ГлавнаяВся прозаМалые формыНовеллы → Непоименованные

 

Непоименованные

15 апреля 2012 - Дмитрий Криушов
article42462.jpg

НЕПОИМЕНОВАННЫЕ

 

Затёртая это фраза: случилось это давно, а помню, словно бы всё случилось лишь вчера. Но – как уж есть, и не обессудьте, ежели мои эмоции…

 

Нет, по природе, и тем паче, по воспитанию я – истовый и близкий к фанатизму сангвиник, и даже если в моей крови и присутствуют подозрительные элементы, то это – никоим образом не желчь (холерики), и не черная желчь (добро пожаловать к меланхоликам), и, тем более – вода (флегматики даже в воде не тонут).

 

 Таких, как я, остальные человеческие расы ещё пофигистами называют, на что я лишь недоумеваю; поскольку жадничать – умею, работать до изнеможения – не хочу, но всегда согласен; а стремиться к чему-то светлому – так… «Возьмемся за руки, друзья»?. Люблю я друзей, люблю близких, дальних, наслаждаюсь природой, и на всё это мне отнюдь не пофиг. Ценю я всё это, и Боже Вас упаси обидеть сангвиника, или же окружение его.

 

Но вернемся с того, с чего начали, а именно с того, что давно случилось Нечто. Причем – не вчера; хотя для нас, сангвиников, ответ «вчера» при вопросе «когда ты ел?» - почто что вечность. Итак, было это в самом начале семидесятых, поскольку у папы ещё не было машины. Зато мои родители уже купили садовый участок на самой окраине города, и там росла малина, а справа от малины – черемуха.

 

Малину я трескал вплоть до самой осени, черемуха же позволяла себя вкушать лишь тогда, когда без курточки из дому уже и не выходи. Да, была ещё клубника, смородина и кружовник (похуже малины, пять с минусом), в теплице созревали огурцы и чудовищных размеров помидоры с пугающим названием «Бычье сердце» (на четверочку, но родители его под «Медвежью кровь» очинно жаловали).

 

Чуть ближе к дороге, на огороде, росли и вовсе бесполезные растения: картошка, котрую надо было окучивать, глупая длинная морковь, пачкотливая свекла, а также и вовсе несуразные бяки, навроде лука и чеснока. И вся эта непотребщина занимала пол-участка! Мало того: меня ею ещё и пичкали! Нет, представьте: ешь ты суп, к примеру, с курицей, синей от рождения, и что? Для того, чтобы освободить махонькое крылышко, ты просто вынужден столько ммммм…ррррр… ккк..ови, столько ль-лььукууууу наглотаться, что и мясо не в радость становится. Ничуть не лучше щи, борщ, и даже грибница: мои родители даже её умудрялись луком испохабить.

 

А я лук – не люблю! Грибы – люблю, а капусту – терпеть не могу! Мясо – обожаю, лук же с чесноком – не перевариваю! Мяса хочу! Малины! Морса! Мороженого! Молока! Маму люблю! Ой, и чего это всё на букву «М»?  

 

Ой, точно: вот сам и вспомнил, о чём рассказать-то хотел. О кошке же, её тоже на «М» звали, Муркой. Ну, как положено. И, хоть на кошек у меня и аллергия, и мама запрещала мне ее гладить, ссылаясь на невидимых и вездесущих блох, даже руки чуть ли не через каждые пять минут заставляла мыть. Я послушно их мыл, наивный, не зная еще, что на руках блохи не водятся. Мало того: подчас я даже купал кошку в корыте с водой, пользуясь стиральной доской и хозяйственным мылом, но каждый раз выходил… нет – выползал, шипя, побежденным. С расцарапанными руками, а порой – даже… За это страшное преступление меня принуждали учить наизусть «Конька-горбунка», и часа два не выпускали на улицу. Не верите? Да я и сейчас, через… Господи, неужто столько раз наша планетка вокруг Солнца успела обернуться? Сколько же это будет в километрах?!

 

Но однажды кошка внезапно потолстела и совсем пропала. Учитывая, что она – соседская, а к соседям без разрешения на участок заходить нельзя, я частенько усаживался с предварительно собранной малинкой (ах, запах-то какой!), на нашу завалинку, и высматривал эту хитрюгу: авось, объявится? Наконец папа, обеспокоившись вслед за мной пропажей Мурки, вооружившись лестницей, залез к нам на чердак, и отчего-то печально объявил, что кошка – там, и у неё появились котята.

 

Почему он такой задумчивый, мне было разъяснено вполне прозаично: мол, расплоятся тут, птичек поедят, а те кушают толстых противных шерстистых гусениц, и тогда злые гусеницы нам самим ничего не оставят на обед. И на ужин тоже ничего не будет, даже смородины, и той не будет: всё съедят. Такой вот круговорот: кошки – птичек, птички – гусениц, гусеницы (до чего же противные!) -  смородину. И – малину… А мы вроде и не при чём…

 

Да, в воскресенье это было, сразу после того, как папа нашел Мурку, да ещё и «со своим выводком». Это мама так сказала: выводок. Итак, приехал дедушка, взял лопату, и мы втроем невесть зачем, взяв с собой «выводок», пошли вместе в лес. Ведро с котятками я нёс сам, и то и дело посматривал, что они там делают внизу, крепыши. Мурка сперва бежала следом, орала, как оглашенная, но её (дуру, и еще что-то), отогнал лопатой любимый дедушка, и мы пошли на наше грибное место, хотя для грибов было ещё рановато. Зачем? Почему?

 

Потом мы с папой присели отдохнуть возле сосенки, дедушка же решил пойти с котятами дальше, чуть за горку, где сплошной папоротник, и никаких тебе грибов.

-Пап, а куда это он с котятами? – с наслаждением снял я ставшие маленькими за зиму прошлогодние сандалики.  

-Котят на волю отпускать, - отвернувшись, закурил отец.

 

-А….а лопата… лопата зачем? – ощутил я холодок на спине.

Папа поднялся на ноги, потянулся, походил туда-сюда, приглядываясь, и вздохнул:

-Не созрела ещё земляничка, рано ей. Вот и тебе тоже рано.

-Де… де…дедушка их что?... Их? – вскочил я. – Я! Их?!

 

-Тихо-тихо-тихо! – слегка придержал меня папа за плечо. – Отпустит, отпустит, ну что ты? Они уйдут, там деревня близко, они туда и пойдут. Иначе зачем, как ты думаешь, мы так далеко шли? Ничего плохого не станет с твоими котятками, правда ведь? Правда?

 

И тут меня охватило такое безволие, что я плюхнулся обратно на землю, и мне… да, мне попросту было тоскливо: не верил я не папе, ни деду. Убили они их, пушистиков. В землю зарыли. И кто? Мой родной дедушка. Папа. И мама. Все убили. Даже я. Я ведро нес. А они там, на дне ведра шебуршат… шебуршили.

 

А я их даже назвать не успел, да что там назвать – запомнить! Того, что с двумя белыми пятнышками на животике – Пандой, это да, сразу придумал, полосатенького можно было Тигром назвать, или же – Шер-ханом, кто ещё там был? Да, Пятнышка была, вся такая в пятнышку. И ещё были, штуки три. Может – больше, неважно. Важно то, что уже поздно, как кого наименовать. Так они и остались – НЕПОИМЕНОВАННЫМИ.  

© Copyright: Дмитрий Криушов, 2012

Регистрационный номер №0042462

от 15 апреля 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0042462 выдан для произведения:

 НЕПОИМЕНОВАННЫЕ

 

Затёртая это фраза: случилось это давно, а помню, словно бы всё случилось лишь вчера. Но – как уж есть, и не обессудьте, ежели мои эмоции…

 

Нет, по природе, и тем паче, по воспитанию я – истовый и близкий к фанатизму сангвиник, и даже если в моей крови и присутствуют подозрительные элементы, то это – никоим образом не желчь (холерики), и не черная желчь (добро пожаловать к меланхоликам), и, тем более – вода (флегматики даже в воде не тонут).

 

 Таких, как я, остальные человеческие расы ещё пофигистами называют, на что я лишь недоумеваю; поскольку жадничать – умею, работать до изнеможения – не хочу, но всегда согласен; а стремиться к чему-то светлому – так… «Возьмемся за руки, друзья»?. Люблю я друзей, люблю близких, дальних, наслаждаюсь природой, и на всё это мне отнюдь не пофиг. Ценю я всё это, и Боже Вас упаси обидеть сангвиника, или же окружение его.

 

Но вернемся с того, с чего начали, а именно с того, что давно случилось Нечто. Причем – не вчера; хотя для нас, сангвиников, ответ «вчера» при вопросе «когда ты ел?» - почто что вечность. Итак, было это в самом начале семидесятых, поскольку у папы ещё не было машины. Зато мои родители уже купили садовый участок на самой окраине города, и там росла малина, а справа от малины – черемуха.

 

Малину я трескал вплоть до самой осени, черемуха же позволяла себя вкушать лишь тогда, когда без курточки из дому уже и не выходи. Да, была ещё клубника, смородина и кружовник (похуже малины, пять с минусом), в теплице созревали огурцы и чудовищных размеров помидоры с пугающим названием «Бычье сердце» (на четверочку, но родители его под «Медвежью кровь» очинно жаловали).

 

Чуть ближе к дороге, на огороде, росли и вовсе бесполезные растения: картошка, котрую надо было окучивать, глупая длинная морковь, пачкотливая свекла, а также и вовсе несуразные бяки, навроде лука и чеснока. И вся эта непотребщина занимала пол-участка! Мало того: меня ею ещё и пичкали! Нет, представьте: ешь ты суп, к примеру, с курицей, синей от рождения, и что? Для того, чтобы освободить махонькое крылышко, ты просто вынужден столько ммммм…ррррр… ккк..ови, столько ль-лььукууууу наглотаться, что и мясо не в радость становится. Ничуть не лучше щи, борщ, и даже грибница: мои родители даже её умудрялись луком испохабить.

 

А я лук – не люблю! Грибы – люблю, а капусту – терпеть не могу! Мясо – обожаю, лук же с чесноком – не перевариваю! Мяса хочу! Малины! Морса! Мороженого! Молока! Маму люблю! Ой, и чего это всё на букву «М»?  

 

Ой, точно: вот сам и вспомнил, о чём рассказать-то хотел. О кошке же, её тоже на «М» звали, Муркой. Ну, как положено. И, хоть на кошек у меня и аллергия, и мама запрещала мне ее гладить, ссылаясь на невидимых и вездесущих блох, даже руки чуть ли не через каждые пять минут заставляла мыть. Я послушно их мыл, наивный, не зная еще, что на руках блохи не водятся. Мало того: подчас я даже купал кошку в корыте с водой, пользуясь стиральной доской и хозяйственным мылом, но каждый раз выходил… нет – выползал, шипя, побежденным. С расцарапанными руками, а порой – даже… За это страшное преступление меня принуждали учить наизусть «Конька-горбунка», и часа два не выпускали на улицу. Не верите? Да я и сейчас, через… Господи, неужто столько раз наша планетка вокруг Солнца успела обернуться? Сколько же это будет в километрах?!

 

Но однажды кошка внезапно потолстела и совсем пропала. Учитывая, что она – соседская, а к соседям без разрешения на участок заходить нельзя, я частенько усаживался с предварительно собранной малинкой (ах, запах-то какой!), на нашу завалинку, и высматривал эту хитрюгу: авось, объявится? Наконец папа, обеспокоившись вслед за мной пропажей Мурки, вооружившись лестницей, залез к нам на чердак, и отчего-то печально объявил, что кошка – там, и у неё появились котята.

 

Почему он такой задумчивый, мне было разъяснено вполне прозаично: мол, расплоятся тут, птичек поедят, а те кушают толстых противных шерстистых гусениц, и тогда злые гусеницы нам самим ничего не оставят на обед. И на ужин тоже ничего не будет, даже смородины, и той не будет: всё съедят. Такой вот круговорот: кошки – птичек, птички – гусениц, гусеницы (до чего же противные!) -  смородину. И – малину… А мы вроде и не при чём…

 

Да, в воскресенье это было, сразу после того, как папа нашел Мурку, да ещё и «со своим выводком». Это мама так сказала: выводок. Итак, приехал дедушка, взял лопату, и мы втроем невесть зачем, взяв с собой «выводок», пошли вместе в лес. Ведро с котятками я нёс сам, и то и дело посматривал, что они там делают внизу, крепыши. Мурка сперва бежала следом, орала, как оглашенная, но её (дуру, и еще что-то), отогнал лопатой любимый дедушка, и мы пошли на наше грибное место, хотя для грибов было ещё рановато. Зачем? Почему?

 

Потом мы с папой присели отдохнуть возле сосенки, дедушка же решил пойти с котятами дальше, чуть за горку, где сплошной папоротник, и никаких тебе грибов.

-Пап, а куда это он с котятами? – с наслаждением снял я ставшие маленькими за зиму прошлогодние сандалики.  

-Котят на волю отпускать, - отвернувшись, закурил отец.

 

-А….а лопата… лопата зачем? – ощутил я холодок на спине.

Папа поднялся на ноги, потянулся, походил туда-сюда, приглядываясь, и вздохнул:

-Не созрела ещё земляничка, рано ей. Вот и тебе тоже рано.

-Де… де…дедушка их что?... Их? – вскочил я. – Я! Их?!

 

-Тихо-тихо-тихо! – слегка придержал меня папа за плечо. – Отпустит, отпустит, ну что ты? Они уйдут, там деревня близко, они туда и пойдут. Иначе зачем, как ты думаешь, мы так далеко шли? Ничего плохого не станет с твоими котятками, правда ведь? Правда?

 

И тут меня охватило такое безволие, что я плюхнулся обратно на землю, и мне… да, мне попросту было тоскливо: не верил я не папе, ни деду. Убили они их, пушистиков. В землю зарыли. И кто? Мой родной дедушка. Папа. И мама. Все убили. Даже я. Я ведро нес. А они там, на дне ведра шебуршат… шебуршили.

 

А я их даже назвать не успел, да что там назвать – запомнить! Того, что с двумя белыми пятнышками на животике – Пандой, это да, сразу придумал, полосатенького можно было Тигром назвать, или же – Шер-ханом, кто ещё там был? Да, Пятнышка была, вся такая в пятнышку. И ещё были, штуки три. Может – больше, неважно. Важно то, что уже поздно, как кого наименовать. Так они и остались – НЕПОИМЕНОВАННЫМИ.  НЕПОИМЕНОВАННЫЕ

 

Затёртая это фраза: случилось это давно, а помню, словно бы всё случилось лишь вчера. Но – как уж есть, и не обессудьте, ежели мои эмоции…

 

Нет, по природе, и тем паче, по воспитанию я – истовый и близкий к фанатизму сангвиник, и даже если в моей крови и присутствуют подозрительные элементы, то это – никоим образом не желчь (холерики), и не черная желчь (добро пожаловать к меланхоликам), и, тем более – вода (флегматики даже в воде не тонут).

 

 Таких, как я, остальные человеческие расы ещё пофигистами называют, на что я лишь недоумеваю; поскольку жадничать – умею, работать до изнеможения – не хочу, но всегда согласен; а стремиться к чему-то светлому – так… «Возьмемся за руки, друзья»?. Люблю я друзей, люблю близких, дальних, наслаждаюсь природой, и на всё это мне отнюдь не пофиг. Ценю я всё это, и Боже Вас упаси обидеть сангвиника, или же окружение его.

