ГлавнаяПрозаМалые формыРассказы → БЛУДЛИВАЯ БЕСТИЯ

БЛУДЛИВАЯ БЕСТИЯ

8 апреля 2012 - Александр Балбекин

- Шо б тя черти объялозяли! – в истоме  хмурясь,  успел прошептать Матвей Матвеевич, переворачиваясь на правый  бок, в усердном желании вспоминая  вызубренную  с раннего детства молитву: «Отче наш…».

«Вот зараза! Цапля одноногая, крылами, паскудь,  машет, из ладоней щукой ускользает!»   

 - Мельком так прошмыгнуло в мыслях, и улетучилось  в пространстве скотного загона. Вернее, конского, где ныне в сторожах числился по ведомостям «нехилый старикан» - как его звали молодые удальцы,  наездники из местного конезавода,  а бабы теперь,  втихаря нарекли,  почему-то «Прихвостнем».

  Вообще-то, в прошлом, а  лет, теперь,  было Матвеевичу ближе к  семидесяти,   ладный юнец слыл лучшим жокеем в округе.

 Так и пребывал в юнцах лет до сорока пяти. И призов заработано немало,  и кубков от хрусталя до меди, серебра и золота,  завоеванных, под сотню будет. Теперь вот в углу  покоятся,  пониже икон,  на лакированных  дубовых полках, красующихся в избе. Пылью обросли из-за длительного не прикосновения к трофеям былой славы хозяина.

Матрена-то его, краса ненаглядная года два уж как покинула этот мир, оставив вдового без присмотра,  и ласк обольстительных.

До старости в лобзаниях,  страстных объятьях, чрезмерных ласках, как в молочной реке, упивались денно и нощно супруги сливочками, забавляя друг друга. Оттого, видать, и потомством не обзавелись – больно прилеплены были друг к дружке.

Правда, в поселке иное мнение существовало в ту пору. Опять же, среди обитательниц местных,   любви обоюдной не познавших.

 Зачастую,  в тоске  пребывающие, кривотолками   завистливыми себя терзающие, засиделки сельские,  в обиде неоглядной,  выдумывали несусветные прозвища, и клички счастливым парам. Особенно,  ухищрялись в случаях с чужаками – каковой и оказалась Матрена из соседнего села.

 «Комолой Матреной» - от завидок нарекли  в первый же день невесту, пышащую жаром  в белоснежном свадебном наряде, с  волосами жгучими-цыганскими, и глазищами утомленно-пронзающими лаской, обилием тепла,  таинственной скромностью, вроде бы, несказанной загадочности. Попросту,  ресниц таких длиннющих, да густых ни у одной из претенденток поселочных и в помине не бывало.

За то, что совета  у поместного сообщества не было спрошено новоявленным женихом, в отместку прозвали Матвея:

 « Кобелем истомным», что в переводе на  неизвестные им литературные изречения,   вроде, как ярлык «Дон Жуана» прилепили местному герою-победителю в различных соревнованиях по конному спорту.

Может, из-за казачьих усов, завитушками кверху торчащими?..  Но, скорее всего,   из-за походки быстрой.
 Словно вороной при разминке,  бывало, семенил  по утренней росе да в вечерней мгле мимо окон и заборов поджарый наездник. Из окон тех,  щелок заборных, частенько случалось, выглядывали любопытствующие особи противоположного пола,  в тайне надеющиеся  на обуздание скакуна, или, хотя бы, на временную остановку,  ретивого,  мимо дворов стремглав,  мелькавшего ежедневно.

  Несуразица бывала в том, что стоило, когда  остановиться лихому  Матвеевичу на минуту, другую, поздороваться с соседкой, или дальней родственницей, так уж на весь поселок к обеду растрезвонят, мол, «Кобелина истомный»  променял «Комолую Матрену», к примеру, на Лизку Четвертакову, гусыню неумытую,  либо на Маньку Сверищагину,  навозно-душистую.

К концу дня вести напрямую доходили по беспроводному телеграфу до Матрены. А уж перед заходом солнца, как обычно, разборки семейные. После, как всегда, буйное примирение на  пуховой перине – непременным атрибутом кованой кровати со стальными пружинами, что в подарок досталась владельцу от подмастерьев -  заядлых любителей скачек.

