ГлавнаяПрозаМалые формыНовеллы → РАТАТУЙ: Жажда жизни, или моя еврейская тётушка

 

РАТАТУЙ: Жажда жизни, или моя еврейская тётушка

article187310.jpg

 
 
 

                   

  РАТАТУЙ – I:   ИСИДОРА

  РАТАТУЙ – II:  ПОХОРОНЫ ЗАКАЗЫВАЛИ?..

  РАТАТУЙ – III: КАК Я ПОДРУЖИЛАСЬ С ТРЕЛЬЯЖЕМ

                 
              
                 «Выметайте зло! Это день очищения. Искупайтесь, примите слабительное.
                 Это благоприятные действия. Избегайте свадебных церемоний,путешествий
                                                                            и рытья колодцев».


                                      www.Oculus.ru (Фэн-Шуй прогноз на 1 ноября 2007)
 
           

И С И Д О Р А

 
 
Странное дело: в доме была уйма тупых  иголок, но самое странное было то, что  ими  никто никогда не шил, – просто тётушка в молодости ходила на курсы кройки и шитья, хотя терпеть не могла ни кроить, ни шить и шила себе обычно  в ателье, но чаще покупала разное тряпьё в магазинах. Ну да, очень тупые, хотя и абсолютно новые иголки – практически все иголки были новыми. Интересно,  кто нибудь когда нибудь  слышал о том, чтобы иголки затачивали? И что делать с тупыми? куда их  девать? И отчего то ведь они должны были затупиться. Эта мысль не давала мне покоя, пока я  сортировала день за днём бессчетное количество пузырьков из под лекарств и парфюма, вкупе с пробками,  из коллекции в третьем  поколении –  гордость женской половины нашей семьи. Впрочем,  мужчин давно не осталось в доме  с огромными тяжеленными,  испитыми от вечной влаги ставнями и тёмными углами, откуда торчали клочья  грязной  пыли. Мужчин заменили препротивнейшие тараканы. В доме было душножарко, потому что тётушка не любила проветривать и любое дуновение свежего воздуха считала «сквозняком». На подоконнике от гераней попахивало клопами. После десятидневного пребывания в гостях у меня обычно воспалялись глаза и развивался сильнейший конъюнктивит. Но любые чужие  болячки раздражали тётушку, поскольку ей была не понятна природа ни их появления, ни проявления. Сама тётушка никогда не болела и считала все без исключения болезни признаком греховности и человеческой слабости.

   
Тётушку  звали Исидорой. Родилась она в суровые годы гражданской шести или семимесячной, что в точности было неизвестно, однако, достоверно был известен тот факт, что матушка тайно ото всех носила донашивать её на бойню. Покойная её матушка зачитывалась в молодости стихами Есенина и своего новоявленного миру ангела одарила столь необычным  именем в честь небезызвестной танцовщицы–куртизанки. Однако, тётушке больше нравилось повторять, что она крещеная Елизавета, и при этом во всём её облике, с маковки до пят, проступала неземная царственная  неприступность памятника. Её  жизненные принципы были непоколебимы, впрочем, она сама их и устанавливала (так было много удобнее), хотя могла часами морализировать на тему общепринятого порядка. Порядок означал, что хорошо только то, что нравилось тётушке. Правда, к старости тётушка стала чуть мягче: прошла её взрывная истеричность, когда пух и перья от разорванных в клочья шляпок и неудачно купленных кофточек разлетались по всему дому под звон битой посуды. Тётушке нравилось по детски  обиженно всхлипывать по поводу и без повода, особенно, если её оставляли без внимания, и её обуревали разного рода капризы (или «бзыки», как мы их именовали),  которые   воспринимались окружающими как безобидное  чудачество. При этом незыблемой осталась её  способность всегда и во всём  быть правой. «Дурочка, –  сказала она мне по телефону, кружась на вертолёте над Швейцарскими Альпами,– никогда не заводи детей и обретёшь секрет вечной молодости». Тётушка была эгоисткой.  Любовь её молодости, овдовев в четвёртый  раз, женился на ней  в преклонном возрасте, когда ему перевалило за семьдесят. Тётушка была моложе  почти на 5 лет. В свадебное путешествие они уехали в Израэль. Я получила по почте две роскошные фотографии, где тётушка была запечатлена в бирюзовом платье, ниспадающем до пола, и в парике сиреневого цвета, накрученном буклями:   в гордом одиночестве она возвышалась среди огромных ваз с цветами и на верблюде. Она продала однокомнатную «хрущёвку» и переехала на законном основании к своему престарелому возлюбленному  в дом под номером 13. К этому времени все её подружки успели одна за другой покинуть земную обитель, так что вскоре она осталась совсем одна. Но долгими сирыми северными ночами, среди потускневших от пыли стен, изрезанных трещинами, словно следами от молний, она продолжала разговаривать с ними, призраками  её бесконечной жизни, и уговаривала вернуться за ней. В доме у тётушки порой происходили воистину удивительные вещи. Иногда до меня доносились обрывки её интенсивного общения, но  тётушка никогда не признавалась и тщательно скрывала ото всех эту свою единственную пагубную слабость. И когда на моих глазах из под подшкафников  и из под поддиванников пёрла нечистая и по квартире начинали бродить тени – она испуганно бледнела, но делала вид, что ничего не замечает. В последний свой приезд я привезла с собой подаренного мне учениками огромного наимудрейшего пушистого белого кота «перса», который примирял меня со всякой чертовщиной и помогал тётушке растрачивать неизбывную за долгий жизненный путь нежность.


Тётушка с детства страдала комплексами. Особенно её раздражала собственная близорукость: – 6 и – 10 (в школе её дразнили «четырехглазкой»). Кстати, у любви молодости показатели  были покруче: – 10 и  – 15 соответственно, и было ясно, что могло неразрывно сблизить их с первого свидания  на всю оставшуюся жизнь. Тётушка не терпела шуток в свой адрес, так что самое незлобивое подтрунивание или подначивание даже со стороны близкого и казалось бы любимого ей человека, могло вызвать неконтролируемую вспышку агрессивности. Насмешек она боялась больше, чем привидений, и не позволяла себе смеяться над другими – допускалась только жёсткая критика. Самой тётушке казалось, что она знала всё для того,  чтобы не заблудиться и выжить в дремучем лесу жизни. Однако, для  достижения цели она  всегда умудрялась выбирать самые что ни на есть непроходимые или окольные пути, чтобы поистине героически их потом преодолевать, каждый раз доказывая самой себе и всем вокруг себя, как трудно жить, когда жить надо: ради этого она, к примеру, была готова даже ненароком вляпаться в лужу, а не обойти её преспокойненько стороной. В любом магазине она безошибочно становилась в конец самой длинной очереди, а возвращаясь вечером из гостей домой, забредала в подозрительно тёмные переулки, шарахаясь в ужасе от собственной тени. Но надо отдать должное: она редко бездельничала и почти постоянно находила себе занятие по душе, будь то (лишенное на мой взгляд  какого либо смысла) переливание кастрюль по банкам, или раскладывание провианта из магазина по всевозможным коробочкам для загрузки в два огромных люто холодящих холодильника. Закупаемый провиант она завозила обычно на тележке про запас, так что никогда нельзя было знать наверняка, какой годности тот или иной продукт, который она скармливала заблудшим гостям. Никто не был застрахован от её забывчивости, даже её собственный благоверный, который  почил в бозе после очередного обильного воздаяния.