 

Но вернемся с того, с чего начали, а именно с того, что давно случилось Нечто. Причем – не вчера; хотя для нас, сангвиников, ответ «вчера» при вопросе «когда ты ел?» - почто что вечность. Итак, было это в самом начале семидесятых, поскольку у папы ещё не было машины. Зато мои родители уже купили садовый участок на самой окраине города, и там росла малина, а справа от малины – черемуха.

 

Малину я трескал вплоть до самой осени, черемуха же позволяла себя вкушать лишь тогда, когда без курточки из дому уже и не выходи. Да, была ещё клубника, смородина и кружовник (похуже малины, пять с минусом), в теплице созревали огурцы и чудовищных размеров помидоры с пугающим названием «Бычье сердце» (на четверочку, но родители его под «Медвежью кровь» очинно жаловали).

 

Чуть ближе к дороге, на огороде, росли и вовсе бесполезные растения: картошка, котрую надо было окучивать, глупая длинная морковь, пачкотливая свекла, а также и вовсе несуразные бяки, навроде лука и чеснока. И вся эта непотребщина занимала пол-участка! Мало того: меня ею ещё и пичкали! Нет, представьте: ешь ты суп, к примеру, с курицей, синей от рождения, и что? Для того, чтобы освободить махонькое крылышко, ты просто вынужден столько ммммм…ррррр… ккк..ови, столько ль-лььукууууу наглотаться, что и мясо не в радость становится. Ничуть не лучше щи, борщ, и даже грибница: мои родители даже её умудрялись луком испохабить.

 

А я лук – не люблю! Грибы – люблю, а капусту – терпеть не могу! Мясо – обожаю, лук же с чесноком – не перевариваю! Мяса хочу! Малины! Морса! Мороженого! Молока! Маму люблю! Ой, и чего это всё на букву «М»?  

 

Ой, точно: вот сам и вспомнил, о чём рассказать-то хотел. О кошке же, её тоже на «М» звали, Муркой. Ну, как положено. И, хоть на кошек у меня и аллергия, и мама запрещала мне ее гладить, ссылаясь на невидимых и вездесущих блох, даже руки чуть ли не через каждые пять минут заставляла мыть. Я послушно их мыл, наивный, не зная еще, что на руках блохи не водятся. Мало того: подчас я даже купал кошку в корыте с водой, пользуясь стиральной доской и хозяйственным мылом, но каждый раз выходил… нет – выползал, шипя, побежденным. С расцарапанными руками, а порой – даже… За это страшное преступление меня принуждали учить наизусть «Конька-горбунка», и часа два не выпускали на улицу. Не верите? Да я и сейчас, через… Господи, неужто столько раз наша планетка вокруг Солнца успела обернуться? Сколько же это будет в километрах?!

 

Но однажды кошка внезапно потолстела и совсем пропала. Учитывая, что она – соседская, а к соседям без разрешения на участок заходить нельзя, я частенько усаживался с предварительно собранной малинкой (ах, запах-то какой!), на нашу завалинку, и высматривал эту хитрюгу: авось, объявится? Наконец папа, обеспокоившись вслед за мной пропажей Мурки, вооружившись лестницей, залез к нам на чердак, и отчего-то печально объявил, что кошка – там, и у неё появились котята.

 

Почему он такой задумчивый, мне было разъяснено вполне прозаично: мол, расплоятся тут, птичек поедят, а те кушают толстых противных шерстистых гусениц, и тогда злые гусеницы нам самим ничего не оставят на обед. И на ужин тоже ничего не будет, даже смородины, и той не будет: всё съедят. Такой вот круговорот: кошки – птичек, птички – гусениц, гусеницы (до чего же противные!) -  смородину. И – малину… А мы вроде и не при чём…

 

Да, в воскресенье это было, сразу после того, как папа нашел Мурку, да ещё и «со своим выводком». Это мама так сказала: выводок. Итак, приехал дедушка, взял лопату, и мы втроем невесть зачем, взяв с собой «выводок», пошли вместе в лес. Ведро с котятками я нёс сам, и то и дело посматривал, что они там делают внизу, крепыши. Мурка сперва бежала следом, орала, как оглашенная, но её (дуру, и еще что-то), отогнал лопатой любимый дедушка, и мы пошли на наше грибное место, хотя для грибов было ещё рановато. Зачем? Почему?

 

Потом мы с папой присели отдохнуть возле сосенки, дедушка же решил пойти с котятами дальше, чуть за горку, где сплошной папоротник, и никаких тебе грибов.

-Пап, а куда это он с котятами? – с наслаждением снял я ставшие маленькими за зиму прошлогодние сандалики.  

-Котят на волю отпускать, - отвернувшись, закурил отец.

 

-А….а лопата… лопата зачем? – ощутил я холодок на спине.

Папа поднялся на ноги, потянулся, походил туда-сюда, приглядываясь, и вздохнул:

-Не созрела ещё земляничка, рано ей. Вот и тебе тоже рано.

-Де… де…дедушка их что?... Их? – вскочил я. – Я! Их?!

 

-Тихо-тихо-тихо! – слегка придержал меня папа за плечо. – Отпустит, отпустит, ну что ты? Они уйдут, там деревня близко, они туда и пойдут. Иначе зачем, как ты думаешь, мы так далеко шли? Ничего плохого не станет с твоими котятками, правда ведь? Правда?

 

И тут меня охватило такое безволие, что я плюхнулся обратно на землю, и мне… да, мне попросту было тоскливо: не верил я не папе, ни деду. Убили они их, пушистиков. В землю зарыли. И кто? Мой родной дедушка. Папа. И мама. Все убили. Даже я. Я ведро нес. А они там, на дне ведра шебуршат… шебуршили.

 

А я их даже назвать не успел, да что там назвать – запомнить! Того, что с двумя белыми пятнышками на животике – Пандой, это да, сразу придумал, полосатенького можно было Тигром назвать, или же – Шер-ханом, кто ещё там был? Да, Пятнышка была, вся такая в пятнышку. И ещё были, штуки три. Может – больше, неважно. Важно то, что уже поздно, как кого наименовать. Так они и остались – НЕПОИМЕНОВАННЫМИ.  НЕПОИМЕНОВАННЫЕ

 

Затёртая это фраза: случилось это давно, а помню, словно бы всё случилось лишь вчера. Но – как уж есть, и не обессудьте, ежели мои эмоции…

 

Нет, по природе, и тем паче, по воспитанию я – истовый и близкий к фанатизму сангвиник, и даже если в моей крови и присутствуют подозрительные элементы, то это – никоим образом не желчь (холерики), и не черная желчь (добро пожаловать к меланхоликам), и, тем более – вода (флегматики даже в воде не тонут).

 

 Таких, как я, остальные человеческие расы ещё пофигистами называют, на что я лишь недоумеваю; поскольку жадничать – умею, работать до изнеможения – не хочу, но всегда согласен; а стремиться к чему-то светлому – так… «Возьмемся за руки, друзья»?. Люблю я друзей, люблю близких, дальних, наслаждаюсь природой, и на всё это мне отнюдь не пофиг. Ценю я всё это, и Боже Вас упаси обидеть сангвиника, или же окружение его.

 

Но вернемся с того, с чего начали, а именно с того, что давно случилось Нечто. Причем – не вчера; хотя для нас, сангвиников, ответ «вчера» при вопросе «когда ты ел?» - почто что вечность. Итак, было это в самом начале семидесятых, поскольку у папы ещё не было машины. Зато мои родители уже купили садовый участок на самой окраине города, и там росла малина, а справа от малины – черемуха.

 

Малину я трескал вплоть до самой осени, черемуха же позволяла себя вкушать лишь тогда, когда без курточки из дому уже и не выходи. Да, была ещё клубника, смородина и кружовник (похуже малины, пять с минусом), в теплице созревали огурцы и чудовищных размеров помидоры с пугающим названием «Бычье сердце» (на четверочку, но родители его под «Медвежью кровь» очинно жаловали).

 

Чуть ближе к дороге, на огороде, росли и вовсе бесполезные растения: картошка, котрую надо было окучивать, глупая длинная морковь, пачкотливая свекла, а также и вовсе несуразные бяки, навроде лука и чеснока. И вся эта непотребщина занимала пол-участка! Мало того: меня ею ещё и пичкали! Нет, представьте: ешь ты суп, к примеру, с курицей, синей от рождения, и что? Для того, чтобы освободить махонькое крылышко, ты просто вынужден столько ммммм…ррррр… ккк..ови, столько ль-лььукууууу наглотаться, что и мясо не в радость становится. Ничуть не лучше щи, борщ, и даже грибница: мои родители даже её умудрялись луком испохабить.

 

А я лук – не люблю! Грибы – люблю, а капусту – терпеть не могу! Мясо – обожаю, лук же с чесноком – не перевариваю! Мяса хочу! Малины! Морса! Мороженого! Молока! Маму люблю! Ой, и чего это всё на букву «М»?  

 

Ой, точно: вот сам и вспомнил, о чём рассказать-то хотел. О кошке же, её тоже на «М» звали, Муркой. Ну, как положено. И, хоть на кошек у меня и аллергия, и мама запрещала мне ее гладить, ссылаясь на невидимых и вездесущих блох, даже руки чуть ли не через каждые пять минут заставляла мыть. Я послушно их мыл, наивный, не зная еще, что на руках блохи не водятся. Мало того: подчас я даже купал кошку в корыте с водой, пользуясь стиральной доской и хозяйственным мылом, но каждый раз выходил… нет – выползал, шипя, побежденным. С расцарапанными руками, а порой – даже… За это страшное преступление меня принуждали учить наизусть «Конька-горбунка», и часа два не выпускали на улицу. Не верите? Да я и сейчас, через… Господи, неужто столько раз наша планетка вокруг Солнца успела обернуться? Сколько же это будет в километрах?!

 

Но однажды кошка внезапно потолстела и совсем пропала. Учитывая, что она – соседская, а к соседям без разрешения на участок заходить нельзя, я частенько усаживался с предварительно собранной малинкой (ах, запах-то какой!), на нашу завалинку, и высматривал эту хитрюгу: авось, объявится? Наконец папа, обеспокоившись вслед за мной пропажей Мурки, вооружившись лестницей, залез к нам на чердак, и отчего-то печально объявил, что кошка – там, и у неё появились котята.

 

Почему он такой задумчивый, мне было разъяснено вполне прозаично: мол, расплоятся тут, птичек поедят, а те кушают толстых противных шерстистых гусениц, и тогда злые гусеницы нам самим ничего не оставят на обед. И на ужин тоже ничего не будет, даже смородины, и той не будет: всё съедят. Такой вот круговорот: кошки – птичек, птички – гусениц, гусеницы (до чего же противные!) -  смородину. И – малину… А мы вроде и не при чём…

 

Да, в воскресенье это было, сразу после того, как папа нашел Мурку, да ещё и «со своим выводком». Это мама так сказала: выводок. Итак, приехал дедушка, взял лопату, и мы втроем невесть зачем, взяв с собой «выводок», пошли вместе в лес. Ведро с котятками я нёс сам, и то и дело посматривал, что они там делают внизу, крепыши. Мурка сперва бежала следом, орала, как оглашенная, но её (дуру, и еще что-то), отогнал лопатой любимый дедушка, и мы пошли на наше грибное место, хотя для грибов было ещё рановато. Зачем? Почему?

 

Потом мы с папой присели отдохнуть возле сосенки, дедушка же решил пойти с котятами дальше, чуть за горку, где сплошной папоротник, и никаких тебе грибов.

-Пап, а куда это он с котятами? – с наслаждением снял я ставшие маленькими за зиму прошлогодние сандалики.  

-Котят на волю отпускать, - отвернувшись, закурил отец.

 

-А….а лопата… лопата зачем? – ощутил я холодок на спине.

Папа поднялся на ноги, потянулся, походил туда-сюда, приглядываясь, и вздохнул:

-Не созрела ещё земляничка, рано ей. Вот и тебе тоже рано.

-Де… де…дедушка их что?... Их? – вскочил я. – Я! Их?!

 

-Тихо-тихо-тихо! – слегка придержал меня папа за плечо. – Отпустит, отпустит, ну что ты? Они уйдут, там деревня близко, они туда и пойдут. Иначе зачем, как ты думаешь, мы так далеко шли? Ничего плохого не станет с твоими котятками, правда ведь? Правда?

 

И тут меня охватило такое безволие, что я плюхнулся обратно на землю, и мне… да, мне попросту было тоскливо: не верил я не папе, ни деду. Убили они их, пушистиков. В землю зарыли. И кто? Мой родной дедушка. Папа. И мама. Все убили. Даже я. Я ведро нес. А они там, на дне ведра шебуршат… шебуршили.

 

А я их даже назвать не успел, да что там назвать – запомнить! Того, что с двумя белыми пятнышками на животике – Пандой, это да, сразу придумал, полосатенького можно было Тигром назвать, или же – Шер-ханом, кто ещё там был? Да, Пятнышка была, вся такая в пятнышку. И ещё были, штуки три. Может – больше, неважно. Важно то, что уже поздно, как кого наименовать. Так они и остались – НЕПОИМЕНОВАННЫМИ.  НЕПОИМЕНОВАННЫЕ

 

Затёртая это фраза: случилось это давно, а помню, словно бы всё случилось лишь вчера. Но – как уж есть, и не обессудьте, ежели мои эмоции…

 

Нет, по природе, и тем паче, по воспитанию я – истовый и близкий к фанатизму сангвиник, и даже если в моей крови и присутствуют подозрительные элементы, то это – никоим образом не желчь (холерики), и не черная желчь (добро пожаловать к меланхоликам), и, тем более – вода (флегматики даже в воде не тонут).

 

 Таких, как я, остальные человеческие расы ещё пофигистами называют, на что я лишь недоумеваю; поскольку жадничать – умею, работать до изнеможения – не хочу, но всегда согласен; а стремиться к чему-то светлому – так… «Возьмемся за руки, друзья»?. Люблю я друзей, люблю близких, дальних, наслаждаюсь природой, и на всё это мне отнюдь не пофиг. Ценю я всё это, и Боже Вас упаси обидеть сангвиника, или же окружение его.

 

Но вернемся с того, с чего начали, а именно с того, что давно случилось Нечто. Причем – не вчера; хотя для нас, сангвиников, ответ «вчера» при вопросе «когда ты ел?» - почто что вечность. Итак, было это в самом начале семидесятых, поскольку у папы ещё не было машины. Зато мои родители уже купили садовый участок на самой окраине города, и там росла малина, а справа от малины – черемуха.

 

Малину я трескал вплоть до самой осени, черемуха же позволяла себя вкушать лишь тогда, когда без курточки из дому уже и не выходи. Да, была ещё клубника, смородина и кружовник (похуже малины, пять с минусом), в теплице созревали огурцы и чудовищных размеров помидоры с пугающим названием «Бычье сердце» (на четверочку, но родители его под «Медвежью кровь» очинно жаловали).