До сей поры  тот дар красуется украшением посреди избы перед тюлевыми занавесками, облагораживая сельское жилище, виноградными гроздями и листьями почерневшими, но нержавеющими.

 Года два  Матвеевич обходит стороной бесценный подарок, потому и подался в сторожа, что б ночки темные не коротать одиноко в бессоннице  на терзающем его сердце драгоценном ложе.

- Тварь, окаянная! Пошто волосья  кобыльем хвостом вздымаешь до Небес?! Охоту у мужика, што ль энтим отбиваешь?! – подкручивая пожелтевший от курева левый ус,  хмурясь от недовольства, пробурчал Матвеевич в тоскливой улыбке, обозревая налитые округлости, словно статуэтки, вылитой из восковых свечей,  на глазах минуты три назад, вынырнувшей из стога сена,  в сей час, обольстительно извивающейся царственной коброй,  перед взором Матвеевича.

-  Прихвостень, кудлатый, не меня ж ожидал попутно  в стогу?.. Глаз-то блудливых не отводи, не морщись в неприятии? – Провозгласила умиленно обнаженная пришелица из стога, в кокетливо сладострастном хохотке.

-  О тебе, Алин,  по совести признаться,  не помышлял в одночасье.

- Матрешку Комолую забыть не в силах. О ней помыслы неугомонные… Чай, забыл наши версты перекрестные у Лукоморья, в стогах?.. Запамятовал, изменщик!

- Приворотом надысь завлекла в сети колдовские. Таперча, спустя годА,  прошедшие, ужо признайся.

- Сознаюсь.

- Другой коленкор.

- Свой-то расширинь, что б доглядеть, ужо уладить по-людски начатое в колдовстве буйном?

-  Навроде,  в приятностях рассталися во времячко былое по утру тады… - машинально,  скидывая с себя фуфаку, и все остальное, будто в бреду, впившись удавом в гостью, несвязно бормотал  взъерошенный Матвеевич.

- Гусаком торчишь по-прежнему, кобелек обольстительный.

-  Плыви лебедушкой к кочерыжке стоячей, меж дремучих
водорослей  непроторенных.

- Вспомнил, кобелек! Слово в слово протявкал на ночь глядя, провозглашенное признание   у пруда,  заросшего лилиями. Приворожил-то ты тем самым колдовством девицу невинную, позором покрыл на века. В колдовской загон определил.

- Разя помышлял тады, кады в лес дремучий, сломя голову,  борзового уволокла?

- Я ли, премудрый? Кто это в щелку заборную мимоходом струей похотливой брызнул? Глаза невинной пожарным краном обескуражил?

- Приспичило тады. Откуда было знать про девку складную, любопытствующую под забором энтим.

-  С молоду за истомным подглядывала. Три года в беспамятстве после пожарного крана маялась, будто бешеной очутилась.

- Бабка твоя Аграфена никак колдуньей все же слыла в округе?

- Потому ворожбу с ее слов и переняла в те годы. Однако возымело опосля.

-   Чего поминать, воспламенять уж пора… влепись- ка, как тады,  бантиком  в стожок,   медком подслащенный, солью присыпанный, шо б аппетит не умолкал в причмокивании.

- Под старость кропотливым остался, кобелек  мудреный.  Глянь-ка, сединкой припудрился невзначай,  а сверлом  кованым по-прежнему бетонку  без напряга норовишь пробуравить.

- Энто от избытка чувствительности, и от временного промежутка долговязого.

- Паршивец ершистый, колючка репейная, измутолил до не вменяемости, ретивый кобель! Остановись на мгновение, поддерни уздечку, что б кобылка твоя ход замедлила… неравен час намылится впопыхах…издохнет перед барьерами.

- Не дрейфь! Сама в узду напросилась. Таперича,  скакай  без воженной, гони, куда глаза глядят, особливо,  на старт ко времени пребудь.

- Неужто,  не узрел – восковая я! От пыла да жару растаю вскорости!

