ГлавнаяПрозаМалые формыРассказы → 1. "Требование"

1. "Требование"

article143050.jpg

 

     Началась Мировая война. С первым же призывом Трофим Никифоров отправился бить немцев. Дома у него осталась молодая жена Луша. Была она уже на сносях.

Пять лет Трофим воевал на разных фронтах. Сперва он воевал за "Веру, Царя и Отечество", затем за Временное правительство в ударном батальоне, а потом "за Совецку власть". Вернулся домой он в начале лета 19-го года весь израненый и без левой руки, отрубленной белым казаком. 

Дома Трофима встретили отец Иван Харитонович, мать Дарья Семёновна и дочка Нюрочка, появившаяся на свет вскоре после его ухода на войну. Лушка же умерла после родов от горячки. Трофим уже успел отгоревать по ней.

- Без подарков я к вам приехал, - сказал он родителям, когда улеглась первая радость встречи и подсохли первые слёзы на лице матери. - Всё, что было, ребята во взводе раздербанили, думая: "Убили Никишку"... Ан, нет, я выжил...

Перед Нюркой, напуганной незнакомым дядей, Трофим положил большой кусок госпитального сахара с прилипшими к нему крошками махры. 
- Это тебе, доченька, - сказал он. - Не признаёшь своего родного батю?

Мать, и всегда не бывавшая в теле, за пять лет ещё больше усохла. Лицо её пошерхло, покрылось мелкими трещинками морщин. С жалостью смотрела она на израненного сына, на пустой рукав гимнастёрки, вздыхала и украдкой кончиком платка вытирала набегающие на глаза слёзы. Отец, ещё крепкий мужик, слёз не лил, но хмурился и о чём-то думал, почёсывая побитую сединой некогда смоляную чёрную бороду.

Сели за стол, ели щи и пили самогон.
- Я рад, что ты вернулся домой живой, но печалуюсь потому, что без руки ты не помощник мне, - сказал Иван Харитонович откровенно. - Ну, как-нито прокормим. Живой, и ладно...
- Я приноровлюсь, батя, - пообещал смущённо Трофим. - Без руки, но не без головы...
Они пили самогон, вспомнили Лушку, приятелей Трофима, оставшихся на полях сражений, говорили о советской власти, за которую воевал Трофим самоотверженно, о видах на урожай, о продотрядах, грабящих крестьян и о многом другом. Нюрка грызла кусок сладкого сахара и во все глазёнки смотрела на отца. Она уже не боялась его.

Когда стемнело, и серебряная луна с неиссякаемой силой залила село голубым светом, все легли спать. Трофим улёгся на лаве, подложив под голову шинельную скатку, пропахшую карболкой и неистребимым запахом пороха, табака и солдатского пота, настоящими запахами войны. Во сне он скорготал зубами, стонал и что-то говорил...

Иван Харитонович поднялся с солнцем и принялся за дела. Трофим пробудился чуть позже, и поспешил к отцу, помогать. Но ни к лопате, ни к вилам, ни к топору у него не выходило приладиться. Иван Харитонович украдкой посматривал на сына и вздыхал: нет, не помощник ему Трофим...

Наступил июль, покосная пора. Горячее солнце томило землю зноем. 

Трофим с отцом от розовой зари до малинового заката косили траву. И эта работа стала неплохо получаться у Трофима. 

По соседству с ними косили Каравайковы, сам Федот Кузьмич, его супруга Евлампия Фёдоровна и их вдовая и бездетная дочка Мотря. Трофим заглядывал на Мотрю, косившую наравне с отцом. В одной холстинной сорочке без рукавов, подпоясанная бечёвкой, рослая, мускулистая - она, играючи косой, шла по стерне. Под сорочкой бились её пышные груди, словно поросята в мешке.

