ГлавнаяПрозаМалые формыРассказы → 1991 г. Смерть Сергея Ивановича

1991 г. Смерть Сергея Ивановича

29 марта 2012 - Владимир Юрков

1991 г. Смерть Сергея Ивановича

Мой лучший, да и наверное единственный, друг скончался в Пасху 7 апреля 1991 года. Обстоятельства его смерти очень туманны – как это случилось, как и сколько времени умирал – не известно. Зато, как бывает в таких случаях, когда в общем-то практически здоровый человек в самом расцвете сил, в одночасье неожиданно умирает, очень много необъяснимого, мистического и таинственного.

Действительно, его смерть была неожиданной для меня, да и не только для меня, но и для его коллег тоже. Мне кажется, что даже сам Сергей Иванович не ожидал такой неожиданной кончины. Конечно, возраст у него был уже не мальчишеский – сорок шесть лет, но, с другой стороны – ничем особенным не болел, в больницах не валялся, да и чувствовал себя не скажу, что особенно плохо. Как у многих в его годы – временами мучило давление, печень побаливала, сердечко покалывало. Но ему как-то удавалось достаточно быстро то ли восстановиться, то ли просто не обращать внимания на болячки – не знаю. Скажу так – в постели не залеживался. Только грипп отправлял его на недельку домой. Хотя последние годы его жизни мы мало виделись – сказывалась работа на разных кафедрах, но раз в неделю обязательно встречались и болтали о разных разностях – и личных, и общественных. Но я не замечал за ним, ни пресловутую «маску смерти», придуманную досужими писателями, ни каких-то проявлений сердечных болезней – он и не сопел, и ни задыхался, не бледнел и не синел, поминутно за сердце не хватался. Поэтому никак не мог я себе даже представить, что нашей дружбе суждено скоро навеки прекратиться.

В тот 1992 год, в пятницу 5 апреля, мы с женой поехали на пасхальную автобусную экскурсию в город Романов-Борисоглеб. Выезжали мы среди дня, часов в шесть вечера, поэтому, чтобы успеть мне пришлось уйти с работы чуть раньше. (Это важный момент – впоследствии станет ясно почему). Мы ехали достаточно долго – и автобус был старый, и дорога не самая лучшая, поэтому устали ужасно и, добравшись до Борисоглебска, были уже никакие – разместились в гостинице, поужинали и сразу уснули.

Отмечу, что никаких снов, а уж тем более тревожно-волнительных мне не снилось. Хотя как сказать? Может и снились, да только я позабыл их, как только проснулся, следовательно ничего того, что могло бы меня встревожить в них не было.

Утром, едва проснувшись, мы поехали на экскурсию – тогда была такая мода – на «гоночные» экскурсии, когда тебе старались показать «побольше за меньшее» – за меньшее время и меньшие деньги. Меня это ужасно раздражало, поскольку я, как и мой отец, тугодум и, чтобы, не посмотреть, а УВИДЕТЬ, мне нужно было время, настроение и силы. А в «гоночной» экскурсии мне не давали, ни того, ни другого, ни третьего. С другой стороны, в те годы, это был единственный способ что-то увидеть, кроме опостылевших стен своего дома и работы, поэтому я всегда соглашался на подобные мероприятия. Хоть и не любил их.

И ничего… Я имею в виду – никаких ощущений, предчувствий или видений. Все было весело, интересно… И я даже не мог себе представить, что судьба моего друга уже решена и он фактически уже мертв, быть может только не физически, а духовно.

А вечером, вернувшись в утлый гостиничный номер (тогда номера в гостиницах были намного проще, чем сейчас), я заметил, что зеркало висит над столом так, что если сесть за стол, то можно легко зацепиться правой или левой рукой за его острый угол. Смотря с какой стороны стола сидеть.