 

Чуть ближе к дороге, на огороде, росли и вовсе бесполезные растения: картошка, котрую надо было окучивать, глупая длинная морковь, пачкотливая свекла, а также и вовсе несуразные бяки, навроде лука и чеснока. И вся эта непотребщина занимала пол-участка! Мало того: меня ею ещё и пичкали! Нет, представьте: ешь ты суп, к примеру, с курицей, синей от рождения, и что? Для того, чтобы освободить махонькое крылышко, ты просто вынужден столько ммммм…ррррр… ккк..ови, столько ль-лььукууууу наглотаться, что и мясо не в радость становится. Ничуть не лучше щи, борщ, и даже грибница: мои родители даже её умудрялись луком испохабить.

 

А я лук – не люблю! Грибы – люблю, а капусту – терпеть не могу! Мясо – обожаю, лук же с чесноком – не перевариваю! Мяса хочу! Малины! Морса! Мороженого! Молока! Маму люблю! Ой, и чего это всё на букву «М»?  

 

Ой, точно: вот сам и вспомнил, о чём рассказать-то хотел. О кошке же, её тоже на «М» звали, Муркой. Ну, как положено. И, хоть на кошек у меня и аллергия, и мама запрещала мне ее гладить, ссылаясь на невидимых и вездесущих блох, даже руки чуть ли не через каждые пять минут заставляла мыть. Я послушно их мыл, наивный, не зная еще, что на руках блохи не водятся. Мало того: подчас я даже купал кошку в корыте с водой, пользуясь стиральной доской и хозяйственным мылом, но каждый раз выходил… нет – выползал, шипя, побежденным. С расцарапанными руками, а порой – даже… За это страшное преступление меня принуждали учить наизусть «Конька-горбунка», и часа два не выпускали на улицу. Не верите? Да я и сейчас, через… Господи, неужто столько раз наша планетка вокруг Солнца успела обернуться? Сколько же это будет в километрах?!

 

Но однажды кошка внезапно потолстела и совсем пропала. Учитывая, что она – соседская, а к соседям без разрешения на участок заходить нельзя, я частенько усаживался с предварительно собранной малинкой (ах, запах-то какой!), на нашу завалинку, и высматривал эту хитрюгу: авось, объявится? Наконец папа, обеспокоившись вслед за мной пропажей Мурки, вооружившись лестницей, залез к нам на чердак, и отчего-то печально объявил, что кошка – там, и у неё появились котята.

 

Почему он такой задумчивый, мне было разъяснено вполне прозаично: мол, расплоятся тут, птичек поедят, а те кушают толстых противных шерстистых гусениц, и тогда злые гусеницы нам самим ничего не оставят на обед. И на ужин тоже ничего не будет, даже смородины, и той не будет: всё съедят. Такой вот круговорот: кошки – птичек, птички – гусениц, гусеницы (до чего же противные!) -  смородину. И – малину… А мы вроде и не при чём…

 

Да, в воскресенье это было, сразу после того, как папа нашел Мурку, да ещё и «со своим выводком». Это мама так сказала: выводок. Итак, приехал дедушка, взял лопату, и мы втроем невесть зачем, взяв с собой «выводок», пошли вместе в лес. Ведро с котятками я нёс сам, и то и дело посматривал, что они там делают внизу, крепыши. Мурка сперва бежала следом, орала, как оглашенная, но её (дуру, и еще что-то), отогнал лопатой любимый дедушка, и мы пошли на наше грибное место, хотя для грибов было ещё рановато. Зачем? Почему?

 

Потом мы с папой присели отдохнуть возле сосенки, дедушка же решил пойти с котятами дальше, чуть за горку, где сплошной папоротник, и никаких тебе грибов.

-Пап, а куда это он с котятами? – с наслаждением снял я ставшие маленькими за зиму прошлогодние сандалики.  

-Котят на волю отпускать, - отвернувшись, закурил отец.

 

-А….а лопата… лопата зачем? – ощутил я холодок на спине.

Папа поднялся на ноги, потянулся, походил туда-сюда, приглядываясь, и вздохнул:

-Не созрела ещё земляничка, рано ей. Вот и тебе тоже рано.

-Де… де…дедушка их что?... Их? – вскочил я. – Я! Их?!

 

-Тихо-тихо-тихо! – слегка придержал меня папа за плечо. – Отпустит, отпустит, ну что ты? Они уйдут, там деревня близко, они туда и пойдут. Иначе зачем, как ты думаешь, мы так далеко шли? Ничего плохого не станет с твоими котятками, правда ведь? Правда?

 

И тут меня охватило такое безволие, что я плюхнулся обратно на землю, и мне… да, мне попросту было тоскливо: не верил я не папе, ни деду. Убили они их, пушистиков. В землю зарыли. И кто? Мой родной дедушка. Папа. И мама. Все убили. Даже я. Я ведро нес. А они там, на дне ведра шебуршат… шебуршили.

 

А я их даже назвать не успел, да что там назвать – запомнить! Того, что с двумя белыми пятнышками на животике – Пандой, это да, сразу придумал, полосатенького можно было Тигром назвать, или же – Шер-ханом, кто ещё там был? Да, Пятнышка была, вся такая в пятнышку. И ещё были, штуки три. Может – больше, неважно. Важно то, что уже поздно, как кого наименовать. Так они и остались – НЕПОИМЕНОВАННЫМИ.  НЕПОИМЕНОВАННЫЕ

 

Затёртая это фраза: случилось это давно, а помню, словно бы всё случилось лишь вчера. Но – как уж есть, и не обессудьте, ежели мои эмоции…

 

Нет, по природе, и тем паче, по воспитанию я – истовый и близкий к фанатизму сангвиник, и даже если в моей крови и присутствуют подозрительные элементы, то это – никоим образом не желчь (холерики), и не черная желчь (добро пожаловать к меланхоликам), и, тем более – вода (флегматики даже в воде не тонут).

 

 Таких, как я, остальные человеческие расы ещё пофигистами называют, на что я лишь недоумеваю; поскольку жадничать – умею, работать до изнеможения – не хочу, но всегда согласен; а стремиться к чему-то светлому – так… «Возьмемся за руки, друзья»?. Люблю я друзей, люблю близких, дальних, наслаждаюсь природой, и на всё это мне отнюдь не пофиг. Ценю я всё это, и Боже Вас упаси обидеть сангвиника, или же окружение его.

 

Но вернемся с того, с чего начали, а именно с того, что давно случилось Нечто. Причем – не вчера; хотя для нас, сангвиников, ответ «вчера» при вопросе «когда ты ел?» - почто что вечность. Итак, было это в самом начале семидесятых, поскольку у папы ещё не было машины. Зато мои родители уже купили садовый участок на самой окраине города, и там росла малина, а справа от малины – черемуха.

 

Малину я трескал вплоть до самой осени, черемуха же позволяла себя вкушать лишь тогда, когда без курточки из дому уже и не выходи. Да, была ещё клубника, смородина и кружовник (похуже малины, пять с минусом), в теплице созревали огурцы и чудовищных размеров помидоры с пугающим названием «Бычье сердце» (на четверочку, но родители его под «Медвежью кровь» очинно жаловали).

 

Чуть ближе к дороге, на огороде, росли и вовсе бесполезные растения: картошка, котрую надо было окучивать, глупая длинная морковь, пачкотливая свекла, а также и вовсе несуразные бяки, навроде лука и чеснока. И вся эта непотребщина занимала пол-участка! Мало того: меня ею ещё и пичкали! Нет, представьте: ешь ты суп, к примеру, с курицей, синей от рождения, и что? Для того, чтобы освободить махонькое крылышко, ты просто вынужден столько ммммм…ррррр… ккк..ови, столько ль-лььукууууу наглотаться, что и мясо не в радость становится. Ничуть не лучше щи, борщ, и даже грибница: мои родители даже её умудрялись луком испохабить.

 

А я лук – не люблю! Грибы – люблю, а капусту – терпеть не могу! Мясо – обожаю, лук же с чесноком – не перевариваю! Мяса хочу! Малины! Морса! Мороженого! Молока! Маму люблю! Ой, и чего это всё на букву «М»?  

 

Ой, точно: вот сам и вспомнил, о чём рассказать-то хотел. О кошке же, её тоже на «М» звали, Муркой. Ну, как положено. И, хоть на кошек у меня и аллергия, и мама запрещала мне ее гладить, ссылаясь на невидимых и вездесущих блох, даже руки чуть ли не через каждые пять минут заставляла мыть. Я послушно их мыл, наивный, не зная еще, что на руках блохи не водятся. Мало того: подчас я даже купал кошку в корыте с водой, пользуясь стиральной доской и хозяйственным мылом, но каждый раз выходил… нет – выползал, шипя, побежденным. С расцарапанными руками, а порой – даже… За это страшное преступление меня принуждали учить наизусть «Конька-горбунка», и часа два не выпускали на улицу. Не верите? Да я и сейчас, через… Господи, неужто столько раз наша планетка вокруг Солнца успела обернуться? Сколько же это будет в километрах?!

 

Но однажды кошка внезапно потолстела и совсем пропала. Учитывая, что она – соседская, а к соседям без разрешения на участок заходить нельзя, я частенько усаживался с предварительно собранной малинкой (ах, запах-то какой!), на нашу завалинку, и высматривал эту хитрюгу: авось, объявится? Наконец папа, обеспокоившись вслед за мной пропажей Мурки, вооружившись лестницей, залез к нам на чердак, и отчего-то печально объявил, что кошка – там, и у неё появились котята.

 

Почему он такой задумчивый, мне было разъяснено вполне прозаично: мол, расплоятся тут, птичек поедят, а те кушают толстых противных шерстистых гусениц, и тогда злые гусеницы нам самим ничего не оставят на обед. И на ужин тоже ничего не будет, даже смородины, и той не будет: всё съедят. Такой вот круговорот: кошки – птичек, птички – гусениц, гусеницы (до чего же противные!) -  смородину. И – малину… А мы вроде и не при чём…

 

Да, в воскресенье это было, сразу после того, как папа нашел Мурку, да ещё и «со своим выводком». Это мама так сказала: выводок. Итак, приехал дедушка, взял лопату, и мы втроем невесть зачем, взяв с собой «выводок», пошли вместе в лес. Ведро с котятками я нёс сам, и то и дело посматривал, что они там делают внизу, крепыши. Мурка сперва бежала следом, орала, как оглашенная, но её (дуру, и еще что-то), отогнал лопатой любимый дедушка, и мы пошли на наше грибное место, хотя для грибов было ещё рановато. Зачем? Почему?

 

Потом мы с папой присели отдохнуть возле сосенки, дедушка же решил пойти с котятами дальше, чуть за горку, где сплошной папоротник, и никаких тебе грибов.

-Пап, а куда это он с котятами? – с наслаждением снял я ставшие маленькими за зиму прошлогодние сандалики.  

-Котят на волю отпускать, - отвернувшись, закурил отец.

 

-А….а лопата… лопата зачем? – ощутил я холодок на спине.

Папа поднялся на ноги, потянулся, походил туда-сюда, приглядываясь, и вздохнул:

-Не созрела ещё земляничка, рано ей. Вот и тебе тоже рано.

-Де… де…дедушка их что?... Их? – вскочил я. – Я! Их?!

 

-Тихо-тихо-тихо! – слегка придержал меня папа за плечо. – Отпустит, отпустит, ну что ты? Они уйдут, там деревня близко, они туда и пойдут. Иначе зачем, как ты думаешь, мы так далеко шли? Ничего плохого не станет с твоими котятками, правда ведь? Правда?

 

И тут меня охватило такое безволие, что я плюхнулся обратно на землю, и мне… да, мне попросту было тоскливо: не верил я не папе, ни деду. Убили они их, пушистиков. В землю зарыли. И кто? Мой родной дедушка. Папа. И мама. Все убили. Даже я. Я ведро нес. А они там, на дне ведра шебуршат… шебуршили.

 

А я их даже назвать не успел, да что там назвать – запомнить! Того, что с двумя белыми пятнышками на животике – Пандой, это да, сразу придумал, полосатенького можно было Тигром назвать, или же – Шер-ханом, кто ещё там был? Да, Пятнышка была, вся такая в пятнышку. И ещё были, штуки три. Может – больше, неважно. Важно то, что уже поздно, как кого наименовать. Так они и остались – НЕПОИМЕНОВАННЫМИ.  НЕПОИМЕНОВАННЫЕ

 

Затёртая это фраза: случилось это давно, а помню, словно бы всё случилось лишь вчера. Но – как уж есть, и не обессудьте, ежели мои эмоции…

 

Нет, по природе, и тем паче, по воспитанию я – истовый и близкий к фанатизму сангвиник, и даже если в моей крови и присутствуют подозрительные элементы, то это – никоим образом не желчь (холерики), и не черная желчь (добро пожаловать к меланхоликам), и, тем более – вода (флегматики даже в воде не тонут).

 

 Таких, как я, остальные человеческие расы ещё пофигистами называют, на что я лишь недоумеваю; поскольку жадничать – умею, работать до изнеможения – не хочу, но всегда согласен; а стремиться к чему-то светлому – так… «Возьмемся за руки, друзья»?. Люблю я друзей, люблю близких, дальних, наслаждаюсь природой, и на всё это мне отнюдь не пофиг. Ценю я всё это, и Боже Вас упаси обидеть сангвиника, или же окружение его.

 

Но вернемся с того, с чего начали, а именно с того, что давно случилось Нечто. Причем – не вчера; хотя для нас, сангвиников, ответ «вчера» при вопросе «когда ты ел?» - почто что вечность. Итак, было это в самом начале семидесятых, поскольку у папы ещё не было машины. Зато мои родители уже купили садовый участок на самой окраине города, и там росла малина, а справа от малины – черемуха.

 

Малину я трескал вплоть до самой осени, черемуха же позволяла себя вкушать лишь тогда, когда без курточки из дому уже и не выходи. Да, была ещё клубника, смородина и кружовник (похуже малины, пять с минусом), в теплице созревали огурцы и чудовищных размеров помидоры с пугающим названием «Бычье сердце» (на четверочку, но родители его под «Медвежью кровь» очинно жаловали).

 

Чуть ближе к дороге, на огороде, росли и вовсе бесполезные растения: картошка, котрую надо было окучивать, глупая длинная морковь, пачкотливая свекла, а также и вовсе несуразные бяки, навроде лука и чеснока. И вся эта непотребщина занимала пол-участка! Мало того: меня ею ещё и пичкали! Нет, представьте: ешь ты суп, к примеру, с курицей, синей от рождения, и что? Для того, чтобы освободить махонькое крылышко, ты просто вынужден столько ммммм…ррррр… ккк..ови, столько ль-лььукууууу наглотаться, что и мясо не в радость становится. Ничуть не лучше щи, борщ, и даже грибница: мои родители даже её умудрялись луком испохабить.

 

А я лук – не люблю! Грибы – люблю, а капусту – терпеть не могу! Мясо – обожаю, лук же с чесноком – не перевариваю! Мяса хочу! Малины! Морса! Мороженого! Молока! Маму люблю! Ой, и чего это всё на букву «М»?  

 

Ой, точно: вот сам и вспомнил, о чём рассказать-то хотел. О кошке же, её тоже на «М» звали, Муркой. Ну, как положено. И, хоть на кошек у меня и аллергия, и мама запрещала мне ее гладить, ссылаясь на невидимых и вездесущих блох, даже руки чуть ли не через каждые пять минут заставляла мыть. Я послушно их мыл, наивный, не зная еще, что на руках блохи не водятся. Мало того: подчас я даже купал кошку в корыте с водой, пользуясь стиральной доской и хозяйственным мылом, но каждый раз выходил… нет – выползал, шипя, побежденным. С расцарапанными руками, а порой – даже… За это страшное преступление меня принуждали учить наизусть «Конька-горбунка», и часа два не выпускали на улицу. Не верите? Да я и сейчас, через… Господи, неужто столько раз наша планетка вокруг Солнца успела обернуться? Сколько же это будет в километрах?!