День смотрел на неё Трофим, второй, на третий, в обед, когда те, кто постарше, поев, закатывались в холодок под телегу или в шалаш, а те, кто помоложе спешили к речке окунуться, Трофим догнал Мотрю, намеревавшуюся присоединиться к девкам за кустами.
- Я слышал, убили твоего Петра в позатом годе, - сказал он.
- Ну, убили, - ответила Мотря. - Аль ты ихде видел его?..
- Не, не видел. Он на другом фронте был, - мотнул головой Трофим. - Значицца, ода живёшь или кого имеешь? От свёкра-то пошто ушла?
- Глаз у него нехороший на меня исделался, - ответила Мотря. - Опасалась я...
- Так, тя щас греет кто аль нет? - продолжал выяснять ситуацию Трофим.
- А твоё како собачье дело? - подбоченилась Мотря, качнула сиськами под рубашкой. - Хошь примоститься под бочок? Не выйдет! Нужны вы мне, кобели...
Отпустил Трофим баба, пошёл прочь.

Иван Харитонович в тенёчке отбивал косу. Мать с Нюркой дремали под телегой.
- Батя, я хочу жениться, - сказал Трофим.
- На ком? - поинтересовался Иван Харитонович.
- На Каравайкой Мотре.
- Баба справная Мотря, - одобрительно ухмыльнулся Иван Харитонович. - За цельну лошадь сойдёт. Она-то согласна? 
- Коли вы, батя, согласны, я спросю её.
- Спроси, спроси, чтоб зазря сватов не гонять.

Мотря возвращалась с речки. Трофим пошёл ей навстречу.
- Погодь, Мотря, - сказал он.
- Чего?
- Мотря, ты одна и я тож один. Поди за меня.
- Га! Поди ты туда, откель дети вылазят, - усмехнулась Мотря. - На кой мне ты однорукий и с довеском? Могет, тебе и орудиё-то отрубили...
- Эт как понять, Матрёна Федотовна? Вы мне, израненному в боях за совецку власть даёте полный отлуп?
- Эге, Трофим Иваныч, с эфтой совецкой властью и живите, - ответила Мотря и пошла дальше.

Вечером Трофим завернул на огонёк к председателю сельсовета Лёшке Лихому. Тот сидел в кабинете за испачканным чернилами колченогим столом. Перед его бледным лицом мученика лежала бумага, полученная им из волисполкома - очередное постановление, такое же непонятное, как и все предыдущие. Его единственный глаз бегал по прыгающим бледным машинописным строчкам. Волисполком требовал срочно составить список контрреволюционно настроенных сельчан. Перед Лёшкой встал вопрос: кого считать контрреволюционерами, если советскую власть и продразвёрстку ругают все?

- Чего тебе? - спросил Лёшка не ко времени зашедшего Трофима, возможно единственного в селе человека, прочно стоящего на советской платформе, и потёр испачканными в чернилах пальцами покрасневший и злой глаз.

- Дай мне бумагу и чернил, - сказал Трофим.

Лёшка достал из стола косовато обкусанный листок бумаги, пододвинул к нему чернильницу с воткнутой в неё ручкой.

Трофим подумал, покусал деревянную ручку, уже до него обгрызанную острыми Лёшкиными зубами, и, разбрызгивая пером чернила, крупными буквами вывел:

ТРЕБОВАНИЕ

Снова подумав, посмотрев в распахнутое окно, на улицу и бегающих по ней кур, и, игнорируя все знаки препинания, как контрреволюцию, стал выписывать корявые буквы:

"Поскольку я раненый на фронте с белыми красный боец и потерявший руку за совецку власть по случаю умершей в четырнадцатом годе жены моей Лушки Никифоровой ныне являюсь вдовым и желаю взять в жёны вдову убитого на войне Петра Каравайкова Матрёну а она за меня иттить не хотит просю сельскую нашу власть рассмотреть её контрреволюцию в полном виде как презирающую красного бойца и инвалида и потребовать забрать обратно её обидные слова про моё орудие которое от белоказацкой шашки не пострадало а только рука и иттить за меня с красноармейским приветом преданный совецкой власти и лично товарищам Ленину и Троцкому Трофим Никифоров"

Закончив своё писание, Трофим подул на чернила, местами расползшиеся на обёрточной бумаге, и передал "Требование" лично в руки председателя сельсовета Лёшки Лихого. Тот прочитал, поднял голое безресничное веко на Трофима.

- Чем тебе глянулась эта кобыла Мотря? - спросил он. - У её, конечно, есть за что подержаться, но семейка их, что ни на есть кулацкая. Есть слух, что ейный брат Пашка где-то у Колчака. Знаешь, я к Федоту тебя сватать не пойду.