И вдруг… в этот момент, я неожиданно вспомнил, как Сергей Иванович в Минске, в гостинице зацепился рукой за угол зеркала, висящего над кроватью, а потом, оцарапанной рукой, искровянил всю простыню[1]. Это было как удар тока! Я засмеялся, усмехнулся и стал рассказывать жене в цветах и красках, как это было. А потом… понеслось… сам не зная почему, я стал вспоминать и вспоминать Сергея Ивановича, о наших с ним разного рода приключениях, о работе, о командировках… совершенно не осознавая того, что он в тот момент лежал в трехстах километрах от меня на мерзлой земле. Мы вышли в гостиничный холл я рассказывал и рассказывал, около нас собрался народ… а меня то, что называется, несло весь вечер.

Уже время подошло к десяти часам вечера, уже все стали расходится по номерам, в предвкушении трудного дня (на воскресенье была намечена экскурсия по Ярославлю и возвращение домой), а я все никак не мог остановить поток своих воспоминаний.

Потом, много дней спустя, я понял, что видимо к тому времени, сердце Сергея Ивановича остановилось и его душа, покинув тело, залетела напоследок проститься со мной. Больше ничем я не могу объяснить свое поведение.

Всю ночь мне снились какие-то странные сны. Нет, не страшные, а именно странные, какие-то ярко-волнительные, я бы сказал – натуралистически-непонятные. Настолько сильно они были приближены к действительности, что их можно было принять за реальность, но смысл происходящего, внешний вид предметов был мне непонятен. Поэтому я проснулся каким-то, нет, не взволнованным, а скорее взбудораженным. Но время шло, экскурсия продолжалась и я, постепенно, забыл, и о своих воспоминаниях, и о своих снах, и даже успокоился, убаюканный мерной ездой по Ярославскому шоссе.

Я пришел на работу в понедельник поздно, уже после полудня. Экскурсионная усталось дала себя знать и работать мне не хотелось. Поэтому зайдя в Мади я направился не в свою 175 аудиторию, которая была на первом этаже, а на четвертый этаж на кафедру черчения – рассказать павлову о моих впечатлениях от экскурсии.

Еще издалека, я заметил возле кафедры какую-то группу людей, с цветами и постными лицами, среди которых были, в основном, преподаватели кафедры и еще какие-то малознакомые мне люди. Заметив меня, они зашевелились, зашептались и ко мне навстречу, ускорив шаг, направился Юра Маламут. Дальше я плохо помню…

Слышал слова «умер… Сергей Иванович… только сегодня нашли… инфаркт…» и никак не мог понять смысл происходящего. Никак не мог поверить в то, что моего друга больше нет и никогда не будет. Какая-то неестественность была в словах Маламута, но я не мог переспросить его о том правда это или нет, потому что не мог пошевелить языком. Да и вообще весь мир как-то свернулся вокруг слова «умер». Я видел только то, что хотел видеть… а видел я субботний вечер, гостиничный холл, стол, смеющиеся лица и самого себя в центре этой веселой компании, рассказывающего смешные истории про себя и Сергея Ивановича. И больше ничего… понемногу в глазах становилось все светлее и светлее… мысли замерли…

Меня возвратил к реальности запах спирта, ударивший в нос, огненная струя по горлу… какое-то прояснение в голове… В общем, домой я как-то сам дошел, несмотря на острую иглу, сидящую в сердце.

На следующий день, когда я смог реально и трезво слушать и мыслить, мне рассказали, что Павлов уехал в субботу утром на дачу и вечером домой не вернулся. Наутро в воскресенье тоже. Не приехал он и в воскресенье вечером, хотя в понедельник ему надо было идти на работу. А в понедельник рано утром, заволновавшись о муже, на дачу приехала Надя – жена Сергея Ивановича и обнаружила его мертвого, лежащего около машины. Получалось, что он доехал, остановился, выключил двигатель, открыл дверь, упал и больше не встал. Собака, выскочившая из машины, как сумасшедшая, подвывая, бегала по участку, даже не пытаясь притащить кого-нибудь на помощь. Ну не такой породы была эта собака. Тупая, сытая тварь.

Сколько времени он находился между жизнью и смертью или умер мгновенно – теперь уже не узнать. Я думаю, что он был жив весь день и стал отходить к вечеру, когда, даже не умерев от сердца, должен был умереть от переохлаждения – ведь недаром в то же самое время я неожиданно стал вспоминать о нем. Значит, умирая, он думал обо мне, о своем друге. И даже не о друге – между нами было четырнадцать лет разницы – он почти годился мне в отцы, но сына у него не было – родились две девочки и дальше у них с Надей эксперименты прекратились. А у меня практически не было отца, поскольку тот ушел, когда я еще не пошел в школу. Так что наши отношения более походили на отношения отца и сына, чем на мужскую дружбу.

