ГлавнаяВся прозаМалые формыРассказы → АУТОДАФЕ ("Воспоминание далёкого детства")

АУТОДАФЕ ("Воспоминание далёкого детства")

11 апреля 2012 - Геннадий Дергачев
 
 Огонь жадно охватывал бумажную толщу спрессованных страниц. Он начинал с углов, самых доступных и уязвимых.  Языки пламени быстро вырастали сначала с двух, потом с четырёх сторон бумажного бруска; огненный рот радостно, с каким-то утробным гулом, вдруг заглатывал книгу целиком, и страницы, казавшиеся до этого мгновения цельным монолитом, внезапно вспухали, отделяясь друг от друга, желтея палёным цветом, и обрушивали, хранимую на себе россыпь букв куда-то в середину всепожирающего пламени.  Очередь переплётов ещё не подошла, и они лежали отдельно, поблескивая золотым тиснением, которое, принимая на себя свет огненных всполохов, соперничало по яркости с вылетавшими из печи искрами.
  В то время я ещё не знал, что такое аутодафе, но я знал абсолютно точно, что виновником творившейся казни был я.
 Первой самостоятельно мною прочитанной книгой, не считая букваря и «Родной речи», был толстенный том «Мёртвых душ» с великолепными рисунками Лаптева. Неудивительно, что она была издана «Детгизом»; именно рисунки, которые имелись, чуть ли не на каждой странице, делали чтение ещё увлекательнее и доступнее для понимания ребёнка. Казалось бы, странный выбор для первоклашки, но всё имеет свою разгадку. Ещё не умея читать, я неутомимо рассматривал рисунки, а текст читала мне моя мама. И когда пришло время начать читать самому – выбор первой книги не подвергался сомнению. Естественно, книжки для младшего школьного возраста казались мне после такого чтения ужасно скучными и примитивными. Бабушка записала меня в библиотеку, которую я прожорливо поглощал, невзирая на свои малые лета, но и этой пищи мне явно недоставало.
 У одинокой соседки, в отличие от нашей семьи, было целых две комнаты.
 Одна, попросторнее, служила и прихожей, и гостиной, и столовой одновременно. Это было естественно и привычно для той поры массовых коммуналок, и единственное, что выделяло эту комнату, был огромный киот, занимавший весь красный угол. Он состоял из икон различного размера, соединённых вместе по определённому правилу, и поражал моё детское воображение своей роскошью окладов, блестящих риз и  свисающим на золотой цепочке каким-то яйцом из прозрачного цветного стекла с таинственной фигуркой внутри. В то же время, строгие аскетические лики икон внушали какую-то непонятную тревогу своими требовательными и пронзительными взглядами больших, прямо глядевших перед собою, глаз.
 Другая комната, которую пристало бы назвать чуланом, из-за своего малого размера, была недоступна для постороннего взгляда. Лишь однажды, будучи ещё совсем маленьким, я краем глаза сумел разглядеть узкую металлическую кровать, застеленную белым покрывалом, и высокий двустворчатый шкаф со стеклянными дверками, за которыми виднелись книги в богатых, возможно, кожаных переплётах с золотистыми буквами на корешках. Книг было много. Они стояли плотно, строго по росту и вызывали невольное любопытство своей таинственностью.
 Вот о них-то я и вспомнил, когда положил в стопочку из библиотечных книг только что прочитанную. И как только я мог забыть, что рядом, в одной квартире, имеется целый шкаф, скучающих без читателя неведомых книг?!
 