 
По кармическому гороскопу тётушка являла собой инкарнацию шамана из Северной Африки. И страстей была воистину африканских: в восемьдесят шесть  в её одежде преобладали карминно красные тона, как и цвет губной помады. Фасон многочисленных головных уборов (язык не поворачивался назвать их «шляпками») будоражил воображение: большинство из них размером по высоте намного превосходили нормальную человеческую голову. Она обладала удивительной способностью «затирать»  красоту: в любом магазине она умудрялась выбирать самые бездарные и безвкусные вещи, лишенные большей частью вообще какой либо функциональной значимости, – долго мучилась потом в поисках найти им хоть какое нибудь применение, и страшно радовалась, когда удавалось кому-нибудь их «сплавить» за очевидной ненадобностью. Она обожала примерять на меня своё (полу)синтетическое шмотьё, но это всегда заканчивалось тем, что оно на мне начинало искрить и довольно чувствительно бить током, после чего меня  ненадолго оставляли в покое. Хлопок она игнорировала, но  как ни странно –  искры от неё никогда не летели: феномен, которому я так и не смогла найти объяснения.  Она любила всё вкусное и дорогое, но когда её этим вкусным и дорогим  угощали или когда это вкусное и дорогое дарил ей кто нибудь  другой. Тётушку отличала скрупулёзная бережливость, и она обожала приобретать  всё уценённое или, правильнее сказать, обесцененное. В то же время она привечала сирых и убогих  и не была лишена благотворительности. Но что её искренне удивляло, так это когда пригретые ею сирые и убогие начинали бунтовать, предпочитая помирать с голодухи, но только не идти к ней за подачками на поклон. Впрочем, обвинения в неискренности её фарисейских добродетелей ей приходилось выслушивать не так уж часто. Большинство не опускалось до бессмысленного  выяснения отношений. Квартира напоминала кунсткамеру ненужных и ни к чему непригодных, частью затасканных или даже сломанных вещей, многие из которых переходили ей по наследству от покойных подруг и годами вылёживались, пока она их кому нибудь не передаривала или просто не выбрасывала,  устраивая от случая к случаю «чистки». При полном отсутствии вкуса у тётушки было к тому же очень своеобразное чувство юмора: она  предпочитала грубовато сальные анекдоты, лишенные какой либо изюминки. Из за прикрытых дверей кабинета доносилось душу раздирающие «я хотела твоё тело...» и «люби меня по французски...» Русскую попсу сменяли умопомрачительные диалоги нескончаемых новорусских сериалов. Тётушка любила всхрапнуть под них, но стоило уменьшить звук, как она тут же обиженно просыпалась. Слова «насилие», «изнасилование, «избиение» вызывали сладостную улыбку томления на её лице. Cо стыдливым любопытством обиженной добродетели она подсматривала ночные программы и  не упускала случая на утро с возмущением  прокомментировать тот гнусный  эрос, которым подкармливала себя с экрана. Хотя  рождена она была явно не для фотосессии в журнал Playboy, однако, во всём её облике просвечивался Телец: пол не угадывался из за теплокровности солидного, но упрямого, необузданного в своих желаниях животного.  Глядя на неё я уверовала, что и седобородый автор «Войны и мира» в свои почтенные лета не только  катался на коньках, ездил на велосипеде, скакал на  лошади, но и приседал «пистолетиком» на одной ноге более сорока раз. Тётушка брилась каждый божий день и жаловалась в свои восемьдесят, что у неё никак не кончится климакс  и что её замучили приливы.


Было очевидно,  что африканский предтече мучил её не на шутку. В доме было 13 часов, но тётушка не хотела ничего слышать об их количестве и очень сердилась, когда от нечего делать я приступала к подсчёту. Все часы, разумеется, показывали разное время: бой настенных «огни Парижа» в столовой сменяла охрипшая от безысходности вовремя прокуковать кукушка, затем позванивал будильник и баритонально  заступали настенные в кабинете. Время от времени  эту какофонию дополняла  волынка чайника. Но тётушка, казалось, не замечала этого и не испытывала по этому поводу никакого дискомфорта. Ложиться спать и просыпаться приходилось не  по естественному времени дня и ночи, а если пересчитать на временные пояса, то как ни крути всё таки выпадала Северная Африка. Время и не шло, и не стояло на месте, – оно выпадало в осадок, и его с усердием разжёвывали, промалывали сменяемые  по мере  усовершенствования техники протезирования  вставные челюсти. Ей нравилось называть меня старушкой, хотя она взрослой студенткой стояла у моей колыбели. Форма её ушных раковин только подтверждала мою догадку, что она не слышит шум прибоя – время ничего не значило для неё. Мне было грустно сознавать, к чему может привести неудачная инкарнация. И каких только монстров ни порождает «комплекс неполноценности» (Mindеrwеrtigkeit). Единственное, что ещё как-то будоражило её старческое воображение и доставляло чувственное наслаждение – это была возможность принуждать окружающих близких ей людей беспрекословно  подчиняться абсурдным  подчас требованиям и желаниям. И всё таки я по своему любила свою ужасную тётушку, и мне бывало её очень жалко… Потому что главное, что я поняла в ней, так это то, что и пирамиды дорогостоящей, по последней моде, хозяйственной утвари, и сногсшибательные технические агрегаты, которыми она не умела пользоваться,  и округлённые счета в разных банках, – всё это было проходящим развлечением в её жизни. Главное – Исидоре было невыносимо скучно.




ПОХОРОНЫ ЗАКАЗЫВАЛИ?..



Часы неожиданно пробили полночь – то были Огни Парижа. Вслед за ними почти  одновременно подали свои голоса остальные. Под их благозвучный перезвон Исидора, блаженно улыбаясь, утопала в подушках на своём предсмертном  ложе. Казалось, всю свою сознательную жизнь она провела в томительном ожидании именно этой минуты неизбежного познания тайны бытия, когда все времена сливаются воедино, оповещая мир о завершении земного пути, чтобы с осознанием своего истинного предназначения предстать (наконец) перед лицом наивысшей истины, именуемой Судом Небесным.

 

Как долго жила она с этим трепетным, не проходящим и почти первобытным страхом перед обретением вечного покоя, так  что этот страх заслонил от неё обыденную действительность и породил новое, казалось бы совершенно чуждое ей, чувство беспомощности, которое вполне реально, однако, привносило пренеприятнейшую путаницу в привычный расклад мыслей и распорядок дня, ибо драгоценнейшая Исидора боялась потеряться в собственной квартире, которую не покидала вот уже несколько лет. И чтобы окончательно не  утратить точку отсчёта своего земного существования, она приучила себя метить территорию, по мере передвижения оставляя повсюду зарубки на память  (именуемые ею зарубками памяти), – и  тогда привычные предметы находили самое неожиданное для себя продолжение, перемещаясь в пространстве вслед за Исидорой: тарелки могли оказаться на книжной полке ножи приземлиться на стул, ножницы воткнуться в подстаканник вместе с карандашами, мясорубка найти пристанище на диване, а туалетная бумага могла очутиться на журнальном столике рядом с любимыми кроссвордами. И всё оттого, что иначе Исидора могла  позабыть о них, а так они более явственно напоминали о своём местонахождении, и только один единственный «генерал» неизменно стоял около кровати, чуть сдвинутый к середине комнаты перед трюмо, на котором рядом с бритвенными принадлежностями были разложены небольшие иконки. Иконки начали появляться по мере того, как Исидора старалась подсластить себе час расставания с ближними, – очищаясь по мере возможности от грехов своих делами на её взгляд правильными, а значит и праведными,  ибо неправильные деяния быть праведными по понятию никак не могут.

Самая маленькая икона (Исидора обожала всё миниатюрно антуражное) примостилась на стене прямо над её головой над спинкой кровати, для чего  пришлось даже убрать со стены непомерно тяжёлый персидский ковер и отдать кому то из знакомых  в качестве очередного дружеского подношения. Ибо большего всего на свете Исидора боялась забвения, но при этом   всеми  возможными способами  старалась попутно обзавестись лояльными земными присяжными взамен знаков искреннего своего расположения или благоволения, что неизменно возводилось ею в ранг поднебесной значимости, принося время от времени  вполне ощутимые, по её разумению, плоды в виде беспрекословного послушания, хотя случалось, что уважительно  уничижительное раболебствование перед ней выглядело чистейшей воды  лицемерием. Но для Исидоры это было не вполне осознаваемое и в то же время  ни с чем несравнимое чувство фатального обладания чужой душой – так что ради этого чувства  она даже бывала готова на компромисс, насколько  это понятие вообще было совместимо с её соразмерностью  человеческих отношений. 


Временами казалось, что ей действительно доставляло неизъяснимое удовольствие проявлять заботу и любовь к ближнему, причем исключительно так, чтобы непременно получать сполна за это «не отходя от кассы»  желаемо ожидаемые девиденты по шкале неизменных и столь разумных ценностей, которые всегда  казались ей намного важнее всех остальных душевных координат, поскольку в своих чувствах она привыкла руководствоваться прежде всего голосом разума, так что было довольно трудно проявить заботу и любовь по отношению к ней самой – даже самую искреннюю, если они не  отвечали её пониманию момента истины.


При этом  её неукротимая, доходящая  до мелочности педантичность постепенно иссякала и приобретала видимость некоторой  мягкости, пока повёрнутый случайной рукой не в ту сторону носик  любимого чайника и, как следствие этого, не в  ту сторону выпускающий свои пары, как и любой другой ставший помехой предмет домашнего обихода, не нарушал гармонию её общения с окружающим миром и не становился  фактором дестабилизации самосознания.


Эта была совсем другая философия греховности,  которую она вынянчила  на протяжение всей своей сознательной жизни и которая была выстрадана ею до содрогания всеми фибрами души, ибо надо признать тот факт, что в бессознательную сторону человеческого существования Исидора никогда не веровала, так что можно даже предположить, что это и было источником её затянувшегося и ставшего столь обременительно безрадостным существования, ибо душевные терзания рода человеческого никогда особенно не трогали Исидору. Однако, совсем другое дело – когда речь заходила о катаклизмах вполне материального мира с привкусом  кровавых мальчиков в глазах, что неизменно вызывало на её лице задумчивую полуулыбку какой то сомнительной тайной удовлетворенности. Поскольку последние лет двадцать (а может даже двадцать пять или тридцать) никаких будоражащих воображение новостей, кроме известий об очередных похоронах и поминках родственников бывших друзей и сослуживцев, до неё не доходило.