 

Но однажды кошка внезапно потолстела и совсем пропала. Учитывая, что она – соседская, а к соседям без разрешения на участок заходить нельзя, я частенько усаживался с предварительно собранной малинкой (ах, запах-то какой!), на нашу завалинку, и высматривал эту хитрюгу: авось, объявится? Наконец папа, обеспокоившись вслед за мной пропажей Мурки, вооружившись лестницей, залез к нам на чердак, и отчего-то печально объявил, что кошка – там, и у неё появились котята.

 

Почему он такой задумчивый, мне было разъяснено вполне прозаично: мол, расплоятся тут, птичек поедят, а те кушают толстых противных шерстистых гусениц, и тогда злые гусеницы нам самим ничего не оставят на обед. И на ужин тоже ничего не будет, даже смородины, и той не будет: всё съедят. Такой вот круговорот: кошки – птичек, птички – гусениц, гусеницы (до чего же противные!) -  смородину. И – малину… А мы вроде и не при чём…

 

Да, в воскресенье это было, сразу после того, как папа нашел Мурку, да ещё и «со своим выводком». Это мама так сказала: выводок. Итак, приехал дедушка, взял лопату, и мы втроем невесть зачем, взяв с собой «выводок», пошли вместе в лес. Ведро с котятками я нёс сам, и то и дело посматривал, что они там делают внизу, крепыши. Мурка сперва бежала следом, орала, как оглашенная, но её (дуру, и еще что-то), отогнал лопатой любимый дедушка, и мы пошли на наше грибное место, хотя для грибов было ещё рановато. Зачем? Почему?

 

Потом мы с папой присели отдохнуть возле сосенки, дедушка же решил пойти с котятами дальше, чуть за горку, где сплошной папоротник, и никаких тебе грибов.

-Пап, а куда это он с котятами? – с наслаждением снял я ставшие маленькими за зиму прошлогодние сандалики.  

-Котят на волю отпускать, - отвернувшись, закурил отец.

 

-А….а лопата… лопата зачем? – ощутил я холодок на спине.

Папа поднялся на ноги, потянулся, походил туда-сюда, приглядываясь, и вздохнул:

-Не созрела ещё земляничка, рано ей. Вот и тебе тоже рано.

-Де… де…дедушка их что?... Их? – вскочил я. – Я! Их?!

 

-Тихо-тихо-тихо! – слегка придержал меня папа за плечо. – Отпустит, отпустит, ну что ты? Они уйдут, там деревня близко, они туда и пойдут. Иначе зачем, как ты думаешь, мы так далеко шли? Ничего плохого не станет с твоими котятками, правда ведь? Правда?

 

И тут меня охватило такое безволие, что я плюхнулся обратно на землю, и мне… да, мне попросту было тоскливо: не верил я не папе, ни деду. Убили они их, пушистиков. В землю зарыли. И кто? Мой родной дедушка. Папа. И мама. Все убили. Даже я. Я ведро нес. А они там, на дне ведра шебуршат… шебуршили.

 

А я их даже назвать не успел, да что там назвать – запомнить! Того, что с двумя белыми пятнышками на животике – Пандой, это да, сразу придумал, полосатенького можно было Тигром назвать, или же – Шер-ханом, кто ещё там был? Да, Пятнышка была, вся такая в пятнышку. И ещё были, штуки три. Может – больше, неважно. Важно то, что уже поздно, как кого наименовать. Так они и остались – НЕПОИМЕНОВАННЫМИ.  НЕПОИМЕНОВАННЫЕ

 

Затёртая это фраза: случилось это давно, а помню, словно бы всё случилось лишь вчера. Но – как уж есть, и не обессудьте, ежели мои эмоции…

 

Нет, по природе, и тем паче, по воспитанию я – истовый и близкий к фанатизму сангвиник, и даже если в моей крови и присутствуют подозрительные элементы, то это – никоим образом не желчь (холерики), и не черная желчь (добро пожаловать к меланхоликам), и, тем более – вода (флегматики даже в воде не тонут).

 

 Таких, как я, остальные человеческие расы ещё пофигистами называют, на что я лишь недоумеваю; поскольку жадничать – умею, работать до изнеможения – не хочу, но всегда согласен; а стремиться к чему-то светлому – так… «Возьмемся за руки, друзья»?. Люблю я друзей, люблю близких, дальних, наслаждаюсь природой, и на всё это мне отнюдь не пофиг. Ценю я всё это, и Боже Вас упаси обидеть сангвиника, или же окружение его.

 

Но вернемся с того, с чего начали, а именно с того, что давно случилось Нечто. Причем – не вчера; хотя для нас, сангвиников, ответ «вчера» при вопросе «когда ты ел?» - почто что вечность. Итак, было это в самом начале семидесятых, поскольку у папы ещё не было машины. Зато мои родители уже купили садовый участок на самой окраине города, и там росла малина, а справа от малины – черемуха.

 

Малину я трескал вплоть до самой осени, черемуха же позволяла себя вкушать лишь тогда, когда без курточки из дому уже и не выходи. Да, была ещё клубника, смородина и кружовник (похуже малины, пять с минусом), в теплице созревали огурцы и чудовищных размеров помидоры с пугающим названием «Бычье сердце» (на четверочку, но родители его под «Медвежью кровь» очинно жаловали).

 

Чуть ближе к дороге, на огороде, росли и вовсе бесполезные растения: картошка, котрую надо было окучивать, глупая длинная морковь, пачкотливая свекла, а также и вовсе несуразные бяки, навроде лука и чеснока. И вся эта непотребщина занимала пол-участка! Мало того: меня ею ещё и пичкали! Нет, представьте: ешь ты суп, к примеру, с курицей, синей от рождения, и что? Для того, чтобы освободить махонькое крылышко, ты просто вынужден столько ммммм…ррррр… ккк..ови, столько ль-лььукууууу наглотаться, что и мясо не в радость становится. Ничуть не лучше щи, борщ, и даже грибница: мои родители даже её умудрялись луком испохабить.

 

А я лук – не люблю! Грибы – люблю, а капусту – терпеть не могу! Мясо – обожаю, лук же с чесноком – не перевариваю! Мяса хочу! Малины! Морса! Мороженого! Молока! Маму люблю! Ой, и чего это всё на букву «М»?  

 

Ой, точно: вот сам и вспомнил, о чём рассказать-то хотел. О кошке же, её тоже на «М» звали, Муркой. Ну, как положено. И, хоть на кошек у меня и аллергия, и мама запрещала мне ее гладить, ссылаясь на невидимых и вездесущих блох, даже руки чуть ли не через каждые пять минут заставляла мыть. Я послушно их мыл, наивный, не зная еще, что на руках блохи не водятся. Мало того: подчас я даже купал кошку в корыте с водой, пользуясь стиральной доской и хозяйственным мылом, но каждый раз выходил… нет – выползал, шипя, побежденным. С расцарапанными руками, а порой – даже… За это страшное преступление меня принуждали учить наизусть «Конька-горбунка», и часа два не выпускали на улицу. Не верите? Да я и сейчас, через… Господи, неужто столько раз наша планетка вокруг Солнца успела обернуться? Сколько же это будет в километрах?!

 

Но однажды кошка внезапно потолстела и совсем пропала. Учитывая, что она – соседская, а к соседям без разрешения на участок заходить нельзя, я частенько усаживался с предварительно собранной малинкой (ах, запах-то какой!), на нашу завалинку, и высматривал эту хитрюгу: авось, объявится? Наконец папа, обеспокоившись вслед за мной пропажей Мурки, вооружившись лестницей, залез к нам на чердак, и отчего-то печально объявил, что кошка – там, и у неё появились котята.

 

Почему он такой задумчивый, мне было разъяснено вполне прозаично: мол, расплоятся тут, птичек поедят, а те кушают толстых противных шерстистых гусениц, и тогда злые гусеницы нам самим ничего не оставят на обед. И на ужин тоже ничего не будет, даже смородины, и той не будет: всё съедят. Такой вот круговорот: кошки – птичек, птички – гусениц, гусеницы (до чего же противные!) -  смородину. И – малину… А мы вроде и не при чём…

 

Да, в воскресенье это было, сразу после того, как папа нашел Мурку, да ещё и «со своим выводком». Это мама так сказала: выводок. Итак, приехал дедушка, взял лопату, и мы втроем невесть зачем, взяв с собой «выводок», пошли вместе в лес. Ведро с котятками я нёс сам, и то и дело посматривал, что они там делают внизу, крепыши. Мурка сперва бежала следом, орала, как оглашенная, но её (дуру, и еще что-то), отогнал лопатой любимый дедушка, и мы пошли на наше грибное место, хотя для грибов было ещё рановато. Зачем? Почему?

 

Потом мы с папой присели отдохнуть возле сосенки, дедушка же решил пойти с котятами дальше, чуть за горку, где сплошной папоротник, и никаких тебе грибов.

-Пап, а куда это он с котятами? – с наслаждением снял я ставшие маленькими за зиму прошлогодние сандалики.  

-Котят на волю отпускать, - отвернувшись, закурил отец.

 

-А….а лопата… лопата зачем? – ощутил я холодок на спине.

Папа поднялся на ноги, потянулся, походил туда-сюда, приглядываясь, и вздохнул:

-Не созрела ещё земляничка, рано ей. Вот и тебе тоже рано.

-Де… де…дедушка их что?... Их? – вскочил я. – Я! Их?!

 

-Тихо-тихо-тихо! – слегка придержал меня папа за плечо. – Отпустит, отпустит, ну что ты? Они уйдут, там деревня близко, они туда и пойдут. Иначе зачем, как ты думаешь, мы так далеко шли? Ничего плохого не станет с твоими котятками, правда ведь? Правда?

 

И тут меня охватило такое безволие, что я плюхнулся обратно на землю, и мне… да, мне попросту было тоскливо: не верил я не папе, ни деду. Убили они их, пушистиков. В землю зарыли. И кто? Мой родной дедушка. Папа. И мама. Все убили. Даже я. Я ведро нес. А они там, на дне ведра шебуршат… шебуршили.

 

А я их даже назвать не успел, да что там назвать – запомнить! Того, что с двумя белыми пятнышками на животике – Пандой, это да, сразу придумал, полосатенького можно было Тигром назвать, или же – Шер-ханом, кто ещё там был? Да, Пятнышка была, вся такая в пятнышку. И ещё были, штуки три. Может – больше, неважно. Важно то, что уже поздно, как кого наименовать. Так они и остались – НЕПОИМЕНОВАННЫМИ.  НЕПОИМЕНОВАННЫЕ

 

Затёртая это фраза: случилось это давно, а помню, словно бы всё случилось лишь вчера. Но – как уж есть, и не обессудьте, ежели мои эмоции…

 

Нет, по природе, и тем паче, по воспитанию я – истовый и близкий к фанатизму сангвиник, и даже если в моей крови и присутствуют подозрительные элементы, то это – никоим образом не желчь (холерики), и не черная желчь (добро пожаловать к меланхоликам), и, тем более – вода (флегматики даже в воде не тонут).

 

 Таких, как я, остальные человеческие расы ещё пофигистами называют, на что я лишь недоумеваю; поскольку жадничать – умею, работать до изнеможения – не хочу, но всегда согласен; а стремиться к чему-то светлому – так… «Возьмемся за руки, друзья»?. Люблю я друзей, люблю близких, дальних, наслаждаюсь природой, и на всё это мне отнюдь не пофиг. Ценю я всё это, и Боже Вас упаси обидеть сангвиника, или же окружение его.

 

Но вернемся с того, с чего начали, а именно с того, что давно случилось Нечто. Причем – не вчера; хотя для нас, сангвиников, ответ «вчера» при вопросе «когда ты ел?» - почто что вечность. Итак, было это в самом начале семидесятых, поскольку у папы ещё не было машины. Зато мои родители уже купили садовый участок на самой окраине города, и там росла малина, а справа от малины – черемуха.

 

Малину я трескал вплоть до самой осени, черемуха же позволяла себя вкушать лишь тогда, когда без курточки из дому уже и не выходи. Да, была ещё клубника, смородина и кружовник (похуже малины, пять с минусом), в теплице созревали огурцы и чудовищных размеров помидоры с пугающим названием «Бычье сердце» (на четверочку, но родители его под «Медвежью кровь» очинно жаловали).

 

Чуть ближе к дороге, на огороде, росли и вовсе бесполезные растения: картошка, котрую надо было окучивать, глупая длинная морковь, пачкотливая свекла, а также и вовсе несуразные бяки, навроде лука и чеснока. И вся эта непотребщина занимала пол-участка! Мало того: меня ею ещё и пичкали! Нет, представьте: ешь ты суп, к примеру, с курицей, синей от рождения, и что? Для того, чтобы освободить махонькое крылышко, ты просто вынужден столько ммммм…ррррр… ккк..ови, столько ль-лььукууууу наглотаться, что и мясо не в радость становится. Ничуть не лучше щи, борщ, и даже грибница: мои родители даже её умудрялись луком испохабить.

 

А я лук – не люблю! Грибы – люблю, а капусту – терпеть не могу! Мясо – обожаю, лук же с чесноком – не перевариваю! Мяса хочу! Малины! Морса! Мороженого! Молока! Маму люблю! Ой, и чего это всё на букву «М»?  

 

Ой, точно: вот сам и вспомнил, о чём рассказать-то хотел. О кошке же, её тоже на «М» звали, Муркой. Ну, как положено. И, хоть на кошек у меня и аллергия, и мама запрещала мне ее гладить, ссылаясь на невидимых и вездесущих блох, даже руки чуть ли не через каждые пять минут заставляла мыть. Я послушно их мыл, наивный, не зная еще, что на руках блохи не водятся. Мало того: подчас я даже купал кошку в корыте с водой, пользуясь стиральной доской и хозяйственным мылом, но каждый раз выходил… нет – выползал, шипя, побежденным. С расцарапанными руками, а порой – даже… За это страшное преступление меня принуждали учить наизусть «Конька-горбунка», и часа два не выпускали на улицу. Не верите? Да я и сейчас, через… Господи, неужто столько раз наша планетка вокруг Солнца успела обернуться? Сколько же это будет в километрах?!

 

Но однажды кошка внезапно потолстела и совсем пропала. Учитывая, что она – соседская, а к соседям без разрешения на участок заходить нельзя, я частенько усаживался с предварительно собранной малинкой (ах, запах-то какой!), на нашу завалинку, и высматривал эту хитрюгу: авось, объявится? Наконец папа, обеспокоившись вслед за мной пропажей Мурки, вооружившись лестницей, залез к нам на чердак, и отчего-то печально объявил, что кошка – там, и у неё появились котята.

