ГлавнаяВся прозаМалые формыРассказы → БЛУДЛИВАЯ БЕСТИЯ

 

БЛУДЛИВАЯ БЕСТИЯ

8 апреля 2012 - Александр Балбекин

- Шо б тя черти объялозяли! – в истоме  хмурясь,  успел прошептать Матвей Матвеевич, переворачиваясь на правый  бок, в усердном желании вспоминая  вызубренную  с раннего детства молитву: «Отче наш…».

«Вот зараза! Цапля одноногая, крылами, паскудь,  машет, из ладоней щукой ускользает!»   

 - Мельком так прошмыгнуло в мыслях, и улетучилось  в пространстве скотного загона. Вернее, конского, где ныне в сторожах числился по ведомостям «нехилый старикан» - как его звали молодые удальцы,  наездники из местного конезавода,  а бабы теперь,  втихаря нарекли,  почему-то «Прихвостнем».

  Вообще-то, в прошлом, а  лет, теперь,  было Матвеевичу ближе к  семидесяти,   ладный юнец слыл лучшим жокеем в округе.

 Так и пребывал в юнцах лет до сорока пяти. И призов заработано немало,  и кубков от хрусталя до меди, серебра и золота,  завоеванных, под сотню будет. Теперь вот в углу  покоятся,  пониже икон,  на лакированных  дубовых полках, красующихся в избе. Пылью обросли из-за длительного не прикосновения к трофеям былой славы хозяина.

Матрена-то его, краса ненаглядная года два уж как покинула этот мир, оставив вдового без присмотра,  и ласк обольстительных.

До старости в лобзаниях,  страстных объятьях, чрезмерных ласках, как в молочной реке, упивались денно и нощно супруги сливочками, забавляя друг друга. Оттого, видать, и потомством не обзавелись – больно прилеплены были друг к дружке.

Правда, в поселке иное мнение существовало в ту пору. Опять же, среди обитательниц местных,   любви обоюдной не познавших.

 Зачастую,  в тоске  пребывающие, кривотолками   завистливыми себя терзающие, засиделки сельские,  в обиде неоглядной,  выдумывали несусветные прозвища, и клички счастливым парам. Особенно,  ухищрялись в случаях с чужаками – каковой и оказалась Матрена из соседнего села.

 «Комолой Матреной» - от завидок нарекли  в первый же день невесту, пышащую жаром  в белоснежном свадебном наряде, с  волосами жгучими-цыганскими, и глазищами утомленно-пронзающими лаской, обилием тепла,  таинственной скромностью, вроде бы, несказанной загадочности. Попросту,  ресниц таких длиннющих, да густых ни у одной из претенденток поселочных и в помине не бывало.

За то, что совета  у поместного сообщества не было спрошено новоявленным женихом, в отместку прозвали Матвея:

 « Кобелем истомным», что в переводе на  неизвестные им литературные изречения,   вроде, как ярлык «Дон Жуана» прилепили местному герою-победителю в различных соревнованиях по конному спорту.

Может, из-за казачьих усов, завитушками кверху торчащими?..  Но, скорее всего,   из-за походки быстрой.
 Словно вороной при разминке,  бывало, семенил  по утренней росе да в вечерней мгле мимо окон и заборов поджарый наездник. Из окон тех,  щелок заборных, частенько случалось, выглядывали любопытствующие особи противоположного пола,  в тайне надеющиеся  на обуздание скакуна, или, хотя бы, на временную остановку,  ретивого,  мимо дворов стремглав,  мелькавшего ежедневно.

  Несуразица бывала в том, что стоило, когда  остановиться лихому  Матвеевичу на минуту, другую, поздороваться с соседкой, или дальней родственницей, так уж на весь поселок к обеду растрезвонят, мол, «Кобелина истомный»  променял «Комолую Матрену», к примеру, на Лизку Четвертакову, гусыню неумытую,  либо на Маньку Сверищагину,  навозно-душистую.