 

Исидора изнемогала от приступов ипохондрии в своём затяжном полёте над земными обязательствами и привязанностям: то вознося молитвы, то богохульствуя и осыпая проклятиями ни в чём  неповинных, долготерпеливых сосострадальцев, – она жаловалась, что её замучили «пылевые клещи в глазах» и на «жужжание  в левом ухе» (так что она не могла услышать, как свистит на кухне любимый красный чайник в белый горошек), то никак не могла вспомнить слова песни «в горах ромашки рву». Почему в горах и почему ромашки – этого никто не знал, но это в общем даже не имело особого значения, поскольку всё внимание обескуражено смиренных посиделок было сосредоточено на изъявление предпредпредпоследней, предпредпоследней, предпоследней и последней воли... Привязывая время от времени к себе людей, Исидора не задумывалась, что ими движет чувство жалостливого сострадания к ближнему и при этом  любила покапризничать,  изображая маленькую обиженную девочку. Когда ей казалось, что она одна, Исидора могла часами разговаривать с выдуманным персонажем, который заменял ей альтер эго и кого она называла «Машка–парашка». Свою «Машку–парашку» она привыкла обвинять во всех смертных грехах: «Машке–парашке» она привыкла перепоручать самую чёрную работу по дому и поносила «чертову куклу» почём зря за царящий в квартире непорядок, однако, особенно доставалось «Машке–парашке» за то, что та  не хотела подстригать ногти или купать Исидору. Исидора любила повторять, наставляя всех на путь истинный: «у меня фармацевтический характер», «…и не вздумайте спорить  со мной – я всё равно права», «…поживёте с моё – тогда и будете других разуму учить», «надо самим себе устанавливать правила – а  то как же иначе? иначе никак нельзя». Но её реплики всё чаще невпопад становились с годами всё более невнятными: «мне не нравится, как у  Вас растут яйца, дорогуша»,  «и это при ваших  то котах,  когда Вам целый штат прислуги угодить не может», «...а какие это ваши тараканы?» Бывало, чопорно уставившись перед собой и пребывая в состоянии полной прострации, она повторяла: «кошачий секс, секс, секс – это я говорю «секс». Иногда случалось, что являлся к ней (то ли во сне, то ли наяву) сам Наполеон Бонапарт, с которым она раскладывала пасьянсы.  И чудился ей тогда зычный глас trompes de chasse и топот командорских протезов.


Исидора  медленно разваливалась на части,  источая  вокруг себя мёртвенный ореол потустороннего присутствия небытия. Казалось, даже кончики её волос истончались, приобретая некую непостижимую для земного тяготения невесомость. Заранее было заказано  дорогостоящее надгробье с вычеканенной на мраморе торжественной надписью «вечная память». На протяжении  долгих лет Исидора тщательно разрабатывала и неоднократно мысленно репетировала порядок проведения собственных похорон, так что всё было продумано и неоднократно проиграно до мельчайших подробностей, – причем особого внимания удостоились элементы дамского туалета, косметика и её  любимый парик с седовато фиолетовым отливом, а также пять пар вставных челюстей, с которыми Исидора не намеривалась расставаться ни при каких обстоятельствах (ни до ни после).


И что самое удивительное – именно это одно из её последних и в общем то абсурдное пожелание никто не осмелился ослушаться, несмотря на несколько диссонирующий с траурным ритуалом вид покойной, так что она предстала в свой последний час именно так, как было ею спланировано. На похоронах никто не плакал, но все обескуражено отводили в сторону глаза, пожимая друг другу руки, словно стесняясь этой своей недвусмысленной искренности  от невольно испытываемого чувства несравненного облегчения и  всё ещё пребывая то ли в некотором смятение от шокирующих подробностей чужой жизни, то ли от ужаса перед  непогрешимой вечностью. Как странно иногда наказывают боги – даруя неизбывно безрадостное долголетие.


...Стояла необычно суровая (для приморского края) зима, так что в трубах замёрзла вода и пришлось возить воду издалека на санках или в старых детских колясках. В квартире покойной были накрыты нешумные поминки и, пользуясь тем, что взрослым было не до них, –  поскольку взрослые истово делили наследство – соседские дети безнаказанно уничтожали самые крупные и драгоценные шары со стоявшей на серванте старенькой ёлки. Собственно говоря, делить было нечего, поскольку Исидора по мере своего  приближения  к Всевышнему попутно старалась освободиться от накопившегося за бесконечно долгую жизнь хлама, – разметая всё лишнее по соседям, по случайным просителям, а то и по помойкам. Она  с удивительным упорством как бы расчищала себе пространство для души, а может быть поле видимости того, что никому  кроме неё видеть было не дано. Так что – как ни печально –  но в результате этих спонтанных действий остались лишь голые стены, местами прикрытые старыми церковными календарями, да мышиный помёт в кладовке. Когда дело дошло до заброшенного почтового ящика покойной и его решили вскрыть, то там среди рекламных  проспектов  и телевизионных программ нашлось лишь одно застрятое письмо из банка с извещением – кто бы мог подумать!! Нет, не о выигрышном номера счёта, а  о самом настоящем банкротстве рухнувшей пирамиды, так что большинство посиделок из числа сосострадальцев и поминальщиков неожиданно почувствовали себя незаслуженно и  глубоко обманутыми, поскольку все сбережения  незабвенной Исидоры, как оказалось на поверку, давно «вылетели в трубу».


Но что самое странное – долго ещё  после похорон у добровольно  сопровождавших Исидору в последний путь  либо с их домочадцами стали происходить события нелепые и даже трагикомические, на очевидную  закономерность которых никто не хотел обращать внимания. Мне было грустно сознавать, что финал жизни моей тётушки оказался столь бесславен и колокольный звон с кафедрального не сопровождал её последний еле слышный полувздох, однако, часы в квартире все странным образом разом остановились и больше не хотели заводиться, а над утопающем в мглисто туманном молчании заснеженным городом долго ещё носились стаи орущих ворон.


...ЦЕЛОВАЮ!!




КАК Я ПОДРУЖИЛАСЬ С ТРЕЛЬЯЖЕМ

 

 

Надо признаться, что самые сложные отношения у меня сложились не с людьми, а с чердаками и с моим собственным отражением и, как следствие этого, с зеркалами, что несомненно свидетельствует о психической неустойчивости, принимая во внимание, что способность узнавать своё отражение в зеркале психологи считают одним из проявлений сознания, поскольку  не все живые существа (как доказано современной наукой) способны отождествить себя со своим «двойником», или «дублирующим ресурсом». Вообще то я не подвержена истерикам и галлюцинациям, хотя мама и жаловалась, что её чадо в детстве страдала лунатизмом. Тем не менее, я вполне сносно прозябаю в своём канареечном жизненном пространстве  без каких либо проблем. Но стоило мне переместиться и переступить порог огромной квартиры, вдохнув в себя воздух столетней пыли и неутолённой жажды роскоши, как со мной начинало твориться что то неладное. Меня спонтанно охватывало осознание собственной биологической неполноценности, поскольку не было никакой необходимости ни думать, ни чувствовать. К тому же мне начинали чудиться голоса, по правде сказать, все знакомые семейные персонажи, но при этом доминировал голос Исидоры, который сопровождал каждый мой жест, движение глаз и даже не саму мысль, а её эмоциональный шлейф, – и голос этот постоянно побуждал к разного рода действиям,  правила которых неукоснительно должны были соблюдаться, несмотря на полную абсурдность происходящего. Голоса вели по кругу дня и ночи, где мне была уготовлена роль единственного подневольно невольного зрителя,  лишая при этом  всякой самостоятельности…  


Я никогда не боялась смерти. Но мир теней это нечто совсем иное, и этот мир никогда не был моим. Несомненно, он существует, ибо что ещё может вызвать у любого живого существа без видимых причин панический страх, когда холодеет всё внутри и останавливается дыхание. Не могу отрицать, что всегда знала о его существовании и чувствовала в своём подсознании ту тонкую грань, которая отделяет наш мир от сакральной бездны, дверь в которую не заперта, но лишь наглухо прикрыта, изредка прорываясь в наши сны астральными видениями. Теперь я понимаю, что Исидора была ни при чём. Во всём происходящем со мной был только один виновник – её старый трельяж. Сколько раз, проходя мимо трельяжа в коридоре Исидоры, я видела в его боковом зеркале  не себя, а её шмыгающую старческую фигуру, хотя она преспокойно похрапывала в это время у себя в спальне. Вы думаете, что это нормально?.. 