 

Почему он такой задумчивый, мне было разъяснено вполне прозаично: мол, расплоятся тут, птичек поедят, а те кушают толстых противных шерстистых гусениц, и тогда злые гусеницы нам самим ничего не оставят на обед. И на ужин тоже ничего не будет, даже смородины, и той не будет: всё съедят. Такой вот круговорот: кошки – птичек, птички – гусениц, гусеницы (до чего же противные!) -  смородину. И – малину… А мы вроде и не при чём…

 

Да, в воскресенье это было, сразу после того, как папа нашел Мурку, да ещё и «со своим выводком». Это мама так сказала: выводок. Итак, приехал дедушка, взял лопату, и мы втроем невесть зачем, взяв с собой «выводок», пошли вместе в лес. Ведро с котятками я нёс сам, и то и дело посматривал, что они там делают внизу, крепыши. Мурка сперва бежала следом, орала, как оглашенная, но её (дуру, и еще что-то), отогнал лопатой любимый дедушка, и мы пошли на наше грибное место, хотя для грибов было ещё рановато. Зачем? Почему?

 

Потом мы с папой присели отдохнуть возле сосенки, дедушка же решил пойти с котятами дальше, чуть за горку, где сплошной папоротник, и никаких тебе грибов.

-Пап, а куда это он с котятами? – с наслаждением снял я ставшие маленькими за зиму прошлогодние сандалики.  

-Котят на волю отпускать, - отвернувшись, закурил отец.

 

-А….а лопата… лопата зачем? – ощутил я холодок на спине.

Папа поднялся на ноги, потянулся, походил туда-сюда, приглядываясь, и вздохнул:

-Не созрела ещё земляничка, рано ей. Вот и тебе тоже рано.

-Де… де…дедушка их что?... Их? – вскочил я. – Я! Их?!

 

-Тихо-тихо-тихо! – слегка придержал меня папа за плечо. – Отпустит, отпустит, ну что ты? Они уйдут, там деревня близко, они туда и пойдут. Иначе зачем, как ты думаешь, мы так далеко шли? Ничего плохого не станет с твоими котятками, правда ведь? Правда?

 

И тут меня охватило такое безволие, что я плюхнулся обратно на землю, и мне… да, мне попросту было тоскливо: не верил я не папе, ни деду. Убили они их, пушистиков. В землю зарыли. И кто? Мой родной дедушка. Папа. И мама. Все убили. Даже я. Я ведро нес. А они там, на дне ведра шебуршат… шебуршили.

 

А я их даже назвать не успел, да что там назвать – запомнить! Того, что с двумя белыми пятнышками на животике – Пандой, это да, сразу придумал, полосатенького можно было Тигром назвать, или же – Шер-ханом, кто ещё там был? Да, Пятнышка была, вся такая в пятнышку. И ещё были, штуки три. Может – больше, неважно. Важно то, что уже поздно, как кого наименовать. Так они и остались – НЕПОИМЕНОВАННЫМИ.  НЕПОИМЕНОВАННЫЕ

 

Затёртая это фраза: случилось это давно, а помню, словно бы всё случилось лишь вчера. Но – как уж есть, и не обессудьте, ежели мои эмоции…

 

Нет, по природе, и тем паче, по воспитанию я – истовый и близкий к фанатизму сангвиник, и даже если в моей крови и присутствуют подозрительные элементы, то это – никоим образом не желчь (холерики), и не черная желчь (добро пожаловать к меланхоликам), и, тем более – вода (флегматики даже в воде не тонут).

 

 Таких, как я, остальные человеческие расы ещё пофигистами называют, на что я лишь недоумеваю; поскольку жадничать – умею, работать до изнеможения – не хочу, но всегда согласен; а стремиться к чему-то светлому – так… «Возьмемся за руки, друзья»?. Люблю я друзей, люблю близких, дальних, наслаждаюсь природой, и на всё это мне отнюдь не пофиг. Ценю я всё это, и Боже Вас упаси обидеть сангвиника, или же окружение его.

 

Но вернемся с того, с чего начали, а именно с того, что давно случилось Нечто. Причем – не вчера; хотя для нас, сангвиников, ответ «вчера» при вопросе «когда ты ел?» - почто что вечность. Итак, было это в самом начале семидесятых, поскольку у папы ещё не было машины. Зато мои родители уже купили садовый участок на самой окраине города, и там росла малина, а справа от малины – черемуха.

 

Малину я трескал вплоть до самой осени, черемуха же позволяла себя вкушать лишь тогда, когда без курточки из дому уже и не выходи. Да, была ещё клубника, смородина и кружовник (похуже малины, пять с минусом), в теплице созревали огурцы и чудовищных размеров помидоры с пугающим названием «Бычье сердце» (на четверочку, но родители его под «Медвежью кровь» очинно жаловали).

 

Чуть ближе к дороге, на огороде, росли и вовсе бесполезные растения: картошка, котрую надо было окучивать, глупая длинная морковь, пачкотливая свекла, а также и вовсе несуразные бяки, навроде лука и чеснока. И вся эта непотребщина занимала пол-участка! Мало того: меня ею ещё и пичкали! Нет, представьте: ешь ты суп, к примеру, с курицей, синей от рождения, и что? Для того, чтобы освободить махонькое крылышко, ты просто вынужден столько ммммм…ррррр… ккк..ови, столько ль-лььукууууу наглотаться, что и мясо не в радость становится. Ничуть не лучше щи, борщ, и даже грибница: мои родители даже её умудрялись луком испохабить.

 

А я лук – не люблю! Грибы – люблю, а капусту – терпеть не могу! Мясо – обожаю, лук же с чесноком – не перевариваю! Мяса хочу! Малины! Морса! Мороженого! Молока! Маму люблю! Ой, и чего это всё на букву «М»?  

 

Ой, точно: вот сам и вспомнил, о чём рассказать-то хотел. О кошке же, её тоже на «М» звали, Муркой. Ну, как положено. И, хоть на кошек у меня и аллергия, и мама запрещала мне ее гладить, ссылаясь на невидимых и вездесущих блох, даже руки чуть ли не через каждые пять минут заставляла мыть. Я послушно их мыл, наивный, не зная еще, что на руках блохи не водятся. Мало того: подчас я даже купал кошку в корыте с водой, пользуясь стиральной доской и хозяйственным мылом, но каждый раз выходил… нет – выползал, шипя, побежденным. С расцарапанными руками, а порой – даже… За это страшное преступление меня принуждали учить наизусть «Конька-горбунка», и часа два не выпускали на улицу. Не верите? Да я и сейчас, через… Господи, неужто столько раз наша планетка вокруг Солнца успела обернуться? Сколько же это будет в километрах?!

 

Но однажды кошка внезапно потолстела и совсем пропала. Учитывая, что она – соседская, а к соседям без разрешения на участок заходить нельзя, я частенько усаживался с предварительно собранной малинкой (ах, запах-то какой!), на нашу завалинку, и высматривал эту хитрюгу: авось, объявится? Наконец папа, обеспокоившись вслед за мной пропажей Мурки, вооружившись лестницей, залез к нам на чердак, и отчего-то печально объявил, что кошка – там, и у неё появились котята.

 

Почему он такой задумчивый, мне было разъяснено вполне прозаично: мол, расплоятся тут, птичек поедят, а те кушают толстых противных шерстистых гусениц, и тогда злые гусеницы нам самим ничего не оставят на обед. И на ужин тоже ничего не будет, даже смородины, и той не будет: всё съедят. Такой вот круговорот: кошки – птичек, птички – гусениц, гусеницы (до чего же противные!) -  смородину. И – малину… А мы вроде и не при чём…

 

Да, в воскресенье это было, сразу после того, как папа нашел Мурку, да ещё и «со своим выводком». Это мама так сказала: выводок. Итак, приехал дедушка, взял лопату, и мы втроем невесть зачем, взяв с собой «выводок», пошли вместе в лес. Ведро с котятками я нёс сам, и то и дело посматривал, что они там делают внизу, крепыши. Мурка сперва бежала следом, орала, как оглашенная, но её (дуру, и еще что-то), отогнал лопатой любимый дедушка, и мы пошли на наше грибное место, хотя для грибов было ещё рановато. Зачем? Почему?

 

Потом мы с папой присели отдохнуть возле сосенки, дедушка же решил пойти с котятами дальше, чуть за горку, где сплошной папоротник, и никаких тебе грибов.

-Пап, а куда это он с котятами? – с наслаждением снял я ставшие маленькими за зиму прошлогодние сандалики.  

-Котят на волю отпускать, - отвернувшись, закурил отец.

 

-А….а лопата… лопата зачем? – ощутил я холодок на спине.

Папа поднялся на ноги, потянулся, походил туда-сюда, приглядываясь, и вздохнул:

-Не созрела ещё земляничка, рано ей. Вот и тебе тоже рано.

-Де… де…дедушка их что?... Их? – вскочил я. – Я! Их?!

 

-Тихо-тихо-тихо! – слегка придержал меня папа за плечо. – Отпустит, отпустит, ну что ты? Они уйдут, там деревня близко, они туда и пойдут. Иначе зачем, как ты думаешь, мы так далеко шли? Ничего плохого не станет с твоими котятками, правда ведь? Правда?

 

И тут меня охватило такое безволие, что я плюхнулся обратно на землю, и мне… да, мне попросту было тоскливо: не верил я не папе, ни деду. Убили они их, пушистиков. В землю зарыли. И кто? Мой родной дедушка. Папа. И мама. Все убили. Даже я. Я ведро нес. А они там, на дне ведра шебуршат… шебуршили.

 

А я их даже назвать не успел, да что там назвать – запомнить! Того, что с двумя белыми пятнышками на животике – Пандой, это да, сразу придумал, полосатенького можно было Тигром назвать, или же – Шер-ханом, кто ещё там был? Да, Пятнышка была, вся такая в пятнышку. И ещё были, штуки три. Может – больше, неважно. Важно то, что уже поздно, как кого наименовать. Так они и остались – НЕПОИМЕНОВАННЫМИ.  НЕПОИМЕНОВАННЫЕ

 

Затёртая это фраза: случилось это давно, а помню, словно бы всё случилось лишь вчера. Но – как уж есть, и не обессудьте, ежели мои эмоции…

 

Нет, по природе, и тем паче, по воспитанию я – истовый и близкий к фанатизму сангвиник, и даже если в моей крови и присутствуют подозрительные элементы, то это – никоим образом не желчь (холерики), и не черная желчь (добро пожаловать к меланхоликам), и, тем более – вода (флегматики даже в воде не тонут).

 

 Таких, как я, остальные человеческие расы ещё пофигистами называют, на что я лишь недоумеваю; поскольку жадничать – умею, работать до изнеможения – не хочу, но всегда согласен; а стремиться к чему-то светлому – так… «Возьмемся за руки, друзья»?. Люблю я друзей, люблю близких, дальних, наслаждаюсь природой, и на всё это мне отнюдь не пофиг. Ценю я всё это, и Боже Вас упаси обидеть сангвиника, или же окружение его.

 

Но вернемся с того, с чего начали, а именно с того, что давно случилось Нечто. Причем – не вчера; хотя для нас, сангвиников, ответ «вчера» при вопросе «когда ты ел?» - почто что вечность. Итак, было это в самом начале семидесятых, поскольку у папы ещё не было машины. Зато мои родители уже купили садовый участок на самой окраине города, и там росла малина, а справа от малины – черемуха.

 

Малину я трескал вплоть до самой осени, черемуха же позволяла себя вкушать лишь тогда, когда без курточки из дому уже и не выходи. Да, была ещё клубника, смородина и кружовник (похуже малины, пять с минусом), в теплице созревали огурцы и чудовищных размеров помидоры с пугающим названием «Бычье сердце» (на четверочку, но родители его под «Медвежью кровь» очинно жаловали).

 

Чуть ближе к дороге, на огороде, росли и вовсе бесполезные растения: картошка, котрую надо было окучивать, глупая длинная морковь, пачкотливая свекла, а также и вовсе несуразные бяки, навроде лука и чеснока. И вся эта непотребщина занимала пол-участка! Мало того: меня ею ещё и пичкали! Нет, представьте: ешь ты суп, к примеру, с курицей, синей от рождения, и что? Для того, чтобы освободить махонькое крылышко, ты просто вынужден столько ммммм…ррррр… ккк..ови, столько ль-лььукууууу наглотаться, что и мясо не в радость становится. Ничуть не лучше щи, борщ, и даже грибница: мои родители даже её умудрялись луком испохабить.

 

А я лук – не люблю! Грибы – люблю, а капусту – терпеть не могу! Мясо – обожаю, лук же с чесноком – не перевариваю! Мяса хочу! Малины! Морса! Мороженого! Молока! Маму люблю! Ой, и чего это всё на букву «М»?  

 

Ой, точно: вот сам и вспомнил, о чём рассказать-то хотел. О кошке же, её тоже на «М» звали, Муркой. Ну, как положено. И, хоть на кошек у меня и аллергия, и мама запрещала мне ее гладить, ссылаясь на невидимых и вездесущих блох, даже руки чуть ли не через каждые пять минут заставляла мыть. Я послушно их мыл, наивный, не зная еще, что на руках блохи не водятся. Мало того: подчас я даже купал кошку в корыте с водой, пользуясь стиральной доской и хозяйственным мылом, но каждый раз выходил… нет – выползал, шипя, побежденным. С расцарапанными руками, а порой – даже… За это страшное преступление меня принуждали учить наизусть «Конька-горбунка», и часа два не выпускали на улицу. Не верите? Да я и сейчас, через… Господи, неужто столько раз наша планетка вокруг Солнца успела обернуться? Сколько же это будет в километрах?!

 

Но однажды кошка внезапно потолстела и совсем пропала. Учитывая, что она – соседская, а к соседям без разрешения на участок заходить нельзя, я частенько усаживался с предварительно собранной малинкой (ах, запах-то какой!), на нашу завалинку, и высматривал эту хитрюгу: авось, объявится? Наконец папа, обеспокоившись вслед за мной пропажей Мурки, вооружившись лестницей, залез к нам на чердак, и отчего-то печально объявил, что кошка – там, и у неё появились котята.

 

Почему он такой задумчивый, мне было разъяснено вполне прозаично: мол, расплоятся тут, птичек поедят, а те кушают толстых противных шерстистых гусениц, и тогда злые гусеницы нам самим ничего не оставят на обед. И на ужин тоже ничего не будет, даже смородины, и той не будет: всё съедят. Такой вот круговорот: кошки – птичек, птички – гусениц, гусеницы (до чего же противные!) -  смородину. И – малину… А мы вроде и не при чём…

 

Да, в воскресенье это было, сразу после того, как папа нашел Мурку, да ещё и «со своим выводком». Это мама так сказала: выводок. Итак, приехал дедушка, взял лопату, и мы втроем невесть зачем, взяв с собой «выводок», пошли вместе в лес. Ведро с котятками я нёс сам, и то и дело посматривал, что они там делают внизу, крепыши. Мурка сперва бежала следом, орала, как оглашенная, но её (дуру, и еще что-то), отогнал лопатой любимый дедушка, и мы пошли на наше грибное место, хотя для грибов было ещё рановато. Зачем? Почему?

 

Потом мы с папой присели отдохнуть возле сосенки, дедушка же решил пойти с котятами дальше, чуть за горку, где сплошной папоротник, и никаких тебе грибов.

-Пап, а куда это он с котятами? – с наслаждением снял я ставшие маленькими за зиму прошлогодние сандалики.  

-Котят на волю отпускать, - отвернувшись, закурил отец.

 

-А….а лопата… лопата зачем? – ощутил я холодок на спине.

Папа поднялся на ноги, потянулся, походил туда-сюда, приглядываясь, и вздохнул:

-Не созрела ещё земляничка, рано ей. Вот и тебе тоже рано.

