радость вольётся в сердца. Через пятнадцать минут мы придём на объект и будем работать, а в душе останется память об этом кузнечике, о траве на которой лежали – на весь оставшийся день. - Да ты же сам раньше всех торопил! Я и из-за тебя таким нервным стал.- Прораб всплеснул руками как рыба плавниками, и был он похож чем-то неуловимым на худого, но пузатенького налима с открытым ртом. - Извини, пожалуйста,- смутился бригадир, до крови уколовшись иголкой.- Зря я это делал.- Он вытер палец замасленной рукавицей.- Ведь кроме нашего элеватора есть ещё антарктида с пингвинами, джунгли с обезьянами, и за оставшихся десять минут мы можем мысленно облететь весь мир – пусть даже в убыток одной булки здешнего хлеба. - Нууу, бугор, ты даёшь,- у прораба не было больше слов окроме ругани; но её он старался избегать, потому как знал, что если мужики накроют его своим трудовым матом, то до конца смены из-под завалов не выберешься.- Может, намекаешь на отпуск – так он у тебя в сентябре. - Я не намекаю, а прямо говорю за жадность нашу к деньгам, к авралам этим, переработкам.- Развернувшись сёдко на узеньком приступке шаткой лестнички, сам как медведь на пеньке, бригадир сурово обвёл взглядом своих мужиков, словно задушевным черпачком.- Если у тебя хорошая отечественная вездеходка, которая по любым дорогам пройдёт, то зачем тебе низкосидящая иномарка – пусть красивая, но где на ней ездить. Нужен ли тебе трёхэтажный домяра, если у тебя семья из трёх человек – а ведь ты на таком доме будешь лет двадцать ломаться, белого света не видя. А жена-красавица рядом? её раздеть да вымахать любо-дорого; а ты тешишься на чужие модельные задницы, из которых и в ладони взять нечего. - Демагогия,- вздохнул прораб, оботрев рукою вспотевший лоб и взглянув на часы.- Что же теперь, отказаться от благ цивилизации? - Ты не упрощай меня своей начальственной ерундой. С каждой трибуны я слышу про эти блага. Просто радость нашего мира надо чувствовать сердцем, а не жадной и завистливой утробой. Подымаемся, мужики. Ребята, улыбаясь – кто нарочито кряхтя, кто молодцевато рывком – начали подниматься с травы. В лицах их почему-то уже не было привычной заморенности трудового дня, послеобеденной тяжести отосна – как вчера, или неделю назад. Казалось, будто у проходной стоят не грузовики с бункерами, а цирковые наездные лошади с обезьянками в сёдлах, и огромный слон, похожий на автокран, длинным хоботом по очереди снимает их за лямки на коротких штанишках. Завтра была суббота; бригадиру до утра снились непонятные музыки без конца и начала, кривляющиеся лицедеи с трагикомическими масками, и запах кукольного фойе, куда его маленького однажды водила мама. Хотя запах вроде бы сниться не должен: но он же составная частица театра, и всегда вместе с пыльной бутафорией декораций набивается в нос. - Давно мы не были в театре,- сказал бригадир своей жене после завтрака. Она в ответ рассмеялась:- С тобой я не ходила ни разу. Только институткой с подружками. - Неужели правда?- слегка даже покраснев, очень удивился он.- А мне казалось, что в юности мы прошлись по всем злачным местам. - Ну, рестораны-то ты любил, это я помню.- Жена с грустной улыбкой поджала губки, словно он бездарно, без толка прогулял лучшие годы.- А филармонию вы с друзьями за километр обходили. - Солнышко, пойдём прямо сейчас!- взмолился он, став перед ней на колени. - Ты похож на рыцаря, который принимает обет. С сегодняшнего дня я посвящаю тебя в театралы.- И она опустила на его плечи крест-накрест половник и ложку. Наряжались они долго. Ведь бригадир давно уже не надевал свой выходной костюм, с жилеткой и галстуком, а жена только лишь изредка примеряла перед зеркалом вечернее зелёное платье с полуоткрытой спиной, которое больше всего шло к её изумрудным глазам. Он взял билеты в шестой ряд: чтобы все артисты им были слышны, но и не особенно мельтешили перед глазами, а то ведь так недолго потерять из вида главную фабулу сюжета. Бригадир, конечно, не будучи завзятым театралом, слабо разбирался в драматических пьесах: в отличие от жены, которая восхищёнными глазами смотрела на сцену, на лица и губы актёров, он больше изумлялся костюмам, декорациям и шпагам. Но ведь это же Гамлет! – и вот он словно растворился в своём прежде виденном сне, став героем сей божественной пьесы. Тут бригадир