Вообще то трельяж или трельяжа (от франц. treillage, анг. trellis) – это тонкая лёгкая решётка из деревянных, бамбуковых или даже металлических или верёвочных конструкций в садовопарковой архитектуре для вьющихся или стелющихся растений, которые расползаются по поверхности этой самой решётки, образуя навесы из винограда, плюща или хмеля над входом в парки и т.п.  А  слово «интерлиньяж» к собственно трельяжу никакого отношения не имеет, хотя тоже французского происхождения (франц. interligne), но означает междустрочие, то есть  промежуток (пробел) между двумя строками в книге. Очевидно, по ассоциации с франц. triage, что означает «третья часть», трельяж нашёл своё воплощение в трёхстворчатом зеркале, причём все три его зеркальные створки бывают соединены между собой карточными петлями и установлены на тумбочке так, что можно видеть себя даже если не всегда в полный рост (в зависимости от высоты зеркала), но зато не только спереди, но сбоку и даже со спины, вообщем со всех сторон, причём свет не должен падать сверху, так как в этом случае становятся очевидными недостатки макияжа и фигуры. Принято считать, что трельяж не просто мебель и часть интерьера и может быть как в классическом стиле, так и в стиле модерн, минимализм,  кантри, ампир, барокко и т.д., – но это также многофункциональная личная территория для различных  туалетных принадлежностей, поскольку в его тумбочке на закрытых полочках и в ящичках удобно хранить маникюрные наборы, аксессуары для волос, румяны, пудры, туши, духи, украшения и многое другое. В отличие от высокого стоячего зеркала на ножках,  именуемого «трюмо» (франц. trumeau«простенок»),  которое появилось примерно в веке XVIII одновременно с рождением будуара, и которое обычно находит своё пристанище  в простенке между окнами, трельяж  может стоять и в коридоре, поскольку именно там он занимал своё скромное место в огромной квартиры покойной Исидоры, и смотрелся словно потерянное дитя от избыточной неухоженности пространства.

Трельяж Исидоры имел вполне традиционную конструкцию (будучи не декоративным или угловым), и был приставлен к скошенному выступу между двумя коридорами: входным, идущим от входной двери, и ведущим на кухню, – практически напротив двери в ванную, так что в его Тризеркалье отражались все траектории движения. Несомненно, это было нарушением, поскольку существует правило, что зеркало необходимо устанавливать вне линии движения, оставляя по меньшей мере 1-2 метра свободного пространства, чтобы можно было к нему свободно подойти, а затем и отойти и увидеть своё отражение в полный рост. В трельяже Исидоры ноги оказывались срезанными,  и только голова и туловище одновременно отражались в трёхмерном пространстве небытия полуоткрытых створок. И хотя всегда возможно создать иллюзию света и простора даже в узкой прихожей, иллюзорно расширив пространство в нужном направлении, в коридоре полностью  отсутствовал свободный фарватер для отступления, а тусклое освещение создавало ощущение сбивчивости и утомления.  Наверное, по этой причине, как я теперь понимаю, меня всегда охватывало какое то странно тревожное чувство необъяснимого беспокойства и неловкости перед необходимостью попасть из столовой на кухню или в ванную, так что походя мимо трельяжа в полумраке коридора даже в дневное время суток, не говоря уже о ночном, я всегда старалась закрыть глаза. Но с закрытыми или полуприкрытыми глазами – мне не всегда удавалось благополучно миновать коридорные преграда на своём пути, больно ударяясь об углы мебели и косяки дверей, как и вовремя подхватить в последнем роковом полёте с тумбочки вазочки, духи, дезодоранты и купальщиц ленинградского фарфорового завода.


Говорят, что у зеркал есть память, и что они даже бывают мстительными.  Я всегда чувствовала что то неладное, особенно после того, как в коридоре около трельяжа мне стали являться видения, а точнее сказать призраки, которые я рефлекторно пыталась отождествить со знакомыми мне покойниками, во избежании полной обструкции собственной психики, опасаясь при этом не вступать с ними в непосредственный контакт. Совет одной давнишней приятельницы ограждать себя от нежелательных собеседников, попутчиков или явлений,  мысленно рисуя перед собой образ зеркала (как в Древнем Китае «блестящей поверхностью от спящих»), мне  никогда не удавалось применить на практике, не говоря уже о том, чтобы обратить его к самому зеркалу, вызвав эффект «самозамыкания». И хотя такая мысль, не раз появлялась, но я не бесстрашный и всезнающий Роджер Бэкон из Оксфордского университета, который с помощью одного созданного им зерцала мог в любое время зажечь свечу, а в другом увидеть, чем занимаются люди в разные времена  в любом месте земного шара. Так что я всячески отгоняла от себя искушение каких либо активных действий, предпочитая обрастать теоретическими знаниями по части паутины зеркального плена, именуемого зазеркальем. 


Надо сказать, что увидеть трельяж во сне считается знаком успешного завершения всех дел, но если он приснится со вторника на среду, то неминуемы финансовые потери. И вот ещё: видеть своё отражение в зеркале трельяжа во сне с воскресенья на понедельник – к встречи с гадалкой, а если со среды на четверг приснилось, что зеркало трельяжа разбилось, – то это к неприятностям. Ну, а если во сне смотреться в зеркало трельяжа – это означает отчаянные, но безуспешные попытки  найти своё место в жизни.

 

Есть такая детская игра под названием «нетки», которая появилась на рубеже XIX и XX веков, когда бессмысленная мишура бесформенных предметов складывается в кривом зеркале в восхитительные картинки, причём по воспоминаниям Владимира Набокова можно было даже  заказать собственный автопортрет с зеркальным ключом. Эта игрушка наподобие любимого мной в детстве радужного калейдоскопа, – но как ребёнком я была удивлена и разочарована при виде рассыпавшихся по столу кусочков разноцветных стекляшек.

Вообще то, зеркалом можно считать любую гладкую  отражающую поверхность: и на отполированном паркетном полу можно увидеть отражение висящей на потолке люстры, и на тёмной глади канала огни  вечернего города. Но не все они имеют глубину проникновения зерцала. Стоит только поднести к зеркалу зажённую свечу, и можно увидеть, как её отражение двоится, троится, четверится, пятерится и так далее... Венецианские зеркала имели самую большую глубину проникновения света и сами излучали тепло, волшебно преображая всё, что в них отражалось, улучшая даже самочувствие и настроение. Не удивительно, что способ их изготовления держался в строжайшей тайне, но секрет заключался в добавлении в амальгаму – нет, не истолченных камней, не колдовских трав и кореньев, а настоящего золота. Ведь и щит Персея, который ему вручила богиня мудрости Афина Паллада, и который погубил Медузу Горгону, был из тёплой меди. Из холодного серебра  в древности зеркала предпочитали не делать вовсе, из за их отрицательного влияния на здоровье и настроение человека. Известно, что в больницах, если в палате установлено зеркало, в котором отражается чистое небо и ласковое солнышко, больные тоже чувствуют себя лучше.


Для «короля Солнца» Людовига XIV, склонного к монархическому самолюбованию в парковых прудах, архитектор Жюль Мансор построил «галерею зеркал» длиной 63 метра. Екатерина Медичи обзавелась «зеркальным кабинетом», куда заходила только по случаю радостных событий, чтобы умножить свою радость, отразившись в 119 зеркалах. После смерти мужа Генриха II королева призвала Нострадамуса к себе в замок Шомон, где тот прокрутил перед ней вращающееся зерцало, каждый оборот которого соответствовал одному году: смерть сына, Варфоломеевская ночь, горящие улицы Парижа,– наверное, лучше не заглядывать за грани реального. Права была Ахматова: «О том, что мерещится в зеркалах. Лучше не думать...»

 

Два американских психолога Спайк Ли и Норберт Шварц из университета Мичигана пришли к выводу в ходе экспериментов, что людям свойственно проецировать абстрактные понятия моральной чистоты на чистоту физическую. Что же тогда говорить о повреждённых предметах: о сломанных игрушках, о треснувших зеркалах. Ведь треснувшее или разбитое зеркало – знак неминуемой беды, а возможно и смерти: отражаясь от стенок трещин, свет действует наподобие «энергетического лезвия». Даже самые незначительные неровности способны  искажать отражённое изображение.


Несомненно, зеркала требуют особого ухода. Можно  взять на стакан воды   столовую  ложку  нашатырного спирта и  смешать с мелом или зубным  порошком до образования  пасты, нанести  на поверхность мягкой (шерстяной) тряпкой  и протереть бумагой. Для придания блеска рекомендуется промывать зеркало холодной водой с примесью соли и уксуса или разбавленным настоем чая. Пятна удаляются разрезанной сырой луковицы, причём после обработки луковицей поверхность желательно протереть тканью с кручёной ниткой, которая не оставляет волокна. В советах домохозяйкам сказано, что зеркало, натёртое сырой луковицей, долго остаётся без пятен. Странно, но Исидора никогда не протирала и не чистила зеркала в своей квартире, говорила, что влага  может их испортить, однако, они так и не потускнели... Впрочем, зеркало обычно быстрее тускнеет, когда на него попадают прямые солнечные лучи.


Трельяж Исидоры долго не давал мне покоя, пока однажды я всё таки не решилась на эксперимент и не поднесла к зеркалу зажжённую свечу, – мне хотелось достоверно убедиться в его магической силе. Странно, но свеча отразилась сначала только по центру, тогда как два боковых вообще ничего не отражали, пока через мгновенье весёлый лоскуток не заиграл, колеблемый от моего дыхания, во всех трёх створках, – так что мне почему то стало не страшно, но  грустно и я подумала, что тройное отражение свечи лишь малая толика света, сохранившегося благодаря трельяжу Исидоры в темноте холодного коридора. И что моё отражение когда нибудь  раствориться в его лунной глубине.