-Де… де…дедушка их что?... Их? – вскочил я. – Я! Их?!

 

-Тихо-тихо-тихо! – слегка придержал меня папа за плечо. – Отпустит, отпустит, ну что ты? Они уйдут, там деревня близко, они туда и пойдут. Иначе зачем, как ты думаешь, мы так далеко шли? Ничего плохого не станет с твоими котятками, правда ведь? Правда?

 

И тут меня охватило такое безволие, что я плюхнулся обратно на землю, и мне… да, мне попросту было тоскливо: не верил я не папе, ни деду. Убили они их, пушистиков. В землю зарыли. И кто? Мой родной дедушка. Папа. И мама. Все убили. Даже я. Я ведро нес. А они там, на дне ведра шебуршат… шебуршили.

 

А я их даже назвать не успел, да что там назвать – запомнить! Того, что с двумя белыми пятнышками на животике – Пандой, это да, сразу придумал, полосатенького можно было Тигром назвать, или же – Шер-ханом, кто ещё там был? Да, Пятнышка была, вся такая в пятнышку. И ещё были, штуки три. Может – больше, неважно. Важно то, что уже поздно, как кого наименовать. Так они и остались – НЕПОИМЕНОВАННЫМИ.  НЕПОИМЕНОВАННЫЕ

 

Затёртая это фраза: случилось это давно, а помню, словно бы всё случилось лишь вчера. Но – как уж есть, и не обессудьте, ежели мои эмоции…

 

Нет, по природе, и тем паче, по воспитанию я – истовый и близкий к фанатизму сангвиник, и даже если в моей крови и присутствуют подозрительные элементы, то это – никоим образом не желчь (холерики), и не черная желчь (добро пожаловать к меланхоликам), и, тем более – вода (флегматики даже в воде не тонут).

 

 Таких, как я, остальные человеческие расы ещё пофигистами называют, на что я лишь недоумеваю; поскольку жадничать – умею, работать до изнеможения – не хочу, но всегда согласен; а стремиться к чему-то светлому – так… «Возьмемся за руки, друзья»?. Люблю я друзей, люблю близких, дальних, наслаждаюсь природой, и на всё это мне отнюдь не пофиг. Ценю я всё это, и Боже Вас упаси обидеть сангвиника, или же окружение его.

 

Но вернемся с того, с чего начали, а именно с того, что давно случилось Нечто. Причем – не вчера; хотя для нас, сангвиников, ответ «вчера» при вопросе «когда ты ел?» - почто что вечность. Итак, было это в самом начале семидесятых, поскольку у папы ещё не было машины. Зато мои родители уже купили садовый участок на самой окраине города, и там росла малина, а справа от малины – черемуха.

 

Малину я трескал вплоть до самой осени, черемуха же позволяла себя вкушать лишь тогда, когда без курточки из дому уже и не выходи. Да, была ещё клубника, смородина и кружовник (похуже малины, пять с минусом), в теплице созревали огурцы и чудовищных размеров помидоры с пугающим названием «Бычье сердце» (на четверочку, но родители его под «Медвежью кровь» очинно жаловали).

 

Чуть ближе к дороге, на огороде, росли и вовсе бесполезные растения: картошка, котрую надо было окучивать, глупая длинная морковь, пачкотливая свекла, а также и вовсе несуразные бяки, навроде лука и чеснока. И вся эта непотребщина занимала пол-участка! Мало того: меня ею ещё и пичкали! Нет, представьте: ешь ты суп, к примеру, с курицей, синей от рождения, и что? Для того, чтобы освободить махонькое крылышко, ты просто вынужден столько ммммм…ррррр… ккк..ови, столько ль-лььукууууу наглотаться, что и мясо не в радость становится. Ничуть не лучше щи, борщ, и даже грибница: мои родители даже её умудрялись луком испохабить.

 

А я лук – не люблю! Грибы – люблю, а капусту – терпеть не могу! Мясо – обожаю, лук же с чесноком – не перевариваю! Мяса хочу! Малины! Морса! Мороженого! Молока! Маму люблю! Ой, и чего это всё на букву «М»?  

 

Ой, точно: вот сам и вспомнил, о чём рассказать-то хотел. О кошке же, её тоже на «М» звали, Муркой. Ну, как положено. И, хоть на кошек у меня и аллергия, и мама запрещала мне ее гладить, ссылаясь на невидимых и вездесущих блох, даже руки чуть ли не через каждые пять минут заставляла мыть. Я послушно их мыл, наивный, не зная еще, что на руках блохи не водятся. Мало того: подчас я даже купал кошку в корыте с водой, пользуясь стиральной доской и хозяйственным мылом, но каждый раз выходил… нет – выползал, шипя, побежденным. С расцарапанными руками, а порой – даже… За это страшное преступление меня принуждали учить наизусть «Конька-горбунка», и часа два не выпускали на улицу. Не верите? Да я и сейчас, через… Господи, неужто столько раз наша планетка вокруг Солнца успела обернуться? Сколько же это будет в километрах?!

 

Но однажды кошка внезапно потолстела и совсем пропала. Учитывая, что она – соседская, а к соседям без разрешения на участок заходить нельзя, я частенько усаживался с предварительно собранной малинкой (ах, запах-то какой!), на нашу завалинку, и высматривал эту хитрюгу: авось, объявится? Наконец папа, обеспокоившись вслед за мной пропажей Мурки, вооружившись лестницей, залез к нам на чердак, и отчего-то печально объявил, что кошка – там, и у неё появились котята.

 

Почему он такой задумчивый, мне было разъяснено вполне прозаично: мол, расплоятся тут, птичек поедят, а те кушают толстых противных шерстистых гусениц, и тогда злые гусеницы нам самим ничего не оставят на обед. И на ужин тоже ничего не будет, даже смородины, и той не будет: всё съедят. Такой вот круговорот: кошки – птичек, птички – гусениц, гусеницы (до чего же противные!) -  смородину. И – малину… А мы вроде и не при чём…

 

Да, в воскресенье это было, сразу после того, как папа нашел Мурку, да ещё и «со своим выводком». Это мама так сказала: выводок. Итак, приехал дедушка, взял лопату, и мы втроем невесть зачем, взяв с собой «выводок», пошли вместе в лес. Ведро с котятками я нёс сам, и то и дело посматривал, что они там делают внизу, крепыши. Мурка сперва бежала следом, орала, как оглашенная, но её (дуру, и еще что-то), отогнал лопатой любимый дедушка, и мы пошли на наше грибное место, хотя для грибов было ещё рановато. Зачем? Почему?

 

Потом мы с папой присели отдохнуть возле сосенки, дедушка же решил пойти с котятами дальше, чуть за горку, где сплошной папоротник, и никаких тебе грибов.

-Пап, а куда это он с котятами? – с наслаждением снял я ставшие маленькими за зиму прошлогодние сандалики.  

-Котят на волю отпускать, - отвернувшись, закурил отец.

 

-А….а лопата… лопата зачем? – ощутил я холодок на спине.

Папа поднялся на ноги, потянулся, походил туда-сюда, приглядываясь, и вздохнул:

-Не созрела ещё земляничка, рано ей. Вот и тебе тоже рано.

-Де… де…дедушка их что?... Их? – вскочил я. – Я! Их?!

 

-Тихо-тихо-тихо! – слегка придержал меня папа за плечо. – Отпустит, отпустит, ну что ты? Они уйдут, там деревня близко, они туда и пойдут. Иначе зачем, как ты думаешь, мы так далеко шли? Ничего плохого не станет с твоими котятками, правда ведь? Правда?

 

И тут меня охватило такое безволие, что я плюхнулся обратно на землю, и мне… да, мне попросту было тоскливо: не верил я не папе, ни деду. Убили они их, пушистиков. В землю зарыли. И кто? Мой родной дедушка. Папа. И мама. Все убили. Даже я. Я ведро нес. А они там, на дне ведра шебуршат… шебуршили.

 

А я их даже назвать не успел, да что там назвать – запомнить! Того, что с двумя белыми пятнышками на животике – Пандой, это да, сразу придумал, полосатенького можно было Тигром назвать, или же – Шер-ханом, кто ещё там был? Да, Пятнышка была, вся такая в пятнышку. И ещё были, штуки три. Может – больше, неважно. Важно то, что уже поздно, как кого наименовать. Так они и остались – НЕПОИМЕНОВАННЫМИ.  НЕПОИМЕНОВАННЫЕ

 

Затёртая это фраза: случилось это давно, а помню, словно бы всё случилось лишь вчера. Но – как уж есть, и не обессудьте, ежели мои эмоции…

 

Нет, по природе, и тем паче, по воспитанию я – истовый и близкий к фанатизму сангвиник, и даже если в моей крови и присутствуют подозрительные элементы, то это – никоим образом не желчь (холерики), и не черная желчь (добро пожаловать к меланхоликам), и, тем более – вода (флегматики даже в воде не тонут).

 

 Таких, как я, остальные человеческие расы ещё пофигистами называют, на что я лишь недоумеваю; поскольку жадничать – умею, работать до изнеможения – не хочу, но всегда согласен; а стремиться к чему-то светлому – так… «Возьмемся за руки, друзья»?. Люблю я друзей, люблю близких, дальних, наслаждаюсь природой, и на всё это мне отнюдь не пофиг. Ценю я всё это, и Боже Вас упаси обидеть сангвиника, или же окружение его.

 

Но вернемся с того, с чего начали, а именно с того, что давно случилось Нечто. Причем – не вчера; хотя для нас, сангвиников, ответ «вчера» при вопросе «когда ты ел?» - почто что вечность. Итак, было это в самом начале семидесятых, поскольку у папы ещё не было машины. Зато мои родители уже купили садовый участок на самой окраине города, и там росла малина, а справа от малины – черемуха.

 

Малину я трескал вплоть до самой осени, черемуха же позволяла себя вкушать лишь тогда, когда без курточки из дому уже и не выходи. Да, была ещё клубника, смородина и кружовник (похуже малины, пять с минусом), в теплице созревали огурцы и чудовищных размеров помидоры с пугающим названием «Бычье сердце» (на четверочку, но родители его под «Медвежью кровь» очинно жаловали).

 

Чуть ближе к дороге, на огороде, росли и вовсе бесполезные растения: картошка, котрую надо было окучивать, глупая длинная морковь, пачкотливая свекла, а также и вовсе несуразные бяки, навроде лука и чеснока. И вся эта непотребщина занимала пол-участка! Мало того: меня ею ещё и пичкали! Нет, представьте: ешь ты суп, к примеру, с курицей, синей от рождения, и что? Для того, чтобы освободить махонькое крылышко, ты просто вынужден столько ммммм…ррррр… ккк..ови, столько ль-лььукууууу наглотаться, что и мясо не в радость становится. Ничуть не лучше щи, борщ, и даже грибница: мои родители даже её умудрялись луком испохабить.

 

А я лук – не люблю! Грибы – люблю, а капусту – терпеть не могу! Мясо – обожаю, лук же с чесноком – не перевариваю! Мяса хочу! Малины! Морса! Мороженого! Молока! Маму люблю! Ой, и чего это всё на букву «М»?  

 

Ой, точно: вот сам и вспомнил, о чём рассказать-то хотел. О кошке же, её тоже на «М» звали, Муркой. Ну, как положено. И, хоть на кошек у меня и аллергия, и мама запрещала мне ее гладить, ссылаясь на невидимых и вездесущих блох, даже руки чуть ли не через каждые пять минут заставляла мыть. Я послушно их мыл, наивный, не зная еще, что на руках блохи не водятся. Мало того: подчас я даже купал кошку в корыте с водой, пользуясь стиральной доской и хозяйственным мылом, но каждый раз выходил… нет – выползал, шипя, побежденным. С расцарапанными руками, а порой – даже… За это страшное преступление меня принуждали учить наизусть «Конька-горбунка», и часа два не выпускали на улицу. Не верите? Да я и сейчас, через… Господи, неужто столько раз наша планетка вокруг Солнца успела обернуться? Сколько же это будет в километрах?!

 

Но однажды кошка внезапно потолстела и совсем пропала. Учитывая, что она – соседская, а к соседям без разрешения на участок заходить нельзя, я частенько усаживался с предварительно собранной малинкой (ах, запах-то какой!), на нашу завалинку, и высматривал эту хитрюгу: авось, объявится? Наконец папа, обеспокоившись вслед за мной пропажей Мурки, вооружившись лестницей, залез к нам на чердак, и отчего-то печально объявил, что кошка – там, и у неё появились котята.

 

Почему он такой задумчивый, мне было разъяснено вполне прозаично: мол, расплоятся тут, птичек поедят, а те кушают толстых противных шерстистых гусениц, и тогда злые гусеницы нам самим ничего не оставят на обед. И на ужин тоже ничего не будет, даже смородины, и той не будет: всё съедят. Такой вот круговорот: кошки – птичек, птички – гусениц, гусеницы (до чего же противные!) -  смородину. И – малину… А мы вроде и не при чём…

 

Да, в воскресенье это было, сразу после того, как папа нашел Мурку, да ещё и «со своим выводком». Это мама так сказала: выводок. Итак, приехал дедушка, взял лопату, и мы втроем невесть зачем, взяв с собой «выводок», пошли вместе в лес. Ведро с котятками я нёс сам, и то и дело посматривал, что они там делают внизу, крепыши. Мурка сперва бежала следом, орала, как оглашенная, но её (дуру, и еще что-то), отогнал лопатой любимый дедушка, и мы пошли на наше грибное место, хотя для грибов было ещё рановато. Зачем? Почему?

 

Потом мы с папой присели отдохнуть возле сосенки, дедушка же решил пойти с котятами дальше, чуть за горку, где сплошной папоротник, и никаких тебе грибов.

-Пап, а куда это он с котятами? – с наслаждением снял я ставшие маленькими за зиму прошлогодние сандалики.  

-Котят на волю отпускать, - отвернувшись, закурил отец.

 

-А….а лопата… лопата зачем? – ощутил я холодок на спине.

Папа поднялся на ноги, потянулся, походил туда-сюда, приглядываясь, и вздохнул:

-Не созрела ещё земляничка, рано ей. Вот и тебе тоже рано.

-Де… де…дедушка их что?... Их? – вскочил я. – Я! Их?!

 

-Тихо-тихо-тихо! – слегка придержал меня папа за плечо. – Отпустит, отпустит, ну что ты? Они уйдут, там деревня близко, они туда и пойдут. Иначе зачем, как ты думаешь, мы так далеко шли? Ничего плохого не станет с твоими котятками, правда ведь? Правда?

 

И тут меня охватило такое безволие, что я плюхнулся обратно на землю, и мне… да, мне попросту было тоскливо: не верил я не папе, ни деду. Убили они их, пушистиков. В землю зарыли. И кто? Мой родной дедушка. Папа. И мама. Все убили. Даже я. Я ведро нес. А они там, на дне ведра шебуршат… шебуршили.