-  Матрена моя, лебедушка-краса - неоглядная!

- Алина я, полюбовница твоя из Лукоморья колдовского! Разя не углядел со слепу?

…Продрал глаза Матвеевич – никого вокруг. Огляделся по сторонам – пусто. Только в правом углу лампадка язычком пламенным образки тускло осеняет, да кубки, запыленные ели-ели отсвечивает.

« Энто, шо же за сны проклятущие?! - промелькнуло вдруг в не проснувшихся окончательно мыслях:

 -  «Отче наш, ижи иси и на Небеси» - в момент всплыла с детства зазубренная молитва.

И на те Вам, как по волшебству, скрипнула дверь, из сеней явилась та самая Алина, что  в сне прошедшем  пребывала бесстыдно.

Теперь уж неведомо – во сне ли?

Потому как взбодренная молодуха лет под сорок,  мраморной статуэткой к кованой кровати в яви зыбкой, словно лодочкой надувной,  к рыбацкому бережку  в потемках подплывала.

- Охальник, ты беспутный, Матвеич, год целый на привязи держал кобылку…

- Дык, я ж, про Матрену обязан был думать, тосковать непременно слезно, навроде, как за упокой, свечки выставлять, лампадку прижигать… Как-никак,  сорок лет в энтой постели кувыркались.

- Ноне, третий пошел  посту затянувшемуся.

- Получается, оскоромился…

- Можа, осквернился?

-Пошто ты эдак, Алина?

-  Не любой оказалась, гляжу.

- Не скромничай понапрасну…  Плыви, плыви к берегу… Дарственный он – бережок, из стали настоящей кованый,  для двоих предназначенный… Один-то в его и сам не  подплывал...  часа ожидал укромного...  вчерась, будто  с опохмела, хватанул за пятак, как зайчонок несмышленый, пощипал губками шерстку, и вроде с перепугу, в нору темнящую заполз.

- Право, Кобель истомный! Гроб-могила, знать, вороного исправит.

- В энтом деле на кой ляд поправлять мужика?.. Пущай и там ужо царапает гробовую доску.

-  Удалец, кудряш,  через чур преуспел.

- Не шатайся по избе блудливой бестией… плыви ужо к причалу свому по-людски, как Богом и предопределено, стало быть.

- Богом ли, окаянный?

- Всяка любовь от  Его, в том числе, и не насытная.

На горизонте,  в небесных просторах восходило округлым малиновым  ободком оранжевое солнце, ослепляющими лучиками пробиралось сквозь тюлевые занавески, попадая на четырех угольное в инкрустированной рамочке зеркальце над изголовьем.

  Солнечные зайчики, играючи  мелькали звездочками по взъерошенной постели, попадая на  спинку кованой кровати с почерневшими виноградными гроздями, словно в танце подпрыгивали  в такт,  скрипучих стальных пружин.

   В курятнике кудахтала наседка.  Вызывающе,  на всю округу, пел оглашено петух, будто задором, оповещал соседей, мол, в нашем полку прибыло,  хозяйкой молодой обзавелось подворье!

 Будет,  кому и напоить, и  во время подсыпать зерна, -  не абы куда попало, -  а в установленные некогда,  заботливой хозяйкой, аккуратно встроенные  вдоль  кизяковых стен,  кормушки, выдолбленные из дубового ствола долотом, промысловым, умелым хозяином, с закрученными вверх казачьими усами.

Теперь,  усы те казачьи,  вроде,  хохолка петушиного, щекоткой  будоражили раскрасневшиеся пухлые щеки блудливой  бестии, проникшей в избу  вчерашним вечером под предводительством « Кобеля истомного»…
 
В переводе на литературный язык  -  Дон Жуана, о котором не знамо - не ведомо было  в том поселке.
                                          
 

© Copyright: Александр Балбекин, 2012

Регистрационный номер №0040867

от 8 апреля 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0040867 выдан для произведения:

- Шо б тя черти объялозяли! – в истоме  хмурясь,  успел прошептать Матвей Матвеевич, переворачиваясь на правый  бок, в усердном желании вспоминая  вызубренную  с раннего детства молитву: «Отче наш…».