К концу дня вести напрямую доходили по беспроводному телеграфу до Матрены. А уж перед заходом солнца, как обычно, разборки семейные. После, как всегда, буйное примирение на  пуховой перине – непременным атрибутом кованой кровати со стальными пружинами, что в подарок досталась владельцу от подмастерьев -  заядлых любителей скачек.

До сей поры  тот дар красуется украшением посреди избы перед тюлевыми занавесками, облагораживая сельское жилище, виноградными гроздями и листьями почерневшими, но нержавеющими.

 Года два  Матвеевич обходит стороной бесценный подарок, потому и подался в сторожа, что б ночки темные не коротать одиноко в бессоннице  на терзающем его сердце драгоценном ложе.

- Тварь, окаянная! Пошто волосья  кобыльем хвостом вздымаешь до Небес?! Охоту у мужика, што ль энтим отбиваешь?! – подкручивая пожелтевший от курева левый ус,  хмурясь от недовольства, пробурчал Матвеевич в тоскливой улыбке, обозревая налитые округлости, словно статуэтки, вылитой из восковых свечей,  на глазах минуты три назад, вынырнувшей из стога сена,  в сей час, обольстительно извивающейся царственной коброй,  перед взором Матвеевича.

-  Прихвостень, кудлатый, не меня ж ожидал попутно  в стогу?.. Глаз-то блудливых не отводи, не морщись в неприятии? – Провозгласила умиленно обнаженная пришелица из стога, в кокетливо сладострастном хохотке.

-  О тебе, Алин,  по совести признаться,  не помышлял в одночасье.

- Матрешку Комолую забыть не в силах. О ней помыслы неугомонные… Чай, забыл наши версты перекрестные у Лукоморья, в стогах?.. Запамятовал, изменщик!

- Приворотом надысь завлекла в сети колдовские. Таперча, спустя годА,  прошедшие, ужо признайся.

- Сознаюсь.

- Другой коленкор.

- Свой-то расширинь, что б доглядеть, ужо уладить по-людски начатое в колдовстве буйном?

-  Навроде,  в приятностях рассталися во времячко былое по утру тады… - машинально,  скидывая с себя фуфаку, и все остальное, будто в бреду, впившись удавом в гостью, несвязно бормотал  взъерошенный Матвеевич.

- Гусаком торчишь по-прежнему, кобелек обольстительный.

-  Плыви лебедушкой к кочерыжке стоячей, меж дремучих
водорослей  непроторенных.

- Вспомнил, кобелек! Слово в слово протявкал на ночь глядя, провозглашенное признание   у пруда,  заросшего лилиями. Приворожил-то ты тем самым колдовством девицу невинную, позором покрыл на века. В колдовской загон определил.

- Разя помышлял тады, кады в лес дремучий, сломя голову,  борзового уволокла?

- Я ли, премудрый? Кто это в щелку заборную мимоходом струей похотливой брызнул? Глаза невинной пожарным краном обескуражил?

- Приспичило тады. Откуда было знать про девку складную, любопытствующую под забором энтим.

-  С молоду за истомным подглядывала. Три года в беспамятстве после пожарного крана маялась, будто бешеной очутилась.

- Бабка твоя Аграфена никак колдуньей все же слыла в округе?

- Потому ворожбу с ее слов и переняла в те годы. Однако возымело опосля.

-   Чего поминать, воспламенять уж пора… влепись- ка, как тады,  бантиком  в стожок,   медком подслащенный, солью присыпанный, шо б аппетит не умолкал в причмокивании.

- Под старость кропотливым остался, кобелек  мудреный.  Глянь-ка, сединкой припудрился невзначай,  а сверлом  кованым по-прежнему бетонку  без напряга норовишь пробуравить.

- Энто от избытка чувствительности, и от временного промежутка долговязого.

- Паршивец ершистый, колючка репейная, измутолил до не вменяемости, ретивый кобель! Остановись на мгновение, поддерни уздечку, что б кобылка твоя ход замедлила… неравен час намылится впопыхах…издохнет перед барьерами.

- Не дрейфь! Сама в узду напросилась. Таперича,  скакай  без воженной, гони, куда глаза глядят, особливо,  на старт ко времени пребудь.