 

А я их даже назвать не успел, да что там назвать – запомнить! Того, что с двумя белыми пятнышками на животике – Пандой, это да, сразу придумал, полосатенького можно было Тигром назвать, или же – Шер-ханом, кто ещё там был? Да, Пятнышка была, вся такая в пятнышку. И ещё были, штуки три. Может – больше, неважно. Важно то, что уже поздно, как кого наименовать. Так они и остались – НЕПОИМЕНОВАННЫМИ.  НЕПОИМЕНОВАННЫЕ

 

Затёртая это фраза: случилось это давно, а помню, словно бы всё случилось лишь вчера. Но – как уж есть, и не обессудьте, ежели мои эмоции…

 

Нет, по природе, и тем паче, по воспитанию я – истовый и близкий к фанатизму сангвиник, и даже если в моей крови и присутствуют подозрительные элементы, то это – никоим образом не желчь (холерики), и не черная желчь (добро пожаловать к меланхоликам), и, тем более – вода (флегматики даже в воде не тонут).

 

 Таких, как я, остальные человеческие расы ещё пофигистами называют, на что я лишь недоумеваю; поскольку жадничать – умею, работать до изнеможения – не хочу, но всегда согласен; а стремиться к чему-то светлому – так… «Возьмемся за руки, друзья»?. Люблю я друзей, люблю близких, дальних, наслаждаюсь природой, и на всё это мне отнюдь не пофиг. Ценю я всё это, и Боже Вас упаси обидеть сангвиника, или же окружение его.

 

Но вернемся с того, с чего начали, а именно с того, что давно случилось Нечто. Причем – не вчера; хотя для нас, сангвиников, ответ «вчера» при вопросе «когда ты ел?» - почто что вечность. Итак, было это в самом начале семидесятых, поскольку у папы ещё не было машины. Зато мои родители уже купили садовый участок на самой окраине города, и там росла малина, а справа от малины – черемуха.

 

Малину я трескал вплоть до самой осени, черемуха же позволяла себя вкушать лишь тогда, когда без курточки из дому уже и не выходи. Да, была ещё клубника, смородина и кружовник (похуже малины, пять с минусом), в теплице созревали огурцы и чудовищных размеров помидоры с пугающим названием «Бычье сердце» (на четверочку, но родители его под «Медвежью кровь» очинно жаловали).

 

Чуть ближе к дороге, на огороде, росли и вовсе бесполезные растения: картошка, котрую надо было окучивать, глупая длинная морковь, пачкотливая свекла, а также и вовсе несуразные бяки, навроде лука и чеснока. И вся эта непотребщина занимала пол-участка! Мало того: меня ею ещё и пичкали! Нет, представьте: ешь ты суп, к примеру, с курицей, синей от рождения, и что? Для того, чтобы освободить махонькое крылышко, ты просто вынужден столько ммммм…ррррр… ккк..ови, столько ль-лььукууууу наглотаться, что и мясо не в радость становится. Ничуть не лучше щи, борщ, и даже грибница: мои родители даже её умудрялись луком испохабить.

 

А я лук – не люблю! Грибы – люблю, а капусту – терпеть не могу! Мясо – обожаю, лук же с чесноком – не перевариваю! Мяса хочу! Малины! Морса! Мороженого! Молока! Маму люблю! Ой, и чего это всё на букву «М»?  

 

Ой, точно: вот сам и вспомнил, о чём рассказать-то хотел. О кошке же, её тоже на «М» звали, Муркой. Ну, как положено. И, хоть на кошек у меня и аллергия, и мама запрещала мне ее гладить, ссылаясь на невидимых и вездесущих блох, даже руки чуть ли не через каждые пять минут заставляла мыть. Я послушно их мыл, наивный, не зная еще, что на руках блохи не водятся. Мало того: подчас я даже купал кошку в корыте с водой, пользуясь стиральной доской и хозяйственным мылом, но каждый раз выходил… нет – выползал, шипя, побежденным. С расцарапанными руками, а порой – даже… За это страшное преступление меня принуждали учить наизусть «Конька-горбунка», и часа два не выпускали на улицу. Не верите? Да я и сейчас, через… Господи, неужто столько раз наша планетка вокруг Солнца успела обернуться? Сколько же это будет в километрах?!

 

Но однажды кошка внезапно потолстела и совсем пропала. Учитывая, что она – соседская, а к соседям без разрешения на участок заходить нельзя, я частенько усаживался с предварительно собранной малинкой (ах, запах-то какой!), на нашу завалинку, и высматривал эту хитрюгу: авось, объявится? Наконец папа, обеспокоившись вслед за мной пропажей Мурки, вооружившись лестницей, залез к нам на чердак, и отчего-то печально объявил, что кошка – там, и у неё появились котята.

 

Почему он такой задумчивый, мне было разъяснено вполне прозаично: мол, расплоятся тут, птичек поедят, а те кушают толстых противных шерстистых гусениц, и тогда злые гусеницы нам самим ничего не оставят на обед. И на ужин тоже ничего не будет, даже смородины, и той не будет: всё съедят. Такой вот круговорот: кошки – птичек, птички – гусениц, гусеницы (до чего же противные!) -  смородину. И – малину… А мы вроде и не при чём…

 

Да, в воскресенье это было, сразу после того, как папа нашел Мурку, да ещё и «со своим выводком». Это мама так сказала: выводок. Итак, приехал дедушка, взял лопату, и мы втроем невесть зачем, взяв с собой «выводок», пошли вместе в лес. Ведро с котятками я нёс сам, и то и дело посматривал, что они там делают внизу, крепыши. Мурка сперва бежала следом, орала, как оглашенная, но её (дуру, и еще что-то), отогнал лопатой любимый дедушка, и мы пошли на наше грибное место, хотя для грибов было ещё рановато. Зачем? Почему?

 

Потом мы с папой присели отдохнуть возле сосенки, дедушка же решил пойти с котятами дальше, чуть за горку, где сплошной папоротник, и никаких тебе грибов.

-Пап, а куда это он с котятами? – с наслаждением снял я ставшие маленькими за зиму прошлогодние сандалики.  

-Котят на волю отпускать, - отвернувшись, закурил отец.

 

-А….а лопата… лопата зачем? – ощутил я холодок на спине.

Папа поднялся на ноги, потянулся, походил туда-сюда, приглядываясь, и вздохнул:

-Не созрела ещё земляничка, рано ей. Вот и тебе тоже рано.

-Де… де…дедушка их что?... Их? – вскочил я. – Я! Их?!

 

-Тихо-тихо-тихо! – слегка придержал меня папа за плечо. – Отпустит, отпустит, ну что ты? Они уйдут, там деревня близко, они туда и пойдут. Иначе зачем, как ты думаешь, мы так далеко шли? Ничего плохого не станет с твоими котятками, правда ведь? Правда?

 

И тут меня охватило такое безволие, что я плюхнулся обратно на землю, и мне… да, мне попросту было тоскливо: не верил я не папе, ни деду. Убили они их, пушистиков. В землю зарыли. И кто? Мой родной дедушка. Папа. И мама. Все убили. Даже я. Я ведро нес. А они там, на дне ведра шебуршат… шебуршили.

 

А я их даже назвать не успел, да что там назвать – запомнить! Того, что с двумя белыми пятнышками на животике – Пандой, это да, сразу придумал, полосатенького можно было Тигром назвать, или же – Шер-ханом, кто ещё там был? Да, Пятнышка была, вся такая в пятнышку. И ещё были, штуки три. Может – больше, неважно. Важно то, что уже поздно, как кого наименовать. Так они и остались – НЕПОИМЕНОВАННЫМИ.  НЕПОИМЕНОВАННЫЕ

 

Затёртая это фраза: случилось это давно, а помню, словно бы всё случилось лишь вчера. Но – как уж есть, и не обессудьте, ежели мои эмоции…

 

Нет, по природе, и тем паче, по воспитанию я – истовый и близкий к фанатизму сангвиник, и даже если в моей крови и присутствуют подозрительные элементы, то это – никоим образом не желчь (холерики), и не черная желчь (добро пожаловать к меланхоликам), и, тем более – вода (флегматики даже в воде не тонут).

 

 Таких, как я, остальные человеческие расы ещё пофигистами называют, на что я лишь недоумеваю; поскольку жадничать – умею, работать до изнеможения – не хочу, но всегда согласен; а стремиться к чему-то светлому – так… «Возьмемся за руки, друзья»?. Люблю я друзей, люблю близких, дальних, наслаждаюсь природой, и на всё это мне отнюдь не пофиг. Ценю я всё это, и Боже Вас упаси обидеть сангвиника, или же окружение его.

 

Но вернемся с того, с чего начали, а именно с того, что давно случилось Нечто. Причем – не вчера; хотя для нас, сангвиников, ответ «вчера» при вопросе «когда ты ел?» - почто что вечность. Итак, было это в самом начале семидесятых, поскольку у папы ещё не было машины. Зато мои родители уже купили садовый участок на самой окраине города, и там росла малина, а справа от малины – черемуха.

 

Малину я трескал вплоть до самой осени, черемуха же позволяла себя вкушать лишь тогда, когда без курточки из дому уже и не выходи. Да, была ещё клубника, смородина и кружовник (похуже малины, пять с минусом), в теплице созревали огурцы и чудовищных размеров помидоры с пугающим названием «Бычье сердце» (на четверочку, но родители его под «Медвежью кровь» очинно жаловали).

 

Чуть ближе к дороге, на огороде, росли и вовсе бесполезные растения: картошка, котрую надо было окучивать, глупая длинная морковь, пачкотливая свекла, а также и вовсе несуразные бяки, навроде лука и чеснока. И вся эта непотребщина занимала пол-участка! Мало того: меня ею ещё и пичкали! Нет, представьте: ешь ты суп, к примеру, с курицей, синей от рождения, и что? Для того, чтобы освободить махонькое крылышко, ты просто вынужден столько ммммм…ррррр… ккк..ови, столько ль-лььукууууу наглотаться, что и мясо не в радость становится. Ничуть не лучше щи, борщ, и даже грибница: мои родители даже её умудрялись луком испохабить.

 

А я лук – не люблю! Грибы – люблю, а капусту – терпеть не могу! Мясо – обожаю, лук же с чесноком – не перевариваю! Мяса хочу! Малины! Морса! Мороженого! Молока! Маму люблю! Ой, и чего это всё на букву «М»?  

 

Ой, точно: вот сам и вспомнил, о чём рассказать-то хотел. О кошке же, её тоже на «М» звали, Муркой. Ну, как положено. И, хоть на кошек у меня и аллергия, и мама запрещала мне ее гладить, ссылаясь на невидимых и вездесущих блох, даже руки чуть ли не через каждые пять минут заставляла мыть. Я послушно их мыл, наивный, не зная еще, что на руках блохи не водятся. Мало того: подчас я даже купал кошку в корыте с водой, пользуясь стиральной доской и хозяйственным мылом, но каждый раз выходил… нет – выползал, шипя, побежденным. С расцарапанными руками, а порой – даже… За это страшное преступление меня принуждали учить наизусть «Конька-горбунка», и часа два не выпускали на улицу. Не верите? Да я и сейчас, через… Господи, неужто столько раз наша планетка вокруг Солнца успела обернуться? Сколько же это будет в километрах?!

 

Но однажды кошка внезапно потолстела и совсем пропала. Учитывая, что она – соседская, а к соседям без разрешения на участок заходить нельзя, я частенько усаживался с предварительно собранной малинкой (ах, запах-то какой!), на нашу завалинку, и высматривал эту хитрюгу: авось, объявится? Наконец папа, обеспокоившись вслед за мной пропажей Мурки, вооружившись лестницей, залез к нам на чердак, и отчего-то печально объявил, что кошка – там, и у неё появились котята.

 

Почему он такой задумчивый, мне было разъяснено вполне прозаично: мол, расплоятся тут, птичек поедят, а те кушают толстых противных шерстистых гусениц, и тогда злые гусеницы нам самим ничего не оставят на обед. И на ужин тоже ничего не будет, даже смородины, и той не будет: всё съедят. Такой вот круговорот: кошки – птичек, птички – гусениц, гусеницы (до чего же противные!) -  смородину. И – малину… А мы вроде и не при чём…

 

Да, в воскресенье это было, сразу после того, как папа нашел Мурку, да ещё и «со своим выводком». Это мама так сказала: выводок. Итак, приехал дедушка, взял лопату, и мы втроем невесть зачем, взяв с собой «выводок», пошли вместе в лес. Ведро с котятками я нёс сам, и то и дело посматривал, что они там делают внизу, крепыши. Мурка сперва бежала следом, орала, как оглашенная, но её (дуру, и еще что-то), отогнал лопатой любимый дедушка, и мы пошли на наше грибное место, хотя для грибов было ещё рановато. Зачем? Почему?

 

Потом мы с папой присели отдохнуть возле сосенки, дедушка же решил пойти с котятами дальше, чуть за горку, где сплошной папоротник, и никаких тебе грибов.

-Пап, а куда это он с котятами? – с наслаждением снял я ставшие маленькими за зиму прошлогодние сандалики.  

-Котят на волю отпускать, - отвернувшись, закурил отец.

 

-А….а лопата… лопата зачем? – ощутил я холодок на спине.

Папа поднялся на ноги, потянулся, походил туда-сюда, приглядываясь, и вздохнул:

-Не созрела ещё земляничка, рано ей. Вот и тебе тоже рано.

-Де… де…дедушка их что?... Их? – вскочил я. – Я! Их?!

 

-Тихо-тихо-тихо! – слегка придержал меня папа за плечо. – Отпустит, отпустит, ну что ты? Они уйдут, там деревня близко, они туда и пойдут. Иначе зачем, как ты думаешь, мы так далеко шли? Ничего плохого не станет с твоими котятками, правда ведь? Правда?

 

И тут меня охватило такое безволие, что я плюхнулся обратно на землю, и мне… да, мне попросту было тоскливо: не верил я не папе, ни деду. Убили они их, пушистиков. В землю зарыли. И кто? Мой родной дедушка. Папа. И мама. Все убили. Даже я. Я ведро нес. А они там, на дне ведра шебуршат… шебуршили.

 

А я их даже назвать не успел, да что там назвать – запомнить! Того, что с двумя белыми пятнышками на животике – Пандой, это да, сразу придумал, полосатенького можно было Тигром назвать, или же – Шер-ханом, кто ещё там был? Да, Пятнышка была, вся такая в пятнышку. И ещё были, штуки три. Может – больше, неважно. Важно то, что уже поздно, как кого наименовать. Так они и остались – НЕПОИМЕНОВАННЫМИ.  НЕПОИМЕНОВАННЫЕ

 

Затёртая это фраза: случилось это давно, а помню, словно бы всё случилось лишь вчера. Но – как уж есть, и не обессудьте, ежели мои эмоции…

 

Нет, по природе, и тем паче, по воспитанию я – истовый и близкий к фанатизму сангвиник, и даже если в моей крови и присутствуют подозрительные элементы, то это – никоим образом не желчь (холерики), и не черная желчь (добро пожаловать к меланхоликам), и, тем более – вода (флегматики даже в воде не тонут).

 

 Таких, как я, остальные человеческие расы ещё пофигистами называют, на что я лишь недоумеваю; поскольку жадничать – умею, работать до изнеможения – не хочу, но всегда согласен; а стремиться к чему-то светлому – так… «Возьмемся за руки, друзья»?. Люблю я друзей, люблю близких, дальних, наслаждаюсь природой, и на всё это мне отнюдь не пофиг. Ценю я всё это, и Боже Вас упаси обидеть сангвиника, или же окружение его.

 

Но вернемся с того, с чего начали, а именно с того, что давно случилось Нечто. Причем – не вчера; хотя для нас, сангвиников, ответ «вчера» при вопросе «когда ты ел?» - почто что вечность. Итак, было это в самом начале семидесятых, поскольку у папы ещё не было машины. Зато мои родители уже купили садовый участок на самой окраине города, и там росла малина, а справа от малины – черемуха.