ко стыду своему забыл текст. Вроде бы обывательский провинциальный театр; но в зале сидят знакомые люди, товарищи, которые видят его каждый день, с ним здороваются. Как же трудно припоминать заученные словечки вечного репетиторства, когда за кулисами сцены, и дальше за стенами зала обретается мамка весна, распускается зелень отца, сады бабки и грозы деда. - Где же ты делся, суфлёр? весь в цветах. Что за ландыши выросли на твоей тихой будке? ты нюхая их и не слышишь меня. Мотыльки муравьи мошкара окружили твой тёмный подвал, а пауки спеленали его неизвестной мне вязью узоров, то ли арабской, латинской ли, и я этой грамоты не разумею, ища в ней забытые буквы кирилицы. Любимая, подскажи мне слова. Где ты здесь, в многоликом сём зале? Одна, без лица и без тела. Шепни полувздохом улыбкой слезой, или отблеском радостных глаз. Но тебя мне не слышно в сопенье кряхтенье чужом, средь потухших огней и твои гаснут яркие очи. Быть иль не быть – что за вопрос? Кого тревожат метанья мёртвой старины – зачем в наш добрый век из праха воскресают злые кости? И неужели миру мало несчастьев, войн, лихих годин – что он из года в год играет ту же пьеску? А я в ней кто – живой ли человек или уже игрушка тень марионетка для повторенья жестов, слов и действий кукловода? За стенами весна и жизнь, любовь – но я играю смерть. Спасибо вам, любимая офелия, от гамлета. - По дороге домой они, почти неотрывно глядясь в глаза как в маленькие зеркала, думали о том, что могли совсем не встретиться в жизни – или ещё горше, потерять любовь и себя. Полночи они не могли, не хотели уснуть, снова и снова до стона, до крика отдаваясь друг другу и воскресшей как будто из юности безумной любви. А когда её сладко сморил тёплый сон, он тихонько рассмеялся, и закинув руки за голову, счастливый шепнул в потолок:- какая всё-таки прекрасная херня этот кризис среднего возраста...

© Copyright: юрий сотников, 2015

Регистрационный номер №0266927

от 24 января 2015

[Скрыть] Регистрационный номер 0266927 выдан для произведения: Умаялась до обеда бригада. Покушав, мужики разморено улеглись в тени под вагончиком. Кто уже дрыхнет, а иные так лежат; лишь один бригадир, сидя на приступке железной лесенки, подшивает свою брезентовую куртку, опалённую боевыми действиями газового резака. Он вроде бы по уши углублён в своё занятие; но на лице его играет улыбка, как будто бы за иголкой тянется не капроновая нитка, а мышиный хвост – и бронзовый напёрсток на пальце это рыжая морда кота, безуспешно ловящего хвостик на зуб. Если бы и вправду мужики, крепкие высокие, случайно прочитали в голове у бригадира, самого сильного и авторитетного из них, такие неподходящие мысли – то очень бы удивились. Тут на носу монтаж силосных бункеров на новом элеваторе, и от них ещё вести самотёки и транспортёры до самой мельницы – короче, морока – а у него все мысли про мышку с кошкой. Ну и комедия. Но они не знают, о чём он думает, и просто отдыхают. А он вроде как стережёт их покой: от крикливых команд, от суетливого начальства, и вообще. Рядом с его правой ногой скачет зелёный кузнечик: и не в поле-на лугу, а на работе, среди приваренных железяк да раскиданных где попадя плит бетонных. Он совсем не таится: а как в подшипниках вращает туда-сюда свою зелёную головку, уже открытую пастью для завтрака и может поглотившую пару вкусных травинок. Вот он сиганул – цвет салатовый – бригадиру на ботинок, словно крошечный вилок капусты из огородной пращи, статью совсем непохожий на своих серых братьев, на своих бурых братьев, которые шустро вон скачут по куче щебёнки. У зелёного даже голос другой – он не пищит и не жалится слабеньким альтом, а зажав между ног страдиварную скрипку, гонит смык по натянутым струнам, ругаясь да балуя с солнцем. Да; только прораба в этой природной красоте и не хватало. Тот вынырнул из-за дальнего зерновоза, и ещё оттуда замахал руками, закачал ногами да затряс головой, словно его где-то там в заводоуправлении окунули в большую купель с головой. Волосы его были мокры от пота, лицо покраснело от нагоняя, а уши заложило, наверное, директорским криком. - Так, мужики, хватит валяться. Подъём!- Он, суетясь, мелковатым быстрым шажком стал перебегать от одного к другому, ожидая кто из них первым встанет, чтобы на этом примере поднять всю полуденно сопящую бригаду. А ребята, едва приподняв головы и посмотрев на бригадира, снова валились обратно в свой прерванный сон. - Бугор, подымай мужиков! Бункера привезли!