- Неужто,  не узрел – восковая я! От пыла да жару растаю вскорости!

-  Матрена моя, лебедушка-краса - неоглядная!

- Алина я, полюбовница твоя из Лукоморья колдовского! Разя не углядел со слепу?

…Продрал глаза Матвеевич – никого вокруг. Огляделся по сторонам – пусто. Только в правом углу лампадка язычком пламенным образки тускло осеняет, да кубки, запыленные ели-ели отсвечивает.

« Энто, шо же за сны проклятущие?! - промелькнуло вдруг в не проснувшихся окончательно мыслях:

 -  «Отче наш, ижи иси и на Небеси» - в момент всплыла с детства зазубренная молитва.

И на те Вам, как по волшебству, скрипнула дверь, из сеней явилась та самая Алина, что  в сне прошедшем  пребывала бесстыдно.

Теперь уж неведомо – во сне ли?

Потому как взбодренная молодуха лет под сорок,  мраморной статуэткой к кованой кровати в яви зыбкой, словно лодочкой надувной,  к рыбацкому бережку  в потемках подплывала.

- Охальник, ты беспутный, Матвеич, год целый на привязи держал кобылку…

- Дык, я ж, про Матрену обязан был думать, тосковать непременно слезно, навроде, как за упокой, свечки выставлять, лампадку прижигать… Как-никак,  сорок лет в энтой постели кувыркались.

- Ноне, третий пошел  посту затянувшемуся.

- Получается, оскоромился…

- Можа, осквернился?

-Пошто ты эдак, Алина?

-  Не любой оказалась, гляжу.

- Не скромничай понапрасну…  Плыви, плыви к берегу… Дарственный он – бережок, из стали настоящей кованый,  для двоих предназначенный… Один-то в его и сам не  подплывал...  часа ожидал укромного...  вчерась, будто  с опохмела, хватанул за пятак, как зайчонок несмышленый, пощипал губками шерстку, и вроде с перепугу, в нору темнящую заполз.

- Право, Кобель истомный! Гроб-могила, знать, вороного исправит.

- В энтом деле на кой ляд поправлять мужика?.. Пущай и там ужо царапает гробовую доску.

-  Удалец, кудряш,  через чур преуспел.

- Не шатайся по избе блудливой бестией… плыви ужо к причалу свому по-людски, как Богом и предопределено, стало быть.

- Богом ли, окаянный?

- Всяка любовь от  Его, в том числе, и не насытная.

На горизонте,  в небесных просторах восходило округлым малиновым  ободком оранжевое солнце, ослепляющими лучиками пробиралось сквозь тюлевые занавески, попадая на четырех угольное в инкрустированной рамочке зеркальце над изголовьем.

  Солнечные зайчики, играючи  мелькали звездочками по взъерошенной постели, попадая на  спинку кованой кровати с почерневшими виноградными гроздями, словно в танце подпрыгивали  в такт,  скрипучих стальных пружин.

   В курятнике кудахтала наседка.  Вызывающе,  на всю округу, пел оглашено петух, будто задором, оповещал соседей, мол, в нашем полку прибыло,  хозяйкой молодой обзавелось подворье!

 Будет,  кому и напоить, и  во время подсыпать зерна, -  не абы куда попало, -  а в установленные некогда,  заботливой хозяйкой, аккуратно встроенные  вдоль  кизяковых стен,  кормушки, выдолбленные из дубового ствола долотом, промысловым, умелым хозяином, с закрученными вверх казачьими усами.

Теперь,  усы те казачьи,  вроде,  хохолка петушиного, щекоткой  будоражили раскрасневшиеся пухлые щеки блудливой  бестии, проникшей в избу  вчерашним вечером под предводительством « Кобеля истомного»…
 
В переводе на литературный язык  -  Дон Жуана, о котором не знамо - не ведомо было  в том поселке.
                                          
 

© Copyright: Александр Балбекин, 2012

Регистрационный номер №0040867

от 8 апреля 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0040867 выдан для произведения:

- Шо б тя черти объялозяли! – в истоме  хмурясь,  успел прошептать Матвей Матвеевич, переворачиваясь на правый  бок, в усердном желании вспоминая  вызубренную  с раннего детства молитву: «Отче наш…».