 

 

© Copyright: Виктория КЕЙЛЬ (КОЛОБОВА), 2014

Регистрационный номер №0187310

от 9 февраля 2014

[Скрыть] Регистрационный номер 0187310 выдан для произведения:

РАТАТУЙ: Жажда жизни, или моя еврейская тётушка

                
        РАТАТУЙ – I:   ИСИДОРА                     
        РАТАТУЙ – II:  ПОХОРОНЫ ЗАКАЗЫВАЛИ?..
        РАТАТУЙ – III: КАК Я ПОДРУЖИЛАСЬ С ТРЕЛЬЯЖЕМ

              
                 «Выметайте зло! Это день очищения. Искупайтесь, примите слабительное.
                 Это благоприятные действия. Избегайте свадебных церемоний,путешествий
                 и рытья колодцев».
                                                           www.Oculus.ru (Фэн-Шуй прогноз на 1 ноября 2007)

 


                                                                            ИСИДОРА 
 

Странное дело: в доме была уйма тупых  иголок, но самое странное было то, что  ими  никто никогда не шил, – просто тётушка в молодости ходила на курсы кройки и шитья, хотя терпеть не могла ни кроить, ни шить и шила она себе обычно  в ателье, но чаще покупала разное тряпьё в магазинах. Ну да, очень тупые, хотя и абсолютно новые иголки – практически все иголки были новыми. Интересно,  кто-нибудь когда-нибудь  слышал о том, чтобы иголки затачивали? И что делать с тупыми? куда их  девать? И отчего-то ведь они должны были затупиться. Эта мысль не давала мне покоя, пока я  сортировала день за днём бессчетное количество пузырьков из-под лекарств и парфюма, вкупе с пробками,  из коллекции в третьем  поколении –  гордость женской половины нашей семьи. Впрочем,  мужчин давно не осталось в доме  с огромными тяжеленными,  испитыми от вечной влаги ставнями и тёмными углами, откуда торчали клочья  грязной  пыли. Мужчин заменили препротивнейшие тараканы. В доме было душножарко, потому что тётушка не любила проветривать и любое дуновение свежего воздуха именовала «сквозняком». На подоконнике от гераней попахивало клопами. После десятидневного пребывания в гостях у меня обычно воспалялись глаза и развивался сильнейший конъюнктивит. Но любые чужие  болячки раздражали тётушку, поскольку ей была непонятна ни природа их появления, ни проявления. Сама тётушка никогда не болела и считала все без исключения болезни признаком греховности и человеческой слабости.

   
Тётушку  звали Исидорой. Родилась она в суровые годы гражданской шести- или семимесячной, что в точности было неизвестно, однако, достоверно был известен тот факт, что матушка тайно ото всех носила донашивать её на бойню. Покойная её матушка зачитывалась в молодости стихами Есенина и своего новоявленного миру ангела одарила столь необычным  именем в честь небезызвестной танцовщицы–куртизанки. Однако, тётушке больше нравилось повторять, что она крещеная Елизавета, и при этом во всём её облике, с маковки до пят, проступала неземная царственная  неприступность памятника. Её  жизненные принципы были непоколебимы, впрочем она сама их и устанавливала (так было много удобнее), хотя могла часами морализировать на тему общепринятого порядка. Порядок означал, что хорошо только то, что нравилось тётушке. Правда, к старости тётушка стала чуть мягче: прошла её взрывная истеричность, когда пух и перья от разорванных в клочья шляпок и неудачно купленных кофточек разлетались по всему дому под звон битой посуды. Тётушке нравилось по-детски  обиженно всхлипывать по поводу и без повода, особенно, если её оставляли без внимания,   и её обуревали разного рода капризы (или «бзыки», как мы их именовали),  которые   воспринимались окружающими как безобидное  чудачество. Впрочем, незыблемой осталась её  способность всегда и во всем  быть правой. «Дурочка, –  сказала она мне по телефону, кружась на вертолёте над Швейцарскими Альпами,  –   никогда не заводи детей и обретёшь секрет вечной молодости». Тётушка была эгоисткой.  Любовь её молодости, овдовев в четвёртый  раз, женился на ней  в преклонном возрасте, когда ему перевалило за семьдесят. Тётушка была моложе  почти на 5 лет. В свадебное путешествие они уехали в Израэль. Я получила по почте две роскошные фотографии, где тётушка была запечатлена в бирюзовом платье, ниспадающем до пола, и в парике сиреневого цвета, накрученном буклями:   в гордом одиночестве она возвышалась среди огромных ваз с  цветами  и …. на верблюде. Она продала однокомнатную «хрущёвку» и переехала на законном основании к своему престарелому возлюбленному  в дом под номером 13. К этому времени все её подружки успели одна за другой покинуть земную обитель, так что вскоре она осталась совсем одна. Но долгими сирыми северными ночами, среди потускневших от пыли стен, изрезанных трещинами, словно следами от молний, она продолжала разговаривать с ними, призраками  её бесконечной жизни, и уговаривала вернуться за ней. В доме у тётушки порой происходили воистину удивительные вещи. Иногда до меня доносились обрывки её интенсивного общения, но  тётушка никогда не признавалась и тщательно скрывала ото всех эту свою единственную пагубную слабость. И когда на моих глазах из-под подшкафников  и из-под поддиванников пёрла нечистая и по квартире начинали бродить тени, – она испуганно бледнела, но делала вид, что ничего не замечает. В последний свой приезд я привезла с собой подаренного мне учениками огромного белого кота-«перса»,  который примирял меня со всякой чертовщиной и помогал тётушке растрачивать cвою неизбывную за долгий жизненный путь нежность.

Тётушка с детства страдала комплексами. Особенно её раздражала собственная близорукость: – 6 и – 10 (в школе её дразнили «четырехглазкой»). Кстати, у любви молодости показатели  были покруче: – 10 и – 15 соответственно, и было ясно, что могло неразрывно сблизить их с первого свидания  на всю оставшуюся жизнь. Тётушка не терпела шуток в свой адрес, так что самое незлобивое подтрунивание или подначивание даже со стороны близкого и казалось бы любимого ей человека, могло вызвать неконтролируемую вспышку агрессивности. Насмешек она боялась больше, чем привидений, и не позволяла себе смеяться над другими  – допускалась только жёсткая критика. Самой тётушке казалось, что она знала всё для того,  чтобы не заблудиться и выжить в дремучем лесу жизни. Однако, для  достижения цели она  всегда умудрялась выбирать самые что ни на есть непроходимые или окольные пути, чтобы поистине героически их потом преодолевать, каждый раз доказывая самой себе и всем вокруг себя, как трудно жить, когда жить надо… ради этого она, к примеру, была готова даже ненароком вляпаться в лужу, а не обойти её преспокойненько стороной. В любом магазине она безошибочно становилась в конец самой длинной очереди, а возвращаясь вечером из гостей домой, забредала в подозрительно тёмные переулки, шарахаясь в ужасе от собственной тени... Но надо отдать ей должное: она редко бездельничала, почти постоянно находила себе какое-нибудь занятие по душе, будь то (лишенное смысла на мой взгляд) переливание кастрюль по банкам, или раскладывание провианта из магазина по всевозможным коробочкам для загрузки в два огромных люто холодящих холодильника. Закупаемый провиант она завозила обычно на тележке про запас, так что никогда нельзя было знать наверняка, какой годности тот или иной продукт, который она скармливала заблудшим гостям. Никто не был застрахован от её забывчивости, даже её собственный благоверный, который  почил в бозе после очередного обильного воздаяния.
 
По кармическому гороскопу тётушка являла собой инкарнацию шамана из Северной Африки. И страстей была воистину африканских: в восемьдесят шесть  в её одежде преобладали карминно красные тона, как  и цвет её губной помады. Фасон её многочисленных головных уборов (язык не поворачивался назвать их «шляпками») будоражил воображение: большинство из них размером по высоте намного превосходили нормальную человеческую голову. Она обладала удивительной способностью «затирать»  красоту: в любом магазине она умудрялась выбирать самые бездарные и безвкусные вещи, лишенные большей частью вообще какой-либо функциональной значимости, и долго мучилась потом в поисках найти им хоть какое-нибудь применение, и страшно радовалась, когда удавалось кому-нибудь их «сплавить» за очевидной ненадобностью. Она обожала примерять на меня своё полусинтетическое шмотьё, но это всегда заканчивалось тем, что с меня начинали ссыпаться искры и тогда она оставляла меня ненадолго в покое. Хлопок она игнорировала, но как ни странно искры от неё никогда не летели – феномен, которому я так и не смогла найти объяснения.  Она любила всё вкусное и дорогое, но когда её этим вкусным и дорогим  угощали или когда это вкусное и дорогое дарил ей кто-нибудь  другой. Тётушку отличала скрупулёзная бережливость, и она обожала приобретать  всё уценённое (или на мой взгляд обесцененное). В то же время она привечала сирых и убогих  и не была лишена благотворительности. Но что её искренне удивляло, так это когда пригретые ею сирые и убогие начинали бунтовать, предпочитая помирать с голодухи, но только не идти к ней за подачками на поклон. Впрочем, обвинения в неискренности её фарисейских добродетелей ей приходилось выслушивать не так уж часто. Большинство не опускалось до бессмысленного  выяснения отношений. Квартира напоминала кунст камеру ненужных и ни к чему непригодных, частью затасканных или даже сломанных вещей, многие из которых переходили ей по наследству от покойных подруг и годами вылёживались, пока она их кому-нибудь не дарила или просто выбрасывала, изредка  устраивая «чистки» от случая к случаю… При полном отсутствии вкуса у тётушки было к тому же очень своеобразное чувство юмора: она  предпочитала грубовато сальные анекдоты, лишенные какой либо изюминки. Из-за прикрытых дверей кабинета доносилось душераздирающие «я хотела твоё тело...» и «люби меня по-французски...» Русскую попсу сменяли умопомрачительные диалоги новорусских сериалов. Тётушка любила всхрапнуть под них, но стоило уменьшить звук, как она тут же обиженно просыпалась. Слова «насилие», «изнасилование, «избиение» вызывали сладостную улыбку томления на её лице. Pent house oна подсматривала со стыдливым любопытством обиженной добродетели и  не упускала случая на утро с возмущением  прокомментировать тот гнусный  эрос, которым подкармливала себя с экрана. Хотя  рождена она была явно не для фотосессии в журнал Playboy, однако, во всём её облике просвечивался Телец: пол не угадывался из-за теплокровности солидного, но упрямого, необузданного в своих желаниях животного.  Глядя на неё я уверовала, что и седобородый автор «Войны и мира» в свои почтенные лета не только  катался на коньках, ездил на велосипеде, скакал на  лошади, но и приседал «пистолетиком» на одной ноге !! более сорока раз. Тётушка брилась каждый божий день и жаловалась в свои восемьдесят, что у неё никак не кончится климакс  и что её замучили приливы.