Удивляет то, как могла жена отпустить его в таком состоянии из дома. Неужели нельзя было, прожив с человеком более двадцати лет, понять, что ему осталось жить менее двух часов. Ну, если не понять, не заметить, то, по крайней мере, хотя бы ощутить. Ощутить какую-то тревогу, опасность, непривычность ситуации. Могу поверить в то, что в тот момент он казался (именно казался) абсолютно здоровым, но не могу поверить в нечувствительность женского сердца. Женщина думает сердцем, она никогда ничего не знает, а только чувствует и ощущает. Недаром в древнем Риме были прорицательницы, но не прорицатели.

Да – дороги в те годы были свободные и с улицы Менжинского он мог доехать до своих Вялок за час-полтора. Она ничего не заметила и, что еще более странно – не спохватилась, когда он не приехал вечером, а все воскресенье якобы ждала его. Не понимаю! Если он собирался приехать вечером и не приехал – это должно напугать. Ночевать на его даче ранней весною было равносильно самоубийству – там стоял обычный дачный домик советского периода, продуваемый всеми ветрами насквозь. Почему она поехала искать его только в понедельник?

Единственным разумным объяснением всех этих «почему?» может быть единственное – они поссорились и он уехал с тяжелым сердцем, как говорится, махнув на все рукой – на дачу, на свободу, на свежий воздух расслабиться. Но довлевшая над ним тяжесть оказалась сильнее. А жена решив, что муж решил развеяться, не волновалась за него.

С другой стороны мне непонятно и поведение Сергея Ивановича. Почему он, если чувствовал себя плохо, не остановился у аптеки или у какой-либо больницы? Почему заехал в это безлюдное место, чтобы там умереть? Почему с полдороги не повернул назад? Или он действительно чувствовал себя прекрасно до самого смертного часа? Или же он чувствовал себя так плохо, что единственно на что хватило сил – доехать до дачи. Сергей Иванович был крепким и очень ответственным человеком – он не мог умереть за рулем и совершить аварию, поэтому он честно закончил свой путь и свою жизнь, выключив двигатель машины и свое сердце одновременно.

Чуть позже выяснилось, что за день до смерти, в пятницу, Сергей Иванович заходил ко мне в 175 аудиторию, но я, к сожалению, уже ушел, поскольку собирался на экскурсию. И мы не встретились. Неужели он в глубине души чувствовал расставание и хотел попрощаться? Или просто так, как обычно, решил зайти ко мне поболтать.

Осталось тайной.

Осталось тайной для меня и как он чувствовал себя в тот момент. Он не любил жаловаться, но иногда рассказывал о своих хворях. Моим коллегам он передал, что зайдет в понедельник… Но понедельника для него уже не было. Интересно, что он хотел сказать мне? И почему судьба нас развела перед последним разговором? Зачем? Почему?

Быть может, чтобы я не чувствовал своей вины за его смерть? Вдруг я бы впопыхах не ощутил, что моему другу осталось жить меньше суток, а потом корил бы за это себя всю жизнь. Я думаю так! Судьба спасла меня от чего-то тягостного и мучительного, которое невозможно было бы, ни забыть, ни вычеркнуть из памяти, с которым мне пришлось бы жить всю оставшуюся жизнь.

Мне остались только вопросительные знаки, вопросы «почему?» и «зачем?»

Попы уверяют, что те, кто умирают в Пасху, прямиком попадают в рай. Но для меня это не столь большое утешение. Лучше бы он продолжал жить, плохо-бедно, но жить. Его потеря была для меня тяжелым ударом. Потерять почти что отца, лучшего друга, помощника, советчика, готового помочь не только добрым словом, но и делом – что может быть хуже для молодого человека. 