- А ты вызови Мотрю в сельсовет, как наша совецка власть, - сказал Трофим, - вызови и разобъясни ей, что красный боец ей делат честь, зовя за себя.

- И совецка власть не могет заставить бабу полюбить мужика. Как контрреволюционный елемент, я могу отпрваить её в волость, а заставить её от тебя дитёв рожать таких правов у меня нету.

- Ты её только пробери, Лёшка, до кровавого поносу, а уж рожать бабу дитёв я и без тебя как-нито заставлю.

- И совецка власть не могет заставить бабу полюбить мужика. Как контрревоюционный елемент я могу отправить её в уезд, а застаить её дитёв от тебя рожать таких правов у меня нету.

- Ты только пробери Мотрю до кровавого поносу, а уж дитёв рожать я как-нито бабу заставлю и без тебя, - сказал Трофим.

Лёшка прикрыл глаз, подумал, потом весело взглянул на хмурого Трофима. 
- Спробуем её революционно убедить, - сказал он и приказал сельсоветскому столожу деду Лукьяну привести Мотрю Каравайкову "под берданой".

Дед Лукьян побежал и через полчаса привёл в сельсовет перепуганную Мотрю, а за нею увязались Федот Кузьмич и Евлампия Фёдровна. Но дед Лукьян в Лёшкин кабинет их не пустил.
Мотря стояла перед ни жива, ни мертва, моргая глазами и перебирая пальцами сдёрнутый с головы и смятый в руках платок.

Лёшка втсал перед ней во весь рост, поправил на отвисшем ремне кобуру с наганом. Его громадная чёрная тень, отброшенная на стену от зажжённой на столе керосиновой лампы, нависла над обескураженной бабой. Лёшка вперил в неё свой единственный глаз, красный, словно раскалённый уголь, и сказал:
- Знай, Матёна Федотовна, есть строгий приказ товарища Троцкого о том, что каждый израненный одинокий красный боец имеет право взять в жёны полюбившуюся ему девку или одинокую бабу. А тех баб и девок, кои пойдут супротив, предавать суду революционного трибунала и пускать в расход, как контрреволюционный елемент. Так как ты баба вдовая и тебя берёт в жёны бывший красный боец Трофим Никифоров, то я объявляю вас мужем и женой. Об чём вы должны расписаться в энтой книге. 

- Без благословения батюшки и матушки рази можно? - удивилась Мотря.

При совецкой власти для энтого дела их благословение без надобности, - сказал Лёшка. - Вас благословлят сама совецка власть. А будешь супротвничать, завтра отправлю тебя в трибунал, а сёдня пойдёшь в холодную.

Мотре не хотелось идти в холодную, и тем более под ужасный ревтрибунал и она согласилась пойти за Трофима.

Лёшка распахнул толстенную амбарную книгу и, старательно, как мог, выводя буковки, вписал под номером один:

"Сего дня 8 июня 1919 года Никифоров Трофим Иванович взял в жёны Каравайкову Матрёну Федотовну об чём свидетельствует Иванов Лукьян Мироныч, сторож сельсовета. 
Заверил пред. с/с Лихой"

- Всё. Теперь вы муж и жена, и можете идти строгать дитёв, будущих бойцов мировой революции, - сказал Лёшка, когда Трофим, а за ним Мотря вывели в книге свои каракули.
Трофим взял под руки зардевшуюся Мотрю, и они вышли из кабинета.

Они шли по улице в сиреневых сумерках. А позади них шли причитающая Евлампия Фёдоровна и Фёдор Кузьмич. Фёдор Кузьмич молчал.

Лёшка Лихой стоял у распахнутого окна и смотрел им вслед единственным и пламенным революционным глазом.


Далее смотри - "Уполномоченный Сахаров".

 

 

© Copyright: Лев Казанцев-Куртен, 2013

Регистрационный номер №0143050

от 20 июня 2013

[Скрыть] Регистрационный номер 0143050 выдан для произведения:

 

 


 

    Началась Мировая война. С первым же призывом Трофим Никифоров отправился бить немцев. Дома у него осталась молодая жена Луша. Была она уже на сносях.