Было очевидно,  что африканский предтече мучил её не на шутку. В доме было 13 часов, но тётушка не хотела ничего слышать об их количестве и очень сердилась, когда я от нечего делать приступала к подсчету. Все часы, разумеется, показывали разное время: бой настенных «огни Парижа» в столовой сменяла охрипшая от безысходности вовремя прокуковать кукушка, затем позванивал будильник и баритонально  заступали настенные в кабинете. Время от времени  эту какофонию дополняла  волынка чайника. Но тётушка, казалось, не замечала этого и не испытывала по этому поводу никакого дискомфорта. Ложиться спать и просыпаться приходилось не  по естественному времени дня и ночи, а если пересчитать на временные пояса, то как ни крути всё-таки выпадала Северная Африка. Время и не шло, и не стояло на месте, – оно выпадало в осадок, и его с усердием разжёвывали, промалывали сменяемые  по мере  усовершенствования техники протезирования  вставные челюсти. Ей нравилось называть меня старушкой, хотя она взрослой студенткой стояла у моей колыбели. Форма её ушных раковин только подтверждала мою догадку, что она не слышит шум прибоя – время ничего не значило для неё. Мне было грустно сознавать, к чему может привести неудачная инкарнация. И каких только монстров ни порождает «комплекс неполноценности» (Mindеrwеrtigkeit). Единственное, что ещё как-то будоражило её старческое воображение и доставляло чувственное наслаждение – это была возможность принуждать окружающих близких ей людей беспрекословно  подчиняться абсурдным  подчас требованиям и желаниям. И всё таки я по-своему любила свою ужасную тётушку, и мне бывало её очень жалко… Потому что главное, что я поняла в ней, так это то, что и пирамиды дорогостоящей, по последней моде, хозяйственной утвари, и сногсшибательные технические агрегаты, которыми она не умела пользоваться,  и округлённые счета в разных банках, – всё это было проходящим развлечением в её жизни. Главное – Исидоре было невыносимо скучно.

 

                                                             ПОХОРОНЫ ЗАКАЗЫВАЛИ?..

 

Часы неожиданно пробили полночь – то были Огни Парижа – вслед за ними почти  одновременно подали свои голоса остальные. Под их благозвучный перезвон Исидора блаженно улыбаясь утопала в подушках на своем предсмертном  ложе.

Казалось всю свою сознательную жизнь она провела в томительном ожидании именно этой минуты неизбежного познания тайны бытия когда все времена сливаются воедино оповещая мир о завершение земного пути чтобы с осознанием своего истинного предназначения предстать (наконец) перед лицом наивысшей истины именуемой Судом Небесным.

Как долго жила она с этим трепетным непроходящим и почти первобытным страхом перед обретением  вечного покоя так  что этот страх заслонил от неё обыденную действительность и породил новое казалось бы совершенно чуждое ей чувство беспомощности которое вполне реально однако привносило пренеприятнейшую путаницу в привычный расклад мыслей и распорядок дня ибо драгоценнейшая Исидора боялась... потеряться в собственной квартире которую не покидала вот уже несколько лет и чтобы окончательно не  утратить точку отсчета своего земного существования она приучила себя метить территорию по мере передвижения оставляя повсюду зарубки на память  (именуемые ею зарубками памяти) и  тогда привычные предметы находили самое неожиданное для себя продолжение перемещаясь в пространстве вслед за Исидорой: тарелки могли оказаться на книжной полке ножи приземлиться на стул ножницы воткнуться в подстаканник вместе с карандашами  мясорубка найти пристанище на диване а туалетная бумага могла очутиться на журнальном столике рядом с любимыми кроссвордами  и всё оттого что иначе Исидора могла  позабыть о них а так они более явственно напоминали ей о своем местонахождении и только один единственный «генерал» неизменно стоял около кровати чуть сдвинутый к середине комнаты перед трюмо на котором рядом с бритвенными принадлежностями были разложены небольшие иконки которые начали появляться по мере того как Исидора старалась подсластить себе час своего расставания с ближними – очищаясь по мере возможности от грехов своих делами на её взгляд правильными а значит и праведными ибо неправильные деяния быть праведными по понятию никак не могут…

Самая маленькая икона (Исидора обожала всё миниатюрно антуражное)   примостилась на стене прямо над её головой над спинкой кровати для чего  пришлось даже убрать со стены непомерно тяжёлый персидский ковер и отдать кому то из знакомых  в качестве очередного дружеского подношения – ибо: во-первых большего всего на свете Исидора боялась забвения а во-вторых   всеми  возможными способами  она старалась попутно обзавестись лояльными земными присяжными взамен знаков своего искреннего душевного расположения или благоволения что неизменно возводилось ею в ранг поднебесной значимости принося время от времени  вполне ощутимые по её разумению плоды в виде беспрекословного послушания хотя случалось что уважительно  уничижительное раболебствование перед ней выглядело чистейшей воды  лицемерием но для Исидоры это было не вполне осознаваемое и в то же время  ни с чем несравнимое фатальное чувство обладания чужой душой – так что ради этого чувства  она даже бывала готова на компромисс насколько  это понятие вообще было совместимо с её соразмерностью  человеческих отношений. 

Казалось ей действительно доставляло неизъяснимое удовольствие проявлять заботу и любовь к ближнему (собственно говоря ни заботиться и ни любить) но проявлять заботу и любовь – причем исключительно так чтобы непременно получать сполна за это «не отходя от кассы»  желаемо ожидаемые дэвиденты по шкале её неизменных и столь разумных ценностей которые всегда  казались ей намного важнее всех остальных душевных координат поскольку в своих чувствах она привыкла руководствоваться прежде всего голосом разума так что было довольно трудно проявить заботу и любовь по отношению к ней самой – даже самую искреннюю если она не  отвечала её пониманию моменту истины а правильнее сказать её вероисчислению.

При этом  её неукротимая доходящая  до мелочности педантичность постепенно иссякала и приобретала видимость некоторой  мягкости… пока повёрнутый случайной рукой не в ту сторону носик  любимого чайника и как следствие этого не в  ту сторону выпускающий свои пары как и любой другой ставший помехой предмет  домашнего обихода не нарушал гармонию её общения с окружающим миром и не становился  фактором дестабилизации самосознания.