© Copyright: Владимир Юрков, 2012

Регистрационный номер №0038604

от 29 марта 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0038604 выдан для произведения:

1991 г. Смерть Сергея Ивановича

Мой лучший, да и наверное единственный, друг скончался в Пасху 7 апреля 1991 года. Обстоятельства его смерти очень туманны – как это случилось, как и сколько времени умирал – не известно. Зато, как бывает в таких случаях, когда в общем-то практически здоровый человек в самом расцвете сил, в одночасье неожиданно умирает, очень много необъяснимого, мистического и таинственного.

Действительно, его смерть была неожиданной для меня, да и не только для меня, но и для его коллег тоже. Мне кажется, что даже сам Сергей Иванович не ожидал такой неожиданной кончины. Конечно, возраст у него был уже не мальчишеский – сорок шесть лет, но, с другой стороны – ничем особенным не болел, в больницах не валялся, да и чувствовал себя не скажу, что особенно плохо. Как у многих в его годы – временами мучило давление, печень побаливала, сердечко покалывало. Но ему как-то удавалось достаточно быстро то ли восстановиться, то ли просто не обращать внимания на болячки – не знаю. Скажу так – в постели не залеживался. Только грипп отправлял его на недельку домой. Хотя последние годы его жизни мы мало виделись – сказывалась работа на разных кафедрах, но раз в неделю обязательно встречались и болтали о разных разностях – и личных, и общественных. Но я не замечал за ним, ни пресловутую «маску смерти», придуманную досужими писателями, ни каких-то проявлений сердечных болезней – он и не сопел, и ни задыхался, не бледнел и не синел, поминутно за сердце не хватался. Поэтому никак не мог я себе даже представить, что нашей дружбе суждено скоро навеки прекратиться.

В тот 1992 год, в пятницу 5 апреля, мы с женой поехали на пасхальную автобусную экскурсию в город Романов-Борисоглеб. Выезжали мы среди дня, часов в шесть вечера, поэтому, чтобы успеть мне пришлось уйти с работы чуть раньше. (Это важный момент – впоследствии станет ясно почему). Мы ехали достаточно долго – и автобус был старый, и дорога не самая лучшая, поэтому устали ужасно и, добравшись до Борисоглебска, были уже никакие – разместились в гостинице, поужинали и сразу уснули.

Отмечу, что никаких снов, а уж тем более тревожно-волнительных мне не снилось. Хотя как сказать? Может и снились, да только я позабыл их, как только проснулся, следовательно ничего того, что могло бы меня встревожить в них не было.

Утром, едва проснувшись, мы поехали на экскурсию – тогда была такая мода – на «гоночные» экскурсии, когда тебе старались показать «побольше за меньшее» – за меньшее время и меньшие деньги. Меня это ужасно раздражало, поскольку я, как и мой отец, тугодум и, чтобы, не посмотреть, а УВИДЕТЬ, мне нужно было время, настроение и силы. А в «гоночной» экскурсии мне не давали, ни того, ни другого, ни третьего. С другой стороны, в те годы, это был единственный способ что-то увидеть, кроме опостылевших стен своего дома и работы, поэтому я всегда соглашался на подобные мероприятия. Хоть и не любил их.

И ничего… Я имею в виду – никаких ощущений, предчувствий или видений. Все было весело, интересно… И я даже не мог себе представить, что судьба моего друга уже решена и он фактически уже мертв, быть может только не физически, а духовно.

А вечером, вернувшись в утлый гостиничный номер (тогда номера в гостиницах были намного проще, чем сейчас), я заметил, что зеркало висит над столом так, что если сесть за стол, то можно легко зацепиться правой или левой рукой за его острый угол. Смотря с какой стороны стола сидеть.

И вдруг… в этот момент, я неожиданно вспомнил, как Сергей Иванович в Минске, в гостинице зацепился рукой за угол зеркала, висящего над кроватью, а потом, оцарапанной рукой, искровянил всю простыню[1]. Это было как удар тока! Я засмеялся, усмехнулся и стал рассказывать жене в цветах и красках, как это было. А потом… понеслось… сам не зная почему, я стал вспоминать и вспоминать Сергея Ивановича, о наших с ним разного рода приключениях, о работе, о командировках… совершенно не осознавая того, что он в тот момент лежал в трехстах километрах от меня на мерзлой земле. Мы вышли в гостиничный холл я рассказывал и рассказывал, около нас собрался народ… а меня то, что называется, несло весь вечер.