 

Малину я трескал вплоть до самой осени, черемуха же позволяла себя вкушать лишь тогда, когда без курточки из дому уже и не выходи. Да, была ещё клубника, смородина и кружовник (похуже малины, пять с минусом), в теплице созревали огурцы и чудовищных размеров помидоры с пугающим названием «Бычье сердце» (на четверочку, но родители его под «Медвежью кровь» очинно жаловали).

 

Чуть ближе к дороге, на огороде, росли и вовсе бесполезные растения: картошка, котрую надо было окучивать, глупая длинная морковь, пачкотливая свекла, а также и вовсе несуразные бяки, навроде лука и чеснока. И вся эта непотребщина занимала пол-участка! Мало того: меня ею ещё и пичкали! Нет, представьте: ешь ты суп, к примеру, с курицей, синей от рождения, и что? Для того, чтобы освободить махонькое крылышко, ты просто вынужден столько ммммм…ррррр… ккк..ови, столько ль-лььукууууу наглотаться, что и мясо не в радость становится. Ничуть не лучше щи, борщ, и даже грибница: мои родители даже её умудрялись луком испохабить.

 

А я лук – не люблю! Грибы – люблю, а капусту – терпеть не могу! Мясо – обожаю, лук же с чесноком – не перевариваю! Мяса хочу! Малины! Морса! Мороженого! Молока! Маму люблю! Ой, и чего это всё на букву «М»?  

 

Ой, точно: вот сам и вспомнил, о чём рассказать-то хотел. О кошке же, её тоже на «М» звали, Муркой. Ну, как положено. И, хоть на кошек у меня и аллергия, и мама запрещала мне ее гладить, ссылаясь на невидимых и вездесущих блох, даже руки чуть ли не через каждые пять минут заставляла мыть. Я послушно их мыл, наивный, не зная еще, что на руках блохи не водятся. Мало того: подчас я даже купал кошку в корыте с водой, пользуясь стиральной доской и хозяйственным мылом, но каждый раз выходил… нет – выползал, шипя, побежденным. С расцарапанными руками, а порой – даже… За это страшное преступление меня принуждали учить наизусть «Конька-горбунка», и часа два не выпускали на улицу. Не верите? Да я и сейчас, через… Господи, неужто столько раз наша планетка вокруг Солнца успела обернуться? Сколько же это будет в километрах?!

 

Но однажды кошка внезапно потолстела и совсем пропала. Учитывая, что она – соседская, а к соседям без разрешения на участок заходить нельзя, я частенько усаживался с предварительно собранной малинкой (ах, запах-то какой!), на нашу завалинку, и высматривал эту хитрюгу: авось, объявится? Наконец папа, обеспокоившись вслед за мной пропажей Мурки, вооружившись лестницей, залез к нам на чердак, и отчего-то печально объявил, что кошка – там, и у неё появились котята.

 

Почему он такой задумчивый, мне было разъяснено вполне прозаично: мол, расплоятся тут, птичек поедят, а те кушают толстых противных шерстистых гусениц, и тогда злые гусеницы нам самим ничего не оставят на обед. И на ужин тоже ничего не будет, даже смородины, и той не будет: всё съедят. Такой вот круговорот: кошки – птичек, птички – гусениц, гусеницы (до чего же противные!) -  смородину. И – малину… А мы вроде и не при чём…

 

Да, в воскресенье это было, сразу после того, как папа нашел Мурку, да ещё и «со своим выводком». Это мама так сказала: выводок. Итак, приехал дедушка, взял лопату, и мы втроем невесть зачем, взяв с собой «выводок», пошли вместе в лес. Ведро с котятками я нёс сам, и то и дело посматривал, что они там делают внизу, крепыши. Мурка сперва бежала следом, орала, как оглашенная, но её (дуру, и еще что-то), отогнал лопатой любимый дедушка, и мы пошли на наше грибное место, хотя для грибов было ещё рановато. Зачем? Почему?

 

Потом мы с папой присели отдохнуть возле сосенки, дедушка же решил пойти с котятами дальше, чуть за горку, где сплошной папоротник, и никаких тебе грибов.

-Пап, а куда это он с котятами? – с наслаждением снял я ставшие маленькими за зиму прошлогодние сандалики.  

-Котят на волю отпускать, - отвернувшись, закурил отец.

 

-А….а лопата… лопата зачем? – ощутил я холодок на спине.

Папа поднялся на ноги, потянулся, походил туда-сюда, приглядываясь, и вздохнул:

-Не созрела ещё земляничка, рано ей. Вот и тебе тоже рано.

-Де… де…дедушка их что?... Их? – вскочил я. – Я! Их?!

 

-Тихо-тихо-тихо! – слегка придержал меня папа за плечо. – Отпустит, отпустит, ну что ты? Они уйдут, там деревня близко, они туда и пойдут. Иначе зачем, как ты думаешь, мы так далеко шли? Ничего плохого не станет с твоими котятками, правда ведь? Правда?

 

И тут меня охватило такое безволие, что я плюхнулся обратно на землю, и мне… да, мне попросту было тоскливо: не верил я не папе, ни деду. Убили они их, пушистиков. В землю зарыли. И кто? Мой родной дедушка. Папа. И мама. Все убили. Даже я. Я ведро нес. А они там, на дне ведра шебуршат… шебуршили.

 

А я их даже назвать не успел, да что там назвать – запомнить! Того, что с двумя белыми пятнышками на животике – Пандой, это да, сразу придумал, полосатенького можно было Тигром назвать, или же – Шер-ханом, кто ещё там был? Да, Пятнышка была, вся такая в пятнышку. И ещё были, штуки три. Может – больше, неважно. Важно то, что уже поздно, как кого наименовать. Так они и остались – НЕПОИМЕНОВАННЫМИ.  НЕПОИМЕНОВАННЫЕ

 

Затёртая это фраза: случилось это давно, а помню, словно бы всё случилось лишь вчера. Но – как уж есть, и не обессудьте, ежели мои эмоции…

 

Нет, по природе, и тем паче, по воспитанию я – истовый и близкий к фанатизму сангвиник, и даже если в моей крови и присутствуют подозрительные элементы, то это – никоим образом не желчь (холерики), и не черная желчь (добро пожаловать к меланхоликам), и, тем более – вода (флегматики даже в воде не тонут).

 

 Таких, как я, остальные человеческие расы ещё пофигистами называют, на что я лишь недоумеваю; поскольку жадничать – умею, работать до изнеможения – не хочу, но всегда согласен; а стремиться к чему-то светлому – так… «Возьмемся за руки, друзья»?. Люблю я друзей, люблю близких, дальних, наслаждаюсь природой, и на всё это мне отнюдь не пофиг. Ценю я всё это, и Боже Вас упаси обидеть сангвиника, или же окружение его.

 

Но вернемся с того, с чего начали, а именно с того, что давно случилось Нечто. Причем – не вчера; хотя для нас, сангвиников, ответ «вчера» при вопросе «когда ты ел?» - почто что вечность. Итак, было это в самом начале семидесятых, поскольку у папы ещё не было машины. Зато мои родители уже купили садовый участок на самой окраине города, и там росла малина, а справа от малины – черемуха.

 

Малину я трескал вплоть до самой осени, черемуха же позволяла себя вкушать лишь тогда, когда без курточки из дому уже и не выходи. Да, была ещё клубника, смородина и кружовник (похуже малины, пять с минусом), в теплице созревали огурцы и чудовищных размеров помидоры с пугающим названием «Бычье сердце» (на четверочку, но родители его под «Медвежью кровь» очинно жаловали).

 

Чуть ближе к дороге, на огороде, росли и вовсе бесполезные растения: картошка, котрую надо было окучивать, глупая длинная морковь, пачкотливая свекла, а также и вовсе несуразные бяки, навроде лука и чеснока. И вся эта непотребщина занимала пол-участка! Мало того: меня ею ещё и пичкали! Нет, представьте: ешь ты суп, к примеру, с курицей, синей от рождения, и что? Для того, чтобы освободить махонькое крылышко, ты просто вынужден столько ммммм…ррррр… ккк..ови, столько ль-лььукууууу наглотаться, что и мясо не в радость становится. Ничуть не лучше щи, борщ, и даже грибница: мои родители даже её умудрялись луком испохабить.

 

А я лук – не люблю! Грибы – люблю, а капусту – терпеть не могу! Мясо – обожаю, лук же с чесноком – не перевариваю! Мяса хочу! Малины! Морса! Мороженого! Молока! Маму люблю! Ой, и чего это всё на букву «М»?  

 

Ой, точно: вот сам и вспомнил, о чём рассказать-то хотел. О кошке же, её тоже на «М» звали, Муркой. Ну, как положено. И, хоть на кошек у меня и аллергия, и мама запрещала мне ее гладить, ссылаясь на невидимых и вездесущих блох, даже руки чуть ли не через каждые пять минут заставляла мыть. Я послушно их мыл, наивный, не зная еще, что на руках блохи не водятся. Мало того: подчас я даже купал кошку в корыте с водой, пользуясь стиральной доской и хозяйственным мылом, но каждый раз выходил… нет – выползал, шипя, побежденным. С расцарапанными руками, а порой – даже… За это страшное преступление меня принуждали учить наизусть «Конька-горбунка», и часа два не выпускали на улицу. Не верите? Да я и сейчас, через… Господи, неужто столько раз наша планетка вокруг Солнца успела обернуться? Сколько же это будет в километрах?!

 

Но однажды кошка внезапно потолстела и совсем пропала. Учитывая, что она – соседская, а к соседям без разрешения на участок заходить нельзя, я частенько усаживался с предварительно собранной малинкой (ах, запах-то какой!), на нашу завалинку, и высматривал эту хитрюгу: авось, объявится? Наконец папа, обеспокоившись вслед за мной пропажей Мурки, вооружившись лестницей, залез к нам на чердак, и отчего-то печально объявил, что кошка – там, и у неё появились котята.

 

Почему он такой задумчивый, мне было разъяснено вполне прозаично: мол, расплоятся тут, птичек поедят, а те кушают толстых противных шерстистых гусениц, и тогда злые гусеницы нам самим ничего не оставят на обед. И на ужин тоже ничего не будет, даже смородины, и той не будет: всё съедят. Такой вот круговорот: кошки – птичек, птички – гусениц, гусеницы (до чего же противные!) -  смородину. И – малину… А мы вроде и не при чём…

 

Да, в воскресенье это было, сразу после того, как папа нашел Мурку, да ещё и «со своим выводком». Это мама так сказала: выводок. Итак, приехал дедушка, взял лопату, и мы втроем невесть зачем, взяв с собой «выводок», пошли вместе в лес. Ведро с котятками я нёс сам, и то и дело посматривал, что они там делают внизу, крепыши. Мурка сперва бежала следом, орала, как оглашенная, но её (дуру, и еще что-то), отогнал лопатой любимый дедушка, и мы пошли на наше грибное место, хотя для грибов было ещё рановато. Зачем? Почему?

 

Потом мы с папой присели отдохнуть возле сосенки, дедушка же решил пойти с котятами дальше, чуть за горку, где сплошной папоротник, и никаких тебе грибов.

-Пап, а куда это он с котятами? – с наслаждением снял я ставшие маленькими за зиму прошлогодние сандалики.  

-Котят на волю отпускать, - отвернувшись, закурил отец.

 

-А….а лопата… лопата зачем? – ощутил я холодок на спине.

Папа поднялся на ноги, потянулся, походил туда-сюда, приглядываясь, и вздохнул:

-Не созрела ещё земляничка, рано ей. Вот и тебе тоже рано.

-Де… де…дедушка их что?... Их? – вскочил я. – Я! Их?!

 

-Тихо-тихо-тихо! – слегка придержал меня папа за плечо. – Отпустит, отпустит, ну что ты? Они уйдут, там деревня близко, они туда и пойдут. Иначе зачем, как ты думаешь, мы так далеко шли? Ничего плохого не станет с твоими котятками, правда ведь? Правда?

 

И тут меня охватило такое безволие, что я плюхнулся обратно на землю, и мне… да, мне попросту было тоскливо: не верил я не папе, ни деду. Убили они их, пушистиков. В землю зарыли. И кто? Мой родной дедушка. Папа. И мама. Все убили. Даже я. Я ведро нес. А они там, на дне ведра шебуршат… шебуршили.

 

А я их даже назвать не успел, да что там назвать – запомнить! Того, что с двумя белыми пятнышками на животике – Пандой, это да, сразу придумал, полосатенького можно было Тигром назвать, или же – Шер-ханом, кто ещё там был? Да, Пятнышка была, вся такая в пятнышку. И ещё были, штуки три. Может – больше, неважно. Важно то, что уже поздно, как кого наименовать. Так они и остались – НЕПОИМЕНОВАННЫМИ.  НЕПОИМЕНОВАННЫЕ

 

Затёртая это фраза: случилось это давно, а помню, словно бы всё случилось лишь вчера. Но – как уж есть, и не обессудьте, ежели мои эмоции…

 

Нет, по природе, и тем паче, по воспитанию я – истовый и близкий к фанатизму сангвиник, и даже если в моей крови и присутствуют подозрительные элементы, то это – никоим образом не желчь (холерики), и не черная желчь (добро пожаловать к меланхоликам), и, тем более – вода (флегматики даже в воде не тонут).

 

 Таких, как я, остальные человеческие расы ещё пофигистами называют, на что я лишь недоумеваю; поскольку жадничать – умею, работать до изнеможения – не хочу, но всегда согласен; а стремиться к чему-то светлому – так… «Возьмемся за руки, друзья»?. Люблю я друзей, люблю близких, дальних, наслаждаюсь природой, и на всё это мне отнюдь не пофиг. Ценю я всё это, и Боже Вас упаси обидеть сангвиника, или же окружение его.

 

Но вернемся с того, с чего начали, а именно с того, что давно случилось Нечто. Причем – не вчера; хотя для нас, сангвиников, ответ «вчера» при вопросе «когда ты ел?» - почто что вечность. Итак, было это в самом начале семидесятых, поскольку у папы ещё не было машины. Зато мои родители уже купили садовый участок на самой окраине города, и там росла малина, а справа от малины – черемуха.

 

Малину я трескал вплоть до самой осени, черемуха же позволяла себя вкушать лишь тогда, когда без курточки из дому уже и не выходи. Да, была ещё клубника, смородина и кружовник (похуже малины, пять с минусом), в теплице созревали огурцы и чудовищных размеров помидоры с пугающим названием «Бычье сердце» (на четверочку, но родители его под «Медвежью кровь» очинно жаловали).

 

Чуть ближе к дороге, на огороде, росли и вовсе бесполезные растения: картошка, котрую надо было окучивать, глупая длинная морковь, пачкотливая свекла, а также и вовсе несуразные бяки, навроде лука и чеснока. И вся эта непотребщина занимала пол-участка! Мало того: меня ею ещё и пичкали! Нет, представьте: ешь ты суп, к примеру, с курицей, синей от рождения, и что? Для того, чтобы освободить махонькое крылышко, ты просто вынужден столько ммммм…ррррр… ккк..ови, столько ль-лььукууууу наглотаться, что и мясо не в радость становится. Ничуть не лучше щи, борщ, и даже грибница