Эта была совсем другая философия греховности  которую она вынянчила  на протяжение всей своей сознательной жизни и которая была выстрадана ею до содрогания всеми фибрами души ибо надо признать тот факт что в бессознательную сторону человеческого существования Исидора никогда не веровала и можно даже предположить что это и было источником её затянувшимся и ставшего столь обременительно безрадостным существованием ибо душевные катаклизмы рода человеческого никогда особенно не трогали Исидору однако совсем другое дело  – когда речь заходила о катаклизмах вполне материального мира с привкусом  кровавых мальчиков в глазах что неизменно вызывало на её лице задумчивую полуулыбку какой то сомнительной тайной удовлетворенности. Поскольку последние лет двадцать (а может даже двадцать пять или тридцать) никаких будоражащих воображение новостей кроме известий об очередных похоронах и поминках родственников бывших друзей и сослуживцев до неё не доходило – Исидора изнемогала от приступов ипохондрии в своём затяжном полёте над земными обязательствами и привязанностям  то вознося молитвы то богохульствуя и осыпая проклятиями ни в чем  неповинных осеянно склонившихся вкруг  над нею долготерпеливых сосострадальцев. Она жаловалась что её мучили «пылевые клещи в глазах» и на «жужжание  в левом ухе» (так что она не могла услышать как свистит на кухне её любимец огромный красный чайник в белый горошек) то никак не могла вспомнить слова песни «в горах ромашки рву» почему в горах и почему ромашки этого никто не знал но это в общем даже не имело особого значения поскольку всё внимание обескуражено смиренных посиделок было сосредоточено на изъявление предпредпредпоследней предпредпоследней предпоследней и последней воли... Привязывая время от времени к себе людей Исидора не задумывалась что ими движет чувство жалостливого сострадания к ближнему и при этом  любила покапризничать  изображая маленькую обиженную девочку. Когда ей казалось что она одна Исидора могла часами разговаривать с выдуманным персонажем который заменял ей альтер эго и кого она называла «Машка-парашка»: cвою «Машку-парашку» она привыкла обвинять во всех смертных грехах «Машке-парашке» она привыкла перепоручать самую чёрную работу по дому и поносила «чертову куклу» почём зря за царящий в квартире непорядок однако особенно доставалось «Машке-парашке» за то что та  не хотела подстригать ногти или купать Исидору. Исидора любила повторять – наставляя всех и всея на путь истинный: «у меня фармацевтический характер», «…и не вздумайте спорить  со мной – я всё равно права», «…поживёте с моё – тогда и будете других разуму учить», «надо самим себе устанавливать правила а  то как же иначе? иначе никак нельзя». Но её реплики всё чаще невпопад становились с годами всё более невнятными: «мне не нравится как у  Вас растут яйца, дорогуша»  «и это при ваших  то котах  когда Вам целый штат прислуги угодить не может» «...а какие это ваши тараканы?» Бывало чопорно уставившись перед собой и пребывая в состоянии полной прострации она повторяла «кошачий секс секс секс – это я говорю «секс». Иногда случалось что являлся к ней то ли во сне то ли наяву сам Наполеон Бонапарт с которым она раскладывала пасьянсы и чудился ей тогда зычный глас trompes de chasse и топот командорских протезов...

Исидора  медленно разваливалась на части  источая  вокруг себя мёртвенный ореол потустороннего присутствия небытия казалось даже кончики её волос истончались приобретая некую непостижимую для земного тяготения невесомость. Заранее было заказано  дорогостоящее надгробье с вычеканенной на мраморе торжественной надписью «вечная память». На протяжение  долгих последних лет Исидора тщательно разрабатывала и неоднократно мысленно репетировала порядок проведения собственных похорон так что всё было продумано и неоднократно проиграно до мельчайших подробностей причем особенного внимания удостоились элементы дамского туалета косметика лица и конечно её  любимый парик с седовато фиолетовым отливом а также пять пар вставных челюстей с которыми Исидора не намеривалась расставаться ни при каких обстоятельствах (ни до ни после).


И что самое удивительное – именно это одно из её последних и в общем то абсурдное пожелание никто не осмелился ослушаться несмотря на несколько диссонирующий с траурным ритуалом вид покойной так что она предстала в свой последний час именно так как было ею за(с)планировано. На похоронах никто не плакал и отчего то пожимая друг другу руки все обескуражено отводили в сторону глаза словно стесняясь этой своей недвусмысленной искренности  от невольно испытываемого чувства несравненного облегчения и  всё ещё пребывая то ли в некотором смятение от шокирующих подробностей чужой жизни то ли от ужаса перед  непогрешимой вечностью. Как странно иногда наказывают боги даруя неизбывно безрадостное долголетие.

...Стояла необычно суровая (для приморского края) зима так что в трубах замёрзла вода и пришлось привозить воду издалека на санках и в старых детских колясках. В квартире покойной были накрыты нешумные поминки и пользуясь тем что взрослым было не до них –  поскольку взрослые истово делили наследство – соседские дети безнаказанно уничтожали самые крупные и драгоценные шары со стоявшей на серванте старенькой ёлки. Собственно говоря делить много не приходилось поскольку Исидора по мере своего  приближения  к Всевышнему попутно старалась освободиться от накопившегося за бесконечно долгую жизнь хлама – разметая всё лишнее по соседям по случайным просителям а то и по помойкам – она  с удивительным упорством как бы расчищала себе пространство для души а может быть поле видимости того что никому  кроме неё видеть было не дано так что  как ни печально но в результате этих спонтанных действий остались лишь голые стены местами прикрытые старыми церковными календарями да мышиный помёт в кладовке. Дело дошло даже до заброшенного почтового ящика покойной но когда его решили вскрыть там среди рекламных  проспектов  и телевизионных программ нашлось лишь одно застрятое письмо  из банка с извещением – кто бы мог подумать!! нет не о выигрышном номера счета а  о самом настоящем банкротстве рухнувшей пирамиды так что большинство посиделок сосострадальцев и поминальщиков неожиданно почувствовали себя незаслуженно и  глубоко обманутыми поскольку все сбережения  незабвенной Исидоры как оказалось давно «вылетели в трубу».

Но что самое странное – долго ещё  после похорон у добровольно  сопровождавших Исидору в последний путь  либо с их домочадцами стали происходить события нелепые и даже трагикомические на очевидную  закономерность которых никто однако не хотел обращать внимания. Мне было грустно сознавать что финал жизни моей тётушки оказался столь бесславен и колокольный звон с кафедрального не сопровождал её последний еле слышный полувздох однако часы в квартире все странным образом разом остановились и больше не хотели заводиться а над заснеженным утопающем в мглисто туманном молчании городом долго ещё носились стаи орущих ворон.

...ЦЕЛОВАЮ!!


                                                      КАК Я ПОДРУЖИЛАСЬ С ТРЕЛЬЯЖЕМ

 
Надо признаться, что самые сложные отношения в моей жизни у меня сложились не с людьми, а с чердаками и со своим собственным отражением, и как следствие этого, с зеркалами, что свидетельствует о моей психической неустойчивости, принимая во внимание, что способность узнавать своё отражение в зеркале психологи считают одним из проявлений сознания, поскольку  не все живые существа (как доказано современной наукой) способны отождествить себя со своим «двойником», или «дублирующим ресурсом». Вообще то я не подвержена истерикам и галлюцинациям, хотя мама и жаловалась, что её чадо в детстве страдала лунатизмом. Тем не менее, я вполне сносно прозябаю в своём канареечном жизненном пространстве  без каких либо проблем. Но стоило мне переместиться и переступить порог огромной квартиры, вдохнув в себя воздух столетней пыли и неутолённой жажды роскоши, как со мной начинало твориться что то неладное. Меня спонтанно охватывало осознание собственной биологической неполноценности, поскольку не было никакой необходимости ни думать, ни чувствовать...  Мне начинали чудиться какие то голоса, по правде сказать, все знакомые семейные персонажи, но при этом доминировал голос Исидоры, который сопровождал каждый мой жест и движение глаз и даже не саму мысль, а её эмоциональный шлейф, и голос этот постоянно побуждал к разного рода действиям,  правила которых неукоснительно должны были соблюдаться, несмотря на полную абсурдность происходящего: голос вёл по кругу дня и ночи, лишая всякой самостоятельности, – где мне была уготовлена роль единственного подневольно невольного зрителя.  Сколько раз, проходя мимо трельяжа в коридоре Исидоры, я видела в его боковом зеркале  не себя, а её шмыгающую старческую фигуру, хотя она преспокойно похрапывала в это время у себя в спальне. Вы думаете, что это нормально?.. 


Я никогда не боялась смерти. Но мир теней это нечто совсем иное, и этот мир никогда не был моим. Он несомненно существует, ибо что ещё может вызвать у любого живого существа без видимых причин панический страх, когда холодеет всё внутри и останавливается дыхание. Не могу отрицать, что всегда знала о его существовании и чувствовала в своём подсознании ту тонкую грань, которая отделяет наш мир от сакральной бездны, дверь в которую не заперта, но лишь наглухо прикрыта, изредка прорываясь в наши сны астральными видениями. Теперь я понимаю, что Исидора была ни причём. Во всём происходящем со мной был только один виновник – её старый трельяж.

Вообще то трельяж, или трельяжа (от франц. treillage, анг. trellis) – это тонкая лёгкая решётка из деревянных, бамбуковых или даже металлических или верёвочных конструкций в садовопарковой архитектуре для вьющихся или стелющихся растений, которые расползаются по поверхности этой самой решётки, образуя навесы из винограда, плюща или хмеля над входом в парки и т.п.  А  слово «интерлиньяж» к собственно трельяжу никакого отношения не имеет, хотя тоже французского происхождения (франц. interligne), но означает междустрочие, то есть  промежуток (пробел) между двумя строками в книге. Очевидно, по ассоциации с франц. triage, что означает «третья часть», трельяж нашёл своё воплощение в трёхстворчатом зеркале, причём все три его зеркальные створки бывают соединены между собой карточными петлями и установлены на тумбочке так, что можно видеть себя даже если не всегда в полный рост (в зависимости от высоты зеркала), но зато не только спереди, но сбоку и даже со спины, вообщем со всех сторон, причем свет не должен падать сверху, так как в этом случае становятся очевидными недостатки макияжа и фигуры. Принято считать, что трельяж не просто мебель и часть интерьера и может быть как в классическом стиле, так и в стиле модерн, минимализм,  кантри, ампир, барокко и т.д., – но это также многофункциональная личная территория для различных  туалетных принадлежностей, поскольку в его тумбочке на закрытых полочках и в ящичках удобно хранить маникюрные наборы, аксессуары для волос, румяны, пудры, туши, духи, украшения и многое другое. В отличие от высокого стоячего зеркала на ножках,  именуемого трюмо (франц. trumeau «простенок»),  которое появилось примерно в веке XVIII одновременно с рождением будуара, и которое обычно находит своё пристанище  в простенке между окнами, трельяж  может стоять и в коридоре, поскольку именно там он занимал своё скромное место в огромной квартиры покойной Исидоры, и смотрелся словно потерянное дитя от избыточной неухоженности пространства.