«Вот зараза! Цапля одноногая, крылами, паскудь,  машет, из ладоней щукой ускользает!»   

 - Мельком так прошмыгнуло в мыслях, и улетучилось  в пространстве скотного загона. Вернее, конского, где ныне в сторожах числился по ведомостям «нехилый старикан» - как его звали молодые удальцы,  наездники из местного конезавода,  а бабы теперь,  втихаря нарекли,  почему-то «Прихвостнем».

  Вообще-то, в прошлом, а  лет, теперь,  было Матвеевичу ближе к  семидесяти,   ладный юнец слыл лучшим жокеем в округе.

 Так и пребывал в юнцах лет до сорока пяти. И призов заработано немало,  и кубков от хрусталя до меди, серебра и золота,  завоеванных, под сотню будет. Теперь вот в углу  покоятся,  пониже икон,  на лакированных  дубовых полках, красующихся в избе. Пылью обросли из-за длительного не прикосновения к трофеям былой славы хозяина.

Матрена-то его, краса ненаглядная года два уж как покинула этот мир, оставив вдового без присмотра,  и ласк обольстительных.

До старости в лобзаниях,  страстных объятьях, чрезмерных ласках, как в молочной реке, упивались денно и нощно супруги сливочками, забавляя друг друга. Оттого, видать, и потомством не обзавелись – больно прилеплены были друг к дружке.

Правда, в поселке иное мнение существовало в ту пору. Опять же, среди обитательниц местных,   любви обоюдной не познавших.

 Зачастую,  в тоске  пребывающие, кривотолками   завистливыми себя терзающие, засиделки сельские,  в обиде неоглядной,  выдумывали несусветные прозвища, и клички счастливым парам. Особенно,  ухищрялись в случаях с чужаками – каковой и оказалась Матрена из соседнего села.

 «Комолой Матреной» - от завидок нарекли  в первый же день невесту, пышащую жаром  в белоснежном свадебном наряде, с  волосами жгучими-цыганскими, и глазищами утомленно-пронзающими лаской, обилием тепла,  таинственной скромностью, вроде бы, несказанной загадочности. Попросту,  ресниц таких длиннющих, да густых ни у одной из претенденток поселочных и в помине не бывало.

За то, что совета  у поместного сообщества не было спрошено новоявленным женихом, в отместку прозвали Матвея:

 « Кобелем истомным», что в переводе на  неизвестные им литературные изречения,   вроде, как ярлык «Дон Жуана» прилепили местному герою-победителю в различных соревнованиях по конному спорту.

Может, из-за казачьих усов, завитушками кверху торчащими?..  Но, скорее всего,   из-за походки быстрой.
 Словно вороной при разминке,  бывало, семенил  по утренней росе да в вечерней мгле мимо окон и заборов поджарый наездник. Из окон тех,  щелок заборных, частенько случалось, выглядывали любопытствующие особи противоположного пола,  в тайне надеющиеся  на обуздание скакуна, или, хотя бы, на временную остановку,  ретивого,  мимо дворов стремглав,  мелькавшего ежедневно.

  Несуразица бывала в том, что стоило, когда  остановиться лихому  Матвеевичу на минуту, другую, поздороваться с соседкой, или дальней родственницей, так уж на весь поселок к обеду растрезвонят, мол, «Кобелина истомный»  променял «Комолую Матрену», к примеру, на Лизку Четвертакову, гусыню неумытую,  либо на Маньку Сверищагину,  навозно-душистую.

К концу дня вести напрямую доходили по беспроводному телеграфу до Матрены. А уж перед заходом солнца, как обычно, разборки семейные. После, как всегда, буйное примирение на  пуховой перине – непременным атрибутом кованой кровати со стальными пружинами, что в подарок досталась владельцу от подмастерьев -  заядлых любителей скачек.