- Худой прораб засеменил перед ним вертлявым бесом, как будто узкие остроносые лакированные копытца мешали ему устоять на одном месте. - Ну и что, и ничего.- Жёлтые глаза бригадира были похожи на поле молодых одуванчиков, на несжатую хлебную ниву, на дальномеры с зерном, стоящие в очереди у проходной. - Бригадир, ты не заболел?! Бункера привезли, камазы ждут, кран простаивает! Разгружайте!- У прораба на лоб зенки полезли от нынешней неспешности прежде энергичного человека.- Серьёзно, у тебя наверно температура. - Я здоров. И ребята мои в полном порядке.- Бригадир перекусил на иголке капроновый остаток, а потом тихонько, и слегка подслеповато, стал заправлять в ушко новую нитку.- До конца обеденного перерыва ещё двадцать минут. За это время наша большая планета не взорвётся, и ваши водители успеют поесть. Паузы между его словами вдруг стали особенно велики, не как обычно – быстрей, и прораб мог бы вставить в них свой весьма отвисший животик. Если б у него было на это свободное время, досуг, и не подгоняло начальство. - Вы что, издеваетесь?! Да меня из-за вас подвесят на сук! - Зачем ты так.- Бригадир с верховным интересом божества к своему идолопоклоннику, снизу вверх как сверху вниз, посмотрел в бегающие по мужикам глазёнки прораба, пригвоздив их к лысеющему лбу.- Двадцатью трудовыми минутами вечность не обеднеет, а мы за это время отдохнём и новых сил наберёмся. - Но ведь там же люди ждут?! - Не обманывай. Водителям тоже перерыв нужен. А то носятся целый день по дорогам, высунув изо рта выхлопную трубу. Из мужиков уже никто не спал. Все пятеро не то чтобы с иронией, а с непонятливым удивлением глядели на своего прежде героического бригадира. А он, уже заметив что они его внимательно слушают, начал и им объяснять:- У нас с вами ещё пятнадцать минут от обеда. Ну и что мы выгадаем, если прямо сейчас побежим на работу? Кран размуздаем да стропы подцепим. И всё. А здесь мы посмотрим на деревья с цветами, на кузнечиков – и прочая радость вольётся в сердца. Через пятнадцать минут мы придём на объект и будем работать, а в душе останется память об этом кузнечике, о траве на которой лежали – на весь оставшийся день. - Да ты же сам раньше всех торопил! Я и из-за тебя таким нервным стал.- Прораб всплеснул руками как рыба плавниками, и был он похож чем-то неуловимым на худого, но пузатенького налима с открытым ртом. - Извини, пожалуйста,- смутился бригадир, до крови уколовшись иголкой.- Зря я это делал.- Он вытер палец замасленной рукавицей.- Ведь кроме нашего элеватора есть ещё антарктида с пингвинами, джунгли с обезьянами, и за оставшихся десять минут мы можем мысленно облететь весь мир – пусть даже в убыток одной булки здешнего хлеба. - Нууу, бугор, ты даёшь,- у прораба не было больше слов окроме ругани; но её он старался избегать, потому как знал, что если мужики накроют его своим трудовым матом, то до конца смены из-под завалов не выберешься.- Может, намекаешь на отпуск – так он у тебя в сентябре. - Я не намекаю, а прямо говорю за жадность нашу к деньгам, к авралам этим, переработкам.- Развернувшись сёдко на узеньком приступке шаткой лестнички, сам как медведь на пеньке, бригадир сурово обвёл взглядом своих мужиков, словно задушевным черпачком.- Если у тебя хорошая отечественная вездеходка, которая по любым дорогам пройдёт, то зачем тебе низкосидящая иномарка – пусть красивая, но где на ней ездить. Нужен ли тебе трёхэтажный домяра, если у тебя семья из трёх человек – а ведь ты на таком доме будешь лет двадцать ломаться, белого света не видя. А жена-красавица рядом? её раздеть да вымахать любо-дорого; а ты тешишься на чужие модельные задницы, из которых и в ладони взять нечего. - Демагогия,- вздохнул прораб, оботрев рукою вспотевший лоб и взглянув на часы.