Трельяж Исидоры имел вполне традиционную конструкцию (будучи не декоративным или угловым), и был приставлен к скошенному выступу между двумя коридорами: входным, идущим от входной двери, и ведущим на кухню, практически напротив двери в ванную, – так что в его Тризеркалье отражались все траектории движения. Несомненно, это было нарушением, поскольку существует правило, что зеркало необходимо устанавливать вне линии движения, оставляя по меньшей мере 1-2 метра свободного пространства, чтобы можно было к нему свободно подойти, а затем и отойти и увидеть своё отражение в полный рост. В трельяже Исидоры ноги оказывались срезанными,  и только голова и туловище одновременно отражались в трёхмерном пространстве небытия полуоткрытых створок. И хотя всегда возможно создать иллюзию света и простора даже в узкой прихожей, иллюзорно расширив пространство в нужном направлении, в коридоре полностью  отсутствовал свободный фарватер для отступления, а тусклое освещение создавало ощущение сбивчивости и утомления.  Наверное, по этой причине, как я теперь понимаю, меня всегда охватывало какое то странно тревожное чувство необъяснимого беспокойства и неловкости перед необходимостью попасть из столовой на кухню или в ванную, так что походя мимо трельяжа в полумраке коридора даже в дневное время суток, не говоря уже о ночном, я всегда старалась закрыть глаза. Но с закрытыми или полуприкрытыми глазами – мне не всегда удавалось благополучно миновать коридорные преграда на своём пути, больно ударяясь об углы мебели и косяки дверей, а вазочки, духи, дезодоранты, как и фарфоровые купальщицы ленинградского фарфорового завода, вовремя подхватить в их последнем роковом полёте с тумбочки.

Говорят, что у зеркал есть память, и что они даже бывают мстительными.  Я всегда чувствовала что-то неладное, особенно после того, как в коридоре около трельяжа мне стали являться видения, а точнее сказать призраки, которые я рефлекторно пыталась отождествить со знакомыми мне покойниками, во избежании полной обструкции собственной психики, опасаясь при этом не вступать с ними в непосредственный контакт. Совет одной давнишней приятельницы ограждать себя от нежелательных собеседников, попутчиков или явлений,  мысленно рисуя перед собой образ зеркала (как в Древнем Китае «блестящей поверхностью от спящих»), мне  никогда не удавалось применить на практике, не говоря уже о том, чтобы обратить его к самому зеркалу, вызвав эффект «самозамыкания». И хотя такая мысль, не раз появлялась, но я не бесстрашный и всезнающий Роджер Бэкон из Оксфордского университета, который с помощью одного созданного им зерцала мог в любое время зажечь свечу, а в другом видеть, чем занимаются люди в разные времена  в любом месте земного шара. Так что я всячески отгоняла от себя искушение каких либо активных действий, предпочитая обрастать теоретическими знаниями по части паутины зеркального плена, именуемого зазеркальем. 

Надо сказать, что увидеть трельяж во сне считается знаком успешного завершения всех дел, но если он приснится со вторника на среду, то неминуемы финансовые потери. И вот ещё: видеть своё отражение в зеркале трельяжа во сне с воскресенья на понедельник – к встречи с гадалкой, а если со среды на четверг приснилось, что зеркало трельяжа разбилось, то это к неприятностям. Ну, а если во сне смотреться в зеркало трельяжа, это значит отчаянные, но безуспешные попыки  найти своё место в жизни.

Есть такая детская игра под названием «нетки», которая появилась на рубеже XIX и XX веков, когда бессмысленная мишура бесформенных предметов складывается в кривом зеркале в восхитительные картинки, причём по воспоминаниям Владимира Набокова можно было даже  заказать собственный автопортрет с зеркальным ключом. Эта игрушка наподобие любимого мной в детстве радужного калейдоскопа, – но как ребёнком я была удивлена и разочарована при виде рассыпавшихся по столу кусочков разноцветных стекляшек.

Вообще-то, зеркалом можно считать любую гладкую  отражающую поверхность: и на отполированном паркетном полу можно увидеть отражение висящей на потолке люстры, и на тёмной глади канала огни  вечернего города. Но не все они имеют глубину проникновения зерцала. Стоит только поднести к зеркалу зажённую свечу, и можно увидеть, как её отражение двоится, троится, четверится, пятерится и так далее... Венецианские зеркала имели самую большую глубину проникновения света и сами излучали тепло, волшебно преображая всё, что в них отражалось, улучшая даже самочувствие и настроение. Не удивительно, что способ их изготовления держался в строжайшей тайне, но секрет заключался в добавлении в амальгаму – нет, не истолченных камней, не колдовских трав и кореньев, а настоящего золота. Ведь и щит Персея, который ему вручила богиня мудрости Афина Паллада, и который погубил Медузу Горгону, был из тёплой меди. Из холодного серебра  в древности зеркала предпочитали не делать вовсе, из-за их отрицательного влияния на здоровье и настроение человека. Известно, что в больницах, если в палате установлено зеркало, в котором отражается чистое небо и ласковое солнышко, больные тоже чувствуют себя лучше.

Для «короля Солнца» Людовига XIV, склонного к монархическому самолюбованию в парковых прудах, архитектор Жюль Мансор построил «галерею зеркал» длиной 63 метра. Екатерина Медичи обзавелась «зеркальным кабинетом», куда заходила только по случаю радостных событий, чтобы умножить свою радость, отразившись в 119 зеркалах. После смерти мужа Генриха II королева призвала Нострадамуса к себе в замок Шомон, где тот прокрутил перед ней вращающееся зерцало, каждый оборот которого соответствовал одному году: смерть сына, Варфоломеевская ночь, горящие улицы Парижа,– наверное, лучше не заглядывать за грани реального. Права была Ахматова: «О том, что мерещится в зеркалах. Лучше не думать...»

Два американских психолога Спайк Ли и Норберт Шварц из университета Мичигана пришли к выводу в ходе экспериментов, что людям свойственно проецировать абстрактные понятия моральной чистоты на чистоту физическую. Что же тогда говорить о повреждённых предметах: о сломанных игрушках, о треснувших зеркалах. Ведь треснувшее или разбитое зеркало – знак неминуемой беды, а возможно и смерти: отражаясь от стенок трещин, свет действует наподобие «энергетического лезвия». Даже самые незначительные неровности способны  искажать отражённое изображение.

Несомненно, зеркала требуют особого ухода. Можно  взять на стакан воды   столовую  ложку  нашатырного спирта и  смешать с мелом или зубным  порошком до образования   пасты, нанести  на поверхность мягкой (шерстяной) тряпкой  и протереть бумагой. Для придания блеска рекомендуется промывать зеркало холодной водой с примесью соли и уксуса или разбавленным настоем чая. Пятна удаляются разрезанной сырой луковицы, причём после обработки луковицей поверхность желательно протереть тканью с кручёной ниткой, которая не оставляет волокна. В советах домохозяйкам сказано, что зеркало, натёртое сырой луковицей, долго остаётся без пятен. Странно, но Исидора никогда не протирала и не чистила зеркала в своей квартире, говорила, что влага  может их испортить, однако, они так и не потускнели... Впрочем, зеркало обычно быстрее тускнеет, когда на него попадают прямые солнечные лучи.

Трельяж Исидоры долго не давал мне покоя, пока однажды я всё таки не решилась на эксперимент и не поднесла к зеркалу зажжённую свечу: мне хотелось достоверно убедиться в его магической силе. Странно, но свеча отразилась сначала только по центру, тогда как два боковых вообще ничего не отражали, пока через какое то мгновенье весёлый лоскуток не заиграл, колеблемый от моего дыхания, во всех трёх створках, – так что мне почему то стало не страшно, но  грустно и я подумала, что тройное отражение свечи лишь малая толика света, сохранившегося благодаря трельяжу Исидоры в темноте холодного коридора. И что моё отражение когда нибудь  раствориться в его лунной глубине.


 

Рейтинг: +3 279 просмотров
Комментарии (3)
Марина Попенова # 27 февраля 2014 в 18:39 0
Замечательно!!! Взяла в Избранное!!!
Серов Владимир # 27 февраля 2014 в 20:06 0
live1 Браво автору! Для меня это безусловно находка! Стиль лёгкий, ирония великолепная, язык изящен. Прелесть!
Серов Владимир # 4 июня 2014 в 21:31 0
Не мог не заглянуть опять! И повторяю - браво!!! live1