Уже время подошло к десяти часам вечера, уже все стали расходится по номерам, в предвкушении трудного дня (на воскресенье была намечена экскурсия по Ярославлю и возвращение домой), а я все никак не мог остановить поток своих воспоминаний.

Потом, много дней спустя, я понял, что видимо к тому времени, сердце Сергея Ивановича остановилось и его душа, покинув тело, залетела напоследок проститься со мной. Больше ничем я не могу объяснить свое поведение.

Всю ночь мне снились какие-то странные сны. Нет, не страшные, а именно странные, какие-то ярко-волнительные, я бы сказал – натуралистически-непонятные. Настолько сильно они были приближены к действительности, что их можно было принять за реальность, но смысл происходящего, внешний вид предметов был мне непонятен. Поэтому я проснулся каким-то, нет, не взволнованным, а скорее взбудораженным. Но время шло, экскурсия продолжалась и я, постепенно, забыл, и о своих воспоминаниях, и о своих снах, и даже успокоился, убаюканный мерной ездой по Ярославскому шоссе.

Я пришел на работу в понедельник поздно, уже после полудня. Экскурсионная усталось дала себя знать и работать мне не хотелось. Поэтому зайдя в Мади я направился не в свою 175 аудиторию, которая была на первом этаже, а на четвертый этаж на кафедру черчения – рассказать павлову о моих впечатлениях от экскурсии.

Еще издалека, я заметил возле кафедры какую-то группу людей, с цветами и постными лицами, среди которых были, в основном, преподаватели кафедры и еще какие-то малознакомые мне люди. Заметив меня, они зашевелились, зашептались и ко мне навстречу, ускорив шаг, направился Юра Маламут. Дальше я плохо помню…

Слышал слова «умер… Сергей Иванович… только сегодня нашли… инфаркт…» и никак не мог понять смысл происходящего. Никак не мог поверить в то, что моего друга больше нет и никогда не будет. Какая-то неестественность была в словах Маламута, но я не мог переспросить его о том правда это или нет, потому что не мог пошевелить языком. Да и вообще весь мир как-то свернулся вокруг слова «умер». Я видел только то, что хотел видеть… а видел я субботний вечер, гостиничный холл, стол, смеющиеся лица и самого себя в центре этой веселой компании, рассказывающего смешные истории про себя и Сергея Ивановича. И больше ничего… понемногу в глазах становилось все светлее и светлее… мысли замерли…

Меня возвратил к реальности запах спирта, ударивший в нос, огненная струя по горлу… какое-то прояснение в голове… В общем, домой я как-то сам дошел, несмотря на острую иглу, сидящую в сердце.

На следующий день, когда я смог реально и трезво слушать и мыслить, мне рассказали, что Павлов уехал в субботу утром на дачу и вечером домой не вернулся. Наутро в воскресенье тоже. Не приехал он и в воскресенье вечером, хотя в понедельник ему надо было идти на работу. А в понедельник рано утром, заволновавшись о муже, на дачу приехала Надя – жена Сергея Ивановича и обнаружила его мертвого, лежащего около машины. Получалось, что он доехал, остановился, выключил двигатель, открыл дверь, упал и больше не встал. Собака, выскочившая из машины, как сумасшедшая, подвывая, бегала по участку, даже не пытаясь притащить кого-нибудь на помощь. Ну не такой породы была эта собака. Тупая, сытая тварь.

Сколько времени он находился между жизнью и смертью или умер мгновенно – теперь уже не узнать. Я думаю, что он был жив весь день и стал отходить к вечеру, когда, даже не умерев от сердца, должен был умереть от переохлаждения – ведь недаром в то же самое время я неожиданно стал вспоминать о нем. Значит, умирая, он думал обо мне, о своем друге. И даже не о друге – между нами было четырнадцать лет разницы – он почти годился мне в отцы, но сына у него не было – родились две девочки и дальше у них с Надей эксперименты прекратились. А у меня практически не было отца, поскольку тот ушел, когда я еще не пошел в школу. Так что наши отношения более походили на отношения отца и сына, чем на мужскую дружбу.