До сей поры  тот дар красуется украшением посреди избы перед тюлевыми занавесками, облагораживая сельское жилище, виноградными гроздями и листьями почерневшими, но нержавеющими.

 Года два  Матвеевич обходит стороной бесценный подарок, потому и подался в сторожа, что б ночки темные не коротать одиноко в бессоннице  на терзающем его сердце драгоценном ложе.

- Тварь, окаянная! Пошто волосья  кобыльем хвостом вздымаешь до Небес?! Охоту у мужика, што ль энтим отбиваешь?! – подкручивая пожелтевший от курева левый ус,  хмурясь от недовольства, пробурчал Матвеевич в тоскливой улыбке, обозревая налитые округлости, словно статуэтки, вылитой из восковых свечей,  на глазах минуты три назад, вынырнувшей из стога сена,  в сей час, обольстительно извивающейся царственной коброй,  перед взором Матвеевича.

-  Прихвостень, кудлатый, не меня ж ожидал попутно  в стогу?.. Глаз-то блудливых не отводи, не морщись в неприятии? – Провозгласила умиленно обнаженная пришелица из стога, в кокетливо сладострастном хохотке.

-  О тебе, Алин,  по совести признаться,  не помышлял в одночасье.

- Матрешку Комолую забыть не в силах. О ней помыслы неугомонные… Чай, забыл наши версты перекрестные у Лукоморья, в стогах?.. Запамятовал, изменщик!

- Приворотом надысь завлекла в сети колдовские. Таперча, спустя годА,  прошедшие, ужо признайся.

- Сознаюсь.

- Другой коленкор.

- Свой-то расширинь, что б доглядеть, ужо уладить по-людски начатое в колдовстве буйном?

-  Навроде,  в приятностях рассталися во времячко былое по утру тады… - машинально,  скидывая с себя фуфаку, и все остальное, будто в бреду, впившись удавом в гостью, несвязно бормотал  взъерошенный Матвеевич.

- Гусаком торчишь по-прежнему, кобелек обольстительный.

-  Плыви лебедушкой к кочерыжке стоячей, меж дремучих
водорослей  непроторенных.

- Вспомнил, кобелек! Слово в слово протявкал на ночь глядя, провозглашенное признание   у пруда,  заросшего лилиями. Приворожил-то ты тем самым колдовством девицу невинную, позором покрыл на века. В колдовской загон определил.

- Разя помышлял тады, кады в лес дремучий, сломя голову,  борзового уволокла?

- Я ли, премудрый? Кто это в щелку заборную мимоходом струей похотливой брызнул? Глаза невинной пожарным краном обескуражил?

- Приспичило тады. Откуда было знать про девку складную, любопытствующую под забором энтим.

-  С молоду за истомным подглядывала. Три года в беспамятстве после пожарного крана маялась, будто бешеной очутилась.

- Бабка твоя Аграфена никак колдуньей все же слыла в округе?

- Потому ворожбу с ее слов и переняла в те годы. Однако возымело опосля.

-   Чего поминать, воспламенять уж пора… влепись- ка, как тады,  бантиком  в стожок,   медком подслащенный, солью присыпанный, шо б аппетит не умолкал в причмокивании.

- Под старость кропотливым остался, кобелек  мудреный.  Глянь-ка, сединкой припудрился невзначай,  а сверлом  кованым по-прежнему бетонку  без напряга норовишь пробуравить.

- Энто от избытка чувствительности, и от временного промежутка долговязого.

- Паршивец ершистый, колючка репейная, измутолил до не вменяемости, ретивый кобель! Остановись на мгновение, поддерни уздечку, что б кобылка твоя ход замедлила… неравен час намылится впопыхах…издохнет перед барьерами.

- Не дрейфь! Сама в узду напросилась. Таперича,  скакай  без воженной, гони, куда глаза глядят, особливо,  на старт ко времени пребудь.

- Неужто,  не узрел – восковая я! От пыла да жару растаю вскорости!

-  Матрена моя, лебедушка-краса - неоглядная!

- Алина я, полюбовница твоя из Лукоморья колдовского! Разя не углядел со слепу?