 - Книги эти - греховные, светские! Их и взрослому читать не следует, не то что -  ребёнку! Руки у меня не поднимались на них… Память о муже. Они и довели его до тюрьмы! – соседка как-то болезненно поджала губы и решительно добавила.  – Завтра придёт подруга моя, святое писание читать, - вот и займёмся богоугодным делом!
 - Может быть, хоть посмотреть дадите? Энциклопедии какие-нибудь сыну бы пригодились! Вы их продать хотите? – мать моя, не совсем понимая, что хочет сделать с книгами соседка, не отставала, помня мою просьбу о содействии.
 - Продать?! Да любые деньги за них предложат, - греха на душу не возьму. Светские книги читать – грех великий! В топку завтра их пустим – всё польза! Если бы о муже не вспоминала, давно бы спалила! Но коли ребёнка они соблазняют – время их пришло!
 Мама безнадежно покачала головой, но возражать не стала. Хозяин – барин!
 После обедни пришла Клуня, так все звали маленькую доброю старушку, которая жила через дорогу от нас. Прикрыв плотно дверь, подруги вдвоём долго чем-то шуршали и тихо переговаривались. Наконец, дверь отворилась, и к печи, жерло которой выходило в прихожую, были вынесены растерзанные останки неизвестных мне книг. Выдранные из роскошных переплётов, они поразили меня непривычными буквами несовременного  шрифта. Дореволюционные, как потом объяснила мне мама, книги были подготовлены к сожжению. Первая партия была засунута внутрь топки. Огонь был поднесён, и голос пламени затянул свою победную песню.
 Мы не смогли долго наблюдать за этим варварством, как тогда назвала этот поступок моя мама, и пошли к себе в комнату. Клуня, с виноватым лицом, оправдываясь потом, шептала, что, конечно, делать этого бы не стоило, но не ей было решать.
 Через некоторое время бок печи, выходящий и в нашу комнату, стал постепенно нагреваться, но тепло, которое всегда так радовало в зимнее время, согревало лишь тело. На душе было холодно, неуютно. Какая-та невысказанная досада, видно, одолевала мать, а меня досаждали чувство вины и обида, что мне никогда не доведётся прочесть именно этих «греховных», по мнению соседки, книг и я так никогда и не узнаю, что же на самом деле они в себе содержали.
 Выполняя свой христианский долг, соседка сэкономила на дровах, и печь питалась ещё несколько дней непривычной для неё «скоромной» пищей.
2009
          

© Copyright: Геннадий Дергачев, 2012

Регистрационный номер №0041423

от 11 апреля 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0041423 выдан для произведения:

            Огонь жадно охватывал бумажную толщу спрессованных страниц. Он начинал с углов, самых доступных и уязвимых.  Языки пламени быстро вырастали сначала с двух, потом с четырёх сторон бумажного бруска; огненный рот радостно, с каким-то утробным гулом, вдруг заглатывал книгу целиком, и страницы, казавшиеся до этого мгновения цельным монолитом, внезапно вспухали, отделяясь друг от друга, желтея палёным цветом, и обрушивали, хранимую на себе россыпь букв куда-то в середину всёпожирающего пламени.  Очередь переплётов ещё не подошла, и они лежали отдельно, поблескивая золотым тиснением, которое, принимая на себя свет огненных всполохов, соперничало по яркости с вылетавшими из печи искрами.

            В то время я ещё не знал, что такое аутодафе, но я знал абсолютно точно, что виновником творившейся казни был я.

 

            Первой отдельной, и самостоятельно мною прочитанной книгой, не считая букваря и «Родной речи», был толстенный том «Мёртвых душ» с великолепными рисунками Лаптева. Неудивительно, что она была издана «Детгизом»; именно рисунки, которые имелись, чуть ли не на каждой странице, делали чтение ещё увлекательнее и доступнее для понимания ребёнка. Казалось бы, странный выбор для первоклашки, но всё имеет свою разгадку. Ещё не умея читать, я неутомимо рассматривал рисунки, а текст читала мне моя мама. И когда пришло время начать читать самому – выбор первой книги не подвергался сомнению. Естественно, книжки для младшего школьного возраста казались мне после такого чтения ужасно скучными и примитивными. Бабушка записала меня в библиотеку, которую я прожорливо поглощал, невзирая на свой возраст, но и этой пищи мне явно недоставало.

 

            У одинокой соседки, в отличие от нашей семьи, было целых две комнаты.