Удивляет то, как могла жена отпустить его в таком состоянии из дома. Неужели нельзя было, прожив с человеком более двадцати лет, понять, что ему осталось жить менее двух часов. Ну, если не понять, не заметить, то, по крайней мере, хотя бы ощутить. Ощутить какую-то тревогу, опасность, непривычность ситуации. Могу поверить в то, что в тот момент он казался (именно казался) абсолютно здоровым, но не могу поверить в нечувствительность женского сердца. Женщина думает сердцем, она никогда ничего не знает, а только чувствует и ощущает. Недаром в древнем Риме были прорицательницы, но не прорицатели.

Да – дороги в те годы были свободные и с улицы Менжинского он мог доехать до своих Вялок за час-полтора. Она ничего не заметила и, что еще более странно – не спохватилась, когда он не приехал вечером, а все воскресенье якобы ждала его. Не понимаю! Если он собирался приехать вечером и не приехал – это должно напугать. Ночевать на его даче ранней весною было равносильно самоубийству – там стоял обычный дачный домик советского периода, продуваемый всеми ветрами насквозь. Почему она поехала искать его только в понедельник?

Единственным разумным объяснением всех этих «почему?» может быть единственное – они поссорились и он уехал с тяжелым сердцем, как говорится, махнув на все рукой – на дачу, на свободу, на свежий воздух расслабиться. Но довлевшая над ним тяжесть оказалась сильнее. А жена решив, что муж решил развеяться, не волновалась за него.

С другой стороны мне непонятно и поведение Сергея Ивановича. Почему он, если чувствовал себя плохо, не остановился у аптеки или у какой-либо больницы? Почему заехал в это безлюдное место, чтобы там умереть? Почему с полдороги не повернул назад? Или он действительно чувствовал себя прекрасно до самого смертного часа? Или же он чувствовал себя так плохо, что единственно на что хватило сил – доехать до дачи. Сергей Иванович был крепким и очень ответственным человеком – он не мог умереть за рулем и совершить аварию, поэтому он честно закончил свой путь и свою жизнь, выключив двигатель машины и свое сердце одновременно.

Чуть позже выяснилось, что за день до смерти, в пятницу, Сергей Иванович заходил ко мне в 175 аудиторию, но я, к сожалению, уже ушел, поскольку собирался на экскурсию. И мы не встретились. Неужели он в глубине души чувствовал расставание и хотел попрощаться? Или просто так, как обычно, решил зайти ко мне поболтать.

Осталось тайной.

Осталось тайной для меня и как он чувствовал себя в тот момент. Он не любил жаловаться, но иногда рассказывал о своих хворях. Моим коллегам он передал, что зайдет в понедельник… Но понедельника для него уже не было. Интересно, что он хотел сказать мне? И почему судьба нас развела перед последним разговором? Зачем? Почему?

Быть может, чтобы я не чувствовал своей вины за его смерть? Вдруг я бы впопыхах не ощутил, что моему другу осталось жить меньше суток, а потом корил бы за это себя всю жизнь. Я думаю так! Судьба спасла меня от чего-то тягостного и мучительного, которое невозможно было бы, ни забыть, ни вычеркнуть из памяти, с которым мне пришлось бы жить всю оставшуюся жизнь.

Мне остались только вопросительные знаки, вопросы «почему?» и «зачем?»

Попы уверяют, что те, кто умирают в Пасху, прямиком попадают в рай. Но для меня это не столь большое утешение. Лучше бы он продолжал жить, плохо-бедно, но жить. Его потеря была для меня тяжелым ударом. Потерять почти что отца, лучшего друга, помощника, советчика, готового помочь не только добрым словом, но и делом – что может быть хуже для молодого человека. 

Рейтинг: 0 230 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Популярная проза за месяц
143
126
123
102
97
97
97
94
93
91
90
90
89
НАРЦИСС... 30 мая 2017 (Анна Гирик)
88
85
82
81
80
80
77
77
77
75
74
74
74
73
70
64
46