«Вот зараза! Цапля одноногая, крылами, паскудь,  машет, из ладоней щукой ускользает!»   

 - Мельком так прошмыгнуло в мыслях, и улетучилось  в пространстве скотного загона. Вернее, конского, где ныне в сторожах числился по ведомостям «нехилый старикан» - как его звали молодые удальцы,  наездники из местного конезавода,  а бабы теперь,  втихаря нарекли,  почему-то «Прихвостнем».

  Вообще-то, в прошлом, а  лет, теперь,  было Матвеевичу ближе к  семидесяти,   ладный юнец слыл лучшим жокеем в округе.

 Так и пребывал в юнцах лет до сорока пяти. И призов заработано немало,  и кубков от хрусталя до меди, серебра и золота,  завоеванных, под сотню будет. Теперь вот в углу  покоятся,  пониже икон,  на лакированных  дубовых полках, красующихся в избе. Пылью обросли из-за длительного не прикосновения к трофеям былой славы хозяина.

Матрена-то его, краса ненаглядная года два уж как покинула этот мир, оставив вдового без присмотра,  и ласк обольстительных.

До старости в лобзаниях,  страстных объятьях, чрезмерных ласках, как в молочной реке, упивались денно и нощно супруги сливочками, забавляя друг друга. Оттого, видать, и потомством не обзавелись – больно прилеплены были друг к дружке.

Правда, в поселке иное мнение существовало в ту пору. Опять же, среди обитательниц местных,   любви обоюдной не познавших.

 Зачастую,  в тоске  пребывающие, кривотолками   завистливыми себя терзающие, засиделки сельские,  в обиде неоглядной,  выдумывали несусветные прозвища, и клички счастливым парам. Особенно,  ухищрялись в случаях с чужаками – каковой и оказалась Матрена из соседнего села.

 «Комолой Матреной» - от завидок нарекли  в первый же день невесту, пышащую жаром  в белоснежном свадебном наряде, с  волосами жгучими-цыганскими, и глазищами утомленно-пронзающими лаской, обилием тепла,  таинственной скромностью, вроде бы, несказанной загадочности. Попросту,  ресниц таких длиннющих, да густых ни у одной из претенденток поселочных и в помине не бывало.

За то, что совета  у поместного сообщества не было спрошено новоявленным женихом, в отместку прозвали Матвея:

 « Кобелем истомным», что в переводе на  неизвестные им литературные изречения,   вроде, как ярлык «Дон Жуана» прилепили местному герою-победителю в различных соревнованиях по конному спорту.

Может, из-за казачьих усов, завитушками кверху торчащими?..  Но, скорее всего,   из-за походки быстрой.
 Словно вороной при разминке,  бывало, семенил  по утренней росе да в вечерней мгле мимо окон и заборов поджарый наездник. Из окон тех,  щелок заборных, частенько случалось, выглядывали любопытствующие особи противоположного пола,  в тайне надеющиеся  на обуздание скакуна, или, хотя бы, на временную остановку,  ретивого,  мимо дворов стремглав,  мелькавшего ежедневно.

  Несуразица бывала в том, что стоило, когда  остановиться лихому  Матвеевичу на минуту, другую, поздороваться с соседкой, или дальней родственницей, так уж на весь поселок к обеду растрезвонят, мол, «Кобелина истомный»  променял «Комолую Матрену», к примеру, на Лизку Четвертакову, гусыню неумытую,  либо на Маньку Сверищагину,  навозно-душистую.

К концу дня вести напрямую доходили по беспроводному телеграфу до Матрены. А уж перед заходом солнца, как обычно, разборки семейные. После, как всегда, буйное примирение на  пуховой перине – непременным атрибутом кованой кровати со стальными пружинами, что в подарок досталась владельцу от подмастерьев -  заядлых любителей скачек.

До сей поры  тот дар красуется украшением посреди избы перед тюлевыми занавесками, облагораживая сельское жилище, виноградными гроздями и листьями почерневшими, но нержавеющими.

 Года два  Матвеевич обходит стороной бесценный подарок, потому и подался в сторожа, что б ночки темные не коротать одиноко в бессоннице  на терзающем его сердце драгоценном ложе.