Пять лет Трофим воевал на разных фронтах. Сперва он воевал за "Веру, Царя и Отечество", затем за Временное правительство в ударном батальоне, а потом "за Совецку власть". Вернулся домой он в начале лета 19-го года весь израненый и без левой руки, отрубленной белым казаком. 

Дома Трофима встретили отец Иван Харитонович, мать Дарья Семёновна и дочка Нюрочка, появившаяся на свет вскоре после его ухода на войну. Лушка же умерла после родов от горячки. Трофим уже успел отгоревать по ней.

- Без подарков я к вам приехал, - сказал он родителям, когда улеглась первая радость встречи и подсохли первые слёзы на лице матери. - Всё, что было, ребята во взводе раздербанили, думая: "Убили Никишку"... Ан, нет, я выжил...

Перед Нюркой, напуганной незнакомым дядей, Трофим положил большой кусок госпитального сахара с прилипшими к нему крошками махры. 
- Это тебе, доченька, - сказал он. - Не признаёшь своего родного батю?

Мать, и всегда не бывавшая в теле, за пять лет ещё больше усохла. Лицо её пошерхло, покрылось мелкими трещинками морщин. С жалостью смотрела она на израненного сына, на пустой рукав гимнастёрки, вздыхала и украдкой кончиком платка вытирала набегающие на глаза слёзы. Отец, ещё крепкий мужик, слёз не лил, но хмурился и о чём-то думал, почёсывая побитую сединой некогда смоляную чёрную бороду.

Сели за стол, ели щи и пили самогон.
- Я рад, что ты вернулся домой живой, но печалуюсь потому, что без руки ты не помощник мне, - сказал Иван Харитонович откровенно. - Ну, как-нито прокормим. Живой, и ладно...
- Я приноровлюсь, батя, - пообещал смущённо Трофим. - Без руки, но не без головы...
Они пили самогон, вспомнили Лушку, приятелей Трофима, оставшихся на полях сражений, говорили о советской власти, за которую воевал Трофим самоотверженно, о видах на урожай, о продотрядах, грабящих крестьян и о многом другом. Нюрка грызла кусок сладкого сахара и во все глазёнки смотрела на отца. Она уже не боялась его.

Когда стемнело, и серебряная луна с неиссякаемой силой залила село голубым светом, все легли спать. Трофим улёгся на лаве, подложив под голову шинельную скатку, пропахшую карболкой и неистребимым запахом пороха, табака и солдатского пота, настоящими запахами войны. Во сне он скорготал зубами, стонал и что-то говорил...

Иван Харитонович поднялся с солнцем и принялся за дела. Трофим пробудился чуть позже, и поспешил к отцу, помогать. Но ни к лопате, ни к вилам, ни к топору у него не выходило приладиться. Иван Харитонович украдкой посматривал на сына и вздыхал: нет, не помощник ему Трофим...

Наступил июль, покосная пора. Горячее солнце томило землю зноем. 

Трофим с отцом от розовой зари до малинового заката косили траву. И эта работа стала неплохо получаться у Трофима. 

По соседству с ними косили Каравайковы, сам Федот Кузьмич, его супруга Евлампия Фёдоровна и их вдовая и бездетная дочка Мотря. Трофим заглядывал на Мотрю, косившую наравне с отцом. В одной холстинной сорочке без рукавов, подпоясанная бечёвкой, рослая, мускулистая - она, играючи косой, шла по стерне. Под сорочкой бились её пышные груди, словно поросята в мешке.

День смотрел на неё Трофим, второй, на третий, в обед, когда те, кто постарше, поев, закатывались в холодок под телегу или в шалаш, а те, кто помоложе спешили к речке окунуться, Трофим догнал Мотрю, намеревавшуюся присоединиться к девкам за кустами.
- Я слышал, убили твоего Петра в позатом годе, - сказал он.
- Ну, убили, - ответила Мотря. - Аль ты ихде видел его?..
- Не, не видел. Он на другом фронте был, - мотнул головой Трофим. - Значицца, ода живёшь или кого имеешь? От свёкра-то пошто ушла?
- Глаз у него нехороший на меня исделался, - ответила Мотря. - Опасалась я...
- Так, тя щас греет кто аль нет? - продолжал выяснять ситуацию Трофим.
- А твоё како собачье дело? - подбоченилась Мотря, качнула сиськами под рубашкой. - Хошь примоститься под бочок? Не выйдет! Нужны вы мне, кобели...
Отпустил Трофим баба, пошёл прочь.