            Одна, попросторнее, служила и прихожей, и гостиной, и столовой одновременно. Это было естественно и привычно для той поры массовых коммуналок, и единственное, что выделяло эту комнату, был огромный киот, занимавший весь красный угол. Он состоял из икон различного размера, соединённых вместе по определённому правилу, и поражал моё детское воображение своей роскошью окладов, блестящих риз и, свисающим на золотой цепочке каким-то яйцом из прозрачного цветного стекла с таинственной фигуркой внутри. В то же время, строгие аскетические лики икон внушали какую-то непонятную тревогу своими требовательными и пронзительными взглядами больших, прямо глядевших перед собою, глаз.

            Другая комната, которую пристало бы назвать чуланом, из-за своего малого размера, была недоступна для постороннего взгляда. Лишь однажды, будучи ещё совсем маленьким, я краем глаза сумел разглядеть узкую металлическую кровать, застеленную белым покрывалом и высокий двухстворчатый шкаф со стеклянными дверками за которыми виднелись книги в богатых, возможно даже кожаных переплётах, с золотистыми буквами на своих корешках. Книг было много. Они стояли плотно, строго по росту и вызывали невольное любопытство своей таинственностью.

            Вот о них-то я и вспомнил, когда положил в стопочку библиотечных книг, только что прочитанную. И как только я мог забыть, что рядом, в одной квартире, имеется целый шкаф, скучающих без читателя неведомых книг!

           

            - Книги эти - греховные, светские! Их и взрослому читать не следует, не то что, - ребёнку. Руки у меня не поднимались на них… Память о муже. Они и довели его до тюрьмы! – соседка как-то болезненно поджала губы и решительно добавила.  – Завтра придёт подруга моя, святое писание читать, - вот и займёмся богоугодным делом!

            - Может быть, хоть посмотреть дадите? Энциклопедии какие-нибудь сыну бы пригодились! Вы их продать хотите? – мать моя, не совсем понимая, что хочет сделать с книгами соседка, не отставала, помня мою просьбу о содействии.

            - Продать?! Да любые деньги за них предложат, - греха на душу не возьму. Светские книги читать – грех великий! В топку завтра их пустим – всё польза! Если бы о муже не вспоминала, давно бы спалила! Но коли ребёнка они соблазняют – время их пришло!

            Мама безнадежно покачала головой, но возражать не стала. Хозяин – барин!

 

            После обедни пришла Клуня, как все называли маленькую доброю старушку, соседскую подругу. Прикрыв плотно дверь, они вдвоём долго чем-то шуршали и тихо переговаривались. Наконец, дверь отварилась, и к печи, жерло которой выходило в прихожую, были вынесены растерзанные останки неизвестных книг. Выдранные из роскошных переплётов они, поразили меня непривычными буквами не современного шрифта. Дореволюционные, как потом объяснила мне мама, книги были подготовлены к сожжению. Первая партия была засунута внутрь топливника. Огонь был поднесён, и голос пламени затянул свою победную песню.

            Мы не смогли долго наблюдать за этим варварством, как тогда назвала этот поступок моя мама, и пошли к себе в комнату. Клуня, с виноватым лицом, оправдываясь, шептала, что, конечно, делать этого бы не стоило, но не ей было решать.

            Через некоторое время бок печи, выходящий и в нашу комнату, стал постепенно нагреваться, но тепло, которое всегда так радовало в это зимнее время, согревало лишь тело. На душе было холодно, неуютно, какая-та невысказанная досада, видно, одолевала мать, а меня досаждали чувство вины и обида, что мне никогда не доведётся прочесть именно этих «греховных», по мнению соседки, книг и я так никогда и не узнаю, что же на самом деле они в себе содержали.

            Выполняя свой христианский долг, соседка сэкономила на дровах, и печь питалась ещё несколько дней непривычной для неё «скоромной» пищей.

 

 

2009

 

Рейтинг: 0 629 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Популярная проза за месяц
117
116
113
107
102
96
96
93
91
90
86
84
82
80
79
73
72
70
69
66
66
66
64
63
62
61
58
58
56
54