- Тварь, окаянная! Пошто волосья  кобыльем хвостом вздымаешь до Небес?! Охоту у мужика, што ль энтим отбиваешь?! – подкручивая пожелтевший от курева левый ус,  хмурясь от недовольства, пробурчал Матвеевич в тоскливой улыбке, обозревая налитые округлости, словно статуэтки, вылитой из восковых свечей,  на глазах минуты три назад, вынырнувшей из стога сена,  в сей час, обольстительно извивающейся царственной коброй,  перед взором Матвеевича.

-  Прихвостень, кудлатый, не меня ж ожидал попутно  в стогу?.. Глаз-то блудливых не отводи, не морщись в неприятии? – Провозгласила умиленно обнаженная пришелица из стога, в кокетливо сладострастном хохотке.

-  О тебе, Алин,  по совести признаться,  не помышлял в одночасье.

- Матрешку Комолую забыть не в силах. О ней помыслы неугомонные… Чай, забыл наши версты перекрестные у Лукоморья, в стогах?.. Запамятовал, изменщик!

- Приворотом надысь завлекла в сети колдовские. Таперча, спустя годА,  прошедшие, ужо признайся.

- Сознаюсь.

- Другой коленкор.

- Свой-то расширинь, что б доглядеть, ужо уладить по-людски начатое в колдовстве буйном?

-  Навроде,  в приятностях рассталися во времячко былое по утру тады… - машинально,  скидывая с себя фуфаку, и все остальное, будто в бреду, впившись удавом в гостью, несвязно бормотал  взъерошенный Матвеевич.

- Гусаком торчишь по-прежнему, кобелек обольстительный.

-  Плыви лебедушкой к кочерыжке стоячей, меж дремучих
водорослей  непроторенных.

- Вспомнил, кобелек! Слово в слово протявкал на ночь глядя, провозглашенное признание   у пруда,  заросшего лилиями. Приворожил-то ты тем самым колдовством девицу невинную, позором покрыл на века. В колдовской загон определил.

- Разя помышлял тады, кады в лес дремучий, сломя голову,  борзового уволокла?

- Я ли, премудрый? Кто это в щелку заборную мимоходом струей похотливой брызнул? Глаза невинной пожарным краном обескуражил?

- Приспичило тады. Откуда было знать про девку складную, любопытствующую под забором энтим.

-  С молоду за истомным подглядывала. Три года в беспамятстве после пожарного крана маялась, будто бешеной очутилась.

- Бабка твоя Аграфена никак колдуньей все же слыла в округе?

- Потому ворожбу с ее слов и переняла в те годы. Однако возымело опосля.

-   Чего поминать, воспламенять уж пора… влепись- ка, как тады,  бантиком  в стожок,   медком подслащенный, солью присыпанный, шо б аппетит не умолкал в причмокивании.

- Под старость кропотливым остался, кобелек  мудреный.  Глянь-ка, сединкой припудрился невзначай,  а сверлом  кованым по-прежнему бетонку  без напряга норовишь пробуравить.

- Энто от избытка чувствительности, и от временного промежутка долговязого.

- Паршивец ершистый, колючка репейная, измутолил до не вменяемости, ретивый кобель! Остановись на мгновение, поддерни уздечку, что б кобылка твоя ход замедлила… неравен час намылится впопыхах…издохнет перед барьерами.

- Не дрейфь! Сама в узду напросилась. Таперича,  скакай  без воженной, гони, куда глаза глядят, особливо,  на старт ко времени пребудь.

- Неужто,  не узрел – восковая я! От пыла да жару растаю вскорости!

-  Матрена моя, лебедушка-краса - неоглядная!

- Алина я, полюбовница твоя из Лукоморья колдовского! Разя не углядел со слепу?

…Продрал глаза Матвеевич – никого вокруг. Огляделся по сторонам – пусто. Только в правом углу лампадка язычком пламенным образки тускло осеняет, да кубки, запыленные ели-ели отсвечивает.