Иван Харитонович в тенёчке отбивал косу. Мать с Нюркой дремали под телегой.
- Батя, я хочу жениться, - сказал Трофим.
- На ком? - поинтересовался Иван Харитонович.
- На Каравайкой Мотре.
- Баба справная Мотря, - одобрительно ухмыльнулся Иван Харитонович. - За цельну лошадь сойдёт. Она-то согласна? 
- Коли вы, батя, согласны, я спросю её.
- Спроси, спроси, чтоб зазря сватов не гонять.

Мотря возвращалась с речки. Трофим пошёл ей навстречу.
- Погодь, Мотря, - сказал он.
- Чего?
- Мотря, ты одна и я тож один. Поди за меня.
- Га! Поди ты туда, откель дети вылазят, - усмехнулась Мотря. - На кой мне ты однорукий и с довеском? Могет, тебе и орудиё-то отрубили...
- Эт как понять, Матрёна Федотовна? Вы мне, израненному в боях за совецку власть даёте полный отлуп?
- Эге, Трофим Иваныч, с эфтой совецкой властью и живите, - ответила Мотря и пошла дальше.

Вечером Трофим завернул на огонёк к председателю сельсовета Лёшке Лихому. Тот сидел в кабинете за испачканным чернилами колченогим столом. Перед его бледным лицом мученика лежала бумага, полученная им из волисполкома - очередное постановление, такое же непонятное, как и все предыдущие. Его единственный глаз бегал по прыгающим бледным машинописным строчкам. Волисполком требовал срочно составить список контрреволюционно настроенных сельчан. Перед Лёшкой встал вопрос: кого считать контрреволюционерами, если советскую власть и продразвёрстку ругают все?

- Чего тебе? - спросил Лёшка не ко времени зашедшего Трофима, возможно единственного в селе человека, прочно стоящего на советской платформе, и потёр испачканными в чернилах пальцами покрасневший и злой глаз.

- Дай мне бумагу и чернил, - сказал Трофим.

Лёшка достал из стола косовато обкусанный листок бумаги, пододвинул к нему чернильницу с воткнутой в неё ручкой.

Трофим подумал, покусал деревянную ручку, уже до него обгрызанную острыми Лёшкиными зубами, и, разбрызгивая пером чернила, крупными буквами вывел:

ТРЕБОВАНИЕ

Снова подумав, посмотрев в распахнутое окно, на улицу и бегающих по ней кур, и, игнорируя все знаки препинания, как контрреволюцию, стал выписывать корявые буквы:

"Поскольку я раненый на фронте с белыми красный боец и потерявший руку за совецку власть по случаю умершей в четырнадцатом годе жены моей Лушки Никифоровой ныне являюсь вдовым и желаю взять в жёны вдову убитого на войне Петра Каравайкова Матрёну а она за меня иттить не хотит просю сельскую нашу власть рассмотреть её контрреволюцию в полном виде как презирающую красного бойца и инвалида и потребовать забрать обратно её обидные слова про моё орудие которое от белоказацкой шашки не пострадало а только рука и иттить за меня с красноармейским приветом преданный совецкой власти и лично товарищам Ленину и Троцкому Трофим Никифоров"

Закончив своё писание, Трофим подул на чернила, местами расползшиеся на обёрточной бумаге, и передал "Требование" лично в руки председателя сельсовета Лёшки Лихого. Тот прочитал, поднял голое безресничное веко на Трофима.

- Чем тебе глянулась эта кобыла Мотря? - спросил он. - У её, конечно, есть за что подержаться, но семейка их, что ни на есть кулацкая. Есть слух, что ейный брат Пашка где-то у Колчака. Знаешь, я к Федоту тебя сватать не пойду.

- А ты вызови Мотрю в сельсовет, как наша совецка власть, - сказал Трофим, - вызови и разобъясни ей, что красный боец ей делат честь, зовя за себя.