- Что же теперь, отказаться от благ цивилизации? - Ты не упрощай меня своей начальственной ерундой. С каждой трибуны я слышу про эти блага. Просто радость нашего мира надо чувствовать сердцем, а не жадной и завистливой утробой. Подымаемся, мужики. Ребята, улыбаясь – кто нарочито кряхтя, кто молодцевато рывком – начали подниматься с травы. В лицах их почему-то уже не было привычной заморенности трудового дня, послеобеденной тяжести отосна – как вчера, или неделю назад. Казалось, будто у проходной стоят не грузовики с бункерами, а цирковые наездные лошади с обезьянками в сёдлах, и огромный слон, похожий на автокран, длинным хоботом по очереди снимает их за лямки на коротких штанишках. Завтра была суббота; бригадиру до утра снились непонятные музыки без конца и начала, кривляющиеся лицедеи с трагикомическими масками, и запах кукольного фойе, куда его маленького однажды водила мама. Хотя запах вроде бы сниться не должен: но он же составная частица театра, и всегда вместе с пыльной бутафорией декораций набивается в нос. - Давно мы не были в театре,- сказал бригадир своей жене после завтрака. Она в ответ рассмеялась:- С тобой я не ходила ни разу. Только институткой с подружками. - Неужели правда?- слегка даже покраснев, очень удивился он.- А мне казалось, что в юности мы прошлись по всем злачным местам. - Ну, рестораны-то ты любил, это я помню.- Жена с грустной улыбкой поджала губки, словно он бездарно, без толка прогулял лучшие годы.- А филармонию вы с друзьями за километр обходили. - Солнышко, пойдём прямо сейчас!- взмолился он, став перед ней на колени. - Ты похож на рыцаря, который принимает обет. С сегодняшнего дня я посвящаю тебя в театралы.- И она опустила на его плечи крест-накрест половник и ложку. Наряжались они долго. Ведь бригадир давно уже не надевал свой выходной костюм, с жилеткой и галстуком, а жена только лишь изредка примеряла перед зеркалом вечернее зелёное платье с полуоткрытой спиной, которое больше всего шло к её изумрудным глазам. Он взял билеты в шестой ряд: чтобы все артисты им были слышны, но и не особенно мельтешили перед глазами, а то ведь так недолго потерять из вида главную фабулу сюжета. Бригадир, конечно, не будучи завзятым театралом, слабо разбирался в драматических пьесах: в отличие от жены, которая восхищёнными глазами смотрела на сцену, на лица и губы актёров, он больше изумлялся костюмам, декорациям и шпагам. Но ведь это же Гамлет! – и вот он словно растворился в своём прежде виденном сне, став героем сей божественной пьесы. Тут бригадир ко стыду своему забыл текст. Вроде бы обывательский провинциальный театр; но в зале сидят знакомые люди, товарищи, которые видят его каждый день, с ним здороваются. Как же трудно припоминать заученные словечки вечного репетиторства, когда за кулисами сцены, и дальше за стенами зала обретается мамка весна, распускается зелень отца, сады бабки и грозы деда. - Где же ты делся, суфлёр? весь в цветах. Что за ландыши выросли на твоей тихой будке? ты нюхая их и не слышишь меня. Мотыльки муравьи мошкара окружили твой тёмный подвал, а пауки спеленали его неизвестной мне вязью узоров, то ли арабской, латинской ли, и я этой грамоты не разумею, ища в ней забытые буквы кирилицы. Любимая, подскажи мне слова. Где ты здесь, в многоликом сём зале? Одна, без лица и без тела. Шепни полувздохом улыбкой слезой, или отблеском радостных глаз. Но тебя мне не слышно в сопенье кряхтенье чужом, средь потухших огней и твои гаснут яркие очи. Быть иль не быть – что за вопрос? Кого тревожат метанья мёртвой старины – зачем в наш добрый век из праха воскресают злые кости? И неужели миру мало несчастьев, войн, лихих годин – что он из года в год играет ту же пьеску? А я в ней кто – живой ли человек или уже игрушка тень марионетка для повторенья жестов, слов и действий кукловода? За стенами весна и жизнь, любовь – но я играю смерть. Спасибо вам, любимая офелия, от гамлета. - По дороге домой они, почти неотрывно глядясь в глаза как в маленькие зеркала, думали о том, что могли совсем не встретиться в жизни – или ещё горше, потерять любовь и себя. Полночи они не могли, не хотели уснуть, снова и снова до стона, до крика отдаваясь друг другу и воскресшей как будто из юности безумной любви. А когда её сладко сморил тёплый сон, он тихонько рассмеялся, и закинув руки за голову, счастливый шепнул в потолок:- какая всё-таки прекрасная херня этот кризис среднего возраста...
Рейтинг: +1 267 просмотров
Комментарии (1)
Виктор Винниченко # 25 января 2015 в 07:44 0
v Замечательное произведение! 040a6efb898eeececd6a4cf582d6dca6
Популярная проза за месяц
91
80
75
70
65
64
59
58
57
56
54
54
52
52
52
51
49
49
48
48
47
47
45
45
45
40
40
Лесное озеро 4 августа 2017 (Тая Кузмина)
40
34
30