…Продрал глаза Матвеевич – никого вокруг. Огляделся по сторонам – пусто. Только в правом углу лампадка язычком пламенным образки тускло осеняет, да кубки, запыленные ели-ели отсвечивает.

« Энто, шо же за сны проклятущие?! - промелькнуло вдруг в не проснувшихся окончательно мыслях:

 -  «Отче наш, ижи иси и на Небеси» - в момент всплыла с детства зазубренная молитва.

И на те Вам, как по волшебству, скрипнула дверь, из сеней явилась та самая Алина, что  в сне прошедшем  пребывала бесстыдно.

Теперь уж неведомо – во сне ли?

Потому как взбодренная молодуха лет под сорок,  мраморной статуэткой к кованой кровати в яви зыбкой, словно лодочкой надувной,  к рыбацкому бережку  в потемках подплывала.

- Охальник, ты беспутный, Матвеич, год целый на привязи держал кобылку…

- Дык, я ж, про Матрену обязан был думать, тосковать непременно слезно, навроде, как за упокой, свечки выставлять, лампадку прижигать… Как-никак,  сорок лет в энтой постели кувыркались.

- Ноне, третий пошел  посту затянувшемуся.

- Получается, оскоромился…

- Можа, осквернился?

-Пошто ты эдак, Алина?

-  Не любой оказалась, гляжу.

- Не скромничай понапрасну…  Плыви, плыви к берегу… Дарственный он – бережок, из стали настоящей кованый,  для двоих предназначенный… Один-то в его и сам не  подплывал...  часа ожидал укромного...  вчерась, будто  с опохмела, хватанул за пятак, как зайчонок несмышленый, пощипал губками шерстку, и вроде с перепугу, в нору темнящую заполз.

- Право, Кобель истомный! Гроб-могила, знать, вороного исправит.

- В энтом деле на кой ляд поправлять мужика?.. Пущай и там ужо царапает гробовую доску.

-  Удалец, кудряш,  через чур преуспел.

- Не шатайся по избе блудливой бестией… плыви ужо к причалу свому по-людски, как Богом и предопределено, стало быть.

- Богом ли, окаянный?

- Всяка любовь от  Его, в том числе, и не насытная.

На горизонте,  в небесных просторах восходило округлым малиновым  ободком оранжевое солнце, ослепляющими лучиками пробиралось сквозь тюлевые занавески, попадая на четырех угольное в инкрустированной рамочке зеркальце над изголовьем.

  Солнечные зайчики, играючи  мелькали звездочками по взъерошенной постели, попадая на  спинку кованой кровати с почерневшими виноградными гроздями, словно в танце подпрыгивали  в такт,  скрипучих стальных пружин.

   В курятнике кудахтала наседка.  Вызывающе,  на всю округу, пел оглашено петух, будто задором, оповещал соседей, мол, в нашем полку прибыло,  хозяйкой молодой обзавелось подворье!

 Будет,  кому и напоить, и  во время подсыпать зерна, -  не абы куда попало, -  а в установленные некогда,  заботливой хозяйкой, аккуратно встроенные  вдоль  кизяковых стен,  кормушки, выдолбленные из дубового ствола долотом, промысловым, умелым хозяином, с закрученными вверх казачьими усами.

Теперь,  усы те казачьи,  вроде,  хохолка петушиного, щекоткой  будоражили раскрасневшиеся пухлые щеки блудливой  бестии, проникшей в избу  вчерашним вечером под предводительством « Кобеля истомного»…
 
В переводе на литературный язык  -  Дон Жуана, о котором не знамо - не ведомо было  в том поселке.
                                          
 

Рейтинг: +3 1162 просмотра
Комментарии (2)
юрий елистратов # 8 апреля 2012 в 18:31 0
Понравилось.
Об народный язык часто СПОТЫКАЛСЯ!
И правильно - оторвался от народной речи! scratch
Алиса Попадолуполос # 8 апреля 2012 в 18:57 0
Очень даже недурственно и манера по нынешним временам редкостная. :)