- И совецка власть не могет заставить бабу полюбить мужика. Как контрреволюционный елемент, я могу отпрваить её в волость, а заставить её от тебя дитёв рожать таких правов у меня нету.

- Ты её только пробери, Лёшка, до кровавого поносу, а уж рожать бабу дитёв я и без тебя как-нито заставлю.

- И совецка власть не могет заставить бабу полюбить мужика. Как контрревоюционный елемент я могу отправить её в уезд, а застаить её дитёв от тебя рожать таких правов у меня нету.

- Ты только пробери Мотрю до кровавого поносу, а уж дитёв рожать я как-нито бабу заставлю и без тебя, - сказал Трофим.

Лёшка прикрыл глаз, подумал, потом весело взглянул на хмурого Трофима. 
- Спробуем её революционно убедить, - сказал он и приказал сельсоветскому столожу деду Лукьяну привести Мотрю Каравайкову "под берданой".

Дед Лукьян побежал и через полчаса привёл в сельсовет перепуганную Мотрю, а за нею увязались Федот Кузьмич и Евлампия Фёдровна. Но дед Лукьян в Лёшкин кабинет их не пустил.
Мотря стояла перед ни жива, ни мертва, моргая глазами и перебирая пальцами сдёрнутый с головы и смятый в руках платок.

Лёшка втсал перед ней во весь рост, поправил на отвисшем ремне кобуру с наганом. Его громадная чёрная тень, отброшенная на стену от зажжённой на столе керосиновой лампы, нависла над обескураженной бабой. Лёшка вперил в неё свой единственный глаз, красный, словно раскалённый уголь, и сказал:
- Знай, Матёна Федотовна, есть строгий приказ товарища Троцкого о том, что каждый израненный одинокий красный боец имеет право взять в жёны полюбившуюся ему девку или одинокую бабу. А тех баб и девок, кои пойдут супротив, предавать суду революционного трибунала и пускать в расход, как контрреволюционный елемент. Так как ты баба вдовая и тебя берёт в жёны бывший красный боец Трофим Никифоров, то я объявляю вас мужем и женой. Об чём вы должны расписаться в энтой книге. 

- Без благословения батюшки и матушки рази можно? - удивилась Мотря.

При совецкой власти для энтого дела их благословение без надобности, - сказал Лёшка. - Вас благословлят сама совецка власть. А будешь супротвничать, завтра отправлю тебя в трибунал, а сёдня пойдёшь в холодную.

Мотре не хотелось идти в холодную, и тем более под ужасный ревтрибунал и она согласилась пойти за Трофима.

Лёшка распахнул толстенную амбарную книгу и, старательно, как мог, выводя буковки, вписал под номером один:

"Сего дня 8 июня 1919 года Никифоров Трофим Иванович взял в жёны Каравайкову Матрёну Федотовну об чём свидетельствует Иванов Лукьян Мироныч, сторож сельсовета. 
Заверил пред. с/с Лихой"

- Всё. Теперь вы муж и жена, и можете идти строгать дитёв, будущих бойцов мировой революции, - сказал Лёшка, когда Трофим, а за ним Мотря вывели в книге свои каракули.
Трофим взял под руки зардевшуюся Мотрю, и они вышли из кабинета.

Они шли по улице в сиреневых сумерках. А позади них шли причитающая Евлампия Фёдоровна и Фёдор Кузьмич. Фёдор Кузьмич молчал.

Лёшка Лихой стоял у распахнутого окна и смотрел им вслед единственным и пламенным революционным глазом.


Далее смотри - "Уполномоченный Сахаров".

 

 

Рейтинг: +2 227 просмотров
Комментарии (2)
"Ванька" # 4 февраля 2014 в 16:59 +1
Молодец! Хорошо написал)) tanzy7
Лев Казанцев-Куртен # 4 февраля 2014 в 17:11 0
Спасибо, Ваня. c0137
Популярная проза за месяц
145
126
123
102
98
97
97
94
93
91
91
90
90
89
НАРЦИСС... 30 мая 2017 (Анна Гирик)
85
82
81
80
80
79
77
77
75
74
74
74
73
70
70
46