« Энто, шо же за сны проклятущие?! - промелькнуло вдруг в не проснувшихся окончательно мыслях:

 -  «Отче наш, ижи иси и на Небеси» - в момент всплыла с детства зазубренная молитва.

И на те Вам, как по волшебству, скрипнула дверь, из сеней явилась та самая Алина, что  в сне прошедшем  пребывала бесстыдно.

Теперь уж неведомо – во сне ли?

Потому как взбодренная молодуха лет под сорок,  мраморной статуэткой к кованой кровати в яви зыбкой, словно лодочкой надувной,  к рыбацкому бережку  в потемках подплывала.

- Охальник, ты беспутный, Матвеич, год целый на привязи держал кобылку…

- Дык, я ж, про Матрену обязан был думать, тосковать непременно слезно, навроде, как за упокой, свечки выставлять, лампадку прижигать… Как-никак,  сорок лет в энтой постели кувыркались.

- Ноне, третий пошел  посту затянувшемуся.

- Получается, оскоромился…

- Можа, осквернился?

-Пошто ты эдак, Алина?

-  Не любой оказалась, гляжу.

- Не скромничай понапрасну…  Плыви, плыви к берегу… Дарственный он – бережок, из стали настоящей кованый,  для двоих предназначенный… Один-то в его и сам не  подплывал...  часа ожидал укромного...  вчерась, будто  с опохмела, хватанул за пятак, как зайчонок несмышленый, пощипал губками шерстку, и вроде с перепугу, в нору темнящую заполз.

- Право, Кобель истомный! Гроб-могила, знать, вороного исправит.

- В энтом деле на кой ляд поправлять мужика?.. Пущай и там ужо царапает гробовую доску.

-  Удалец, кудряш,  через чур преуспел.

- Не шатайся по избе блудливой бестией… плыви ужо к причалу свому по-людски, как Богом и предопределено, стало быть.

- Богом ли, окаянный?

- Всяка любовь от  Его, в том числе, и не насытная.

На горизонте,  в небесных просторах восходило округлым малиновым  ободком оранжевое солнце, ослепляющими лучиками пробиралось сквозь тюлевые занавески, попадая на четырех угольное в инкрустированной рамочке зеркальце над изголовьем.

  Солнечные зайчики, играючи  мелькали звездочками по взъерошенной постели, попадая на  спинку кованой кровати с почерневшими виноградными гроздями, словно в танце подпрыгивали  в такт,  скрипучих стальных пружин.

   В курятнике кудахтала наседка.  Вызывающе,  на всю округу, пел оглашено петух, будто задором, оповещал соседей, мол, в нашем полку прибыло,  хозяйкой молодой обзавелось подворье!

 Будет,  кому и напоить, и  во время подсыпать зерна, -  не абы куда попало, -  а в установленные некогда,  заботливой хозяйкой, аккуратно встроенные  вдоль  кизяковых стен,  кормушки, выдолбленные из дубового ствола долотом, промысловым, умелым хозяином, с закрученными вверх казачьими усами.

Теперь,  усы те казачьи,  вроде,  хохолка петушиного, щекоткой  будоражили раскрасневшиеся пухлые щеки блудливой  бестии, проникшей в избу  вчерашним вечером под предводительством « Кобеля истомного»…
 
В переводе на литературный язык  -  Дон Жуана, о котором не знамо - не ведомо было  в том поселке.
                                          
 

Рейтинг: +3 1214 просмотров
Комментарии (2)
юрий елистратов # 8 апреля 2012 в 18:31 0
Понравилось.
Об народный язык часто СПОТЫКАЛСЯ!
И правильно - оторвался от народной речи! scratch
Алиса Попадолуполос # 8 апреля 2012 в 18:57 0
Очень даже недурственно и манера по нынешним временам редкостная. :)
Проза, которую Вы не читали

 

Популярная проза за месяц
175
142
127
118
117
Кто она, Осень? 28 сентября 2017 (Тая Кузмина)
116
​ТАЙНА ОСЕНИ 29 сентября 2017 (Эльвира Ищенко)
106
101
101
100
99
98
97
95
93
93
92
91
88
85
84
84
82
81
81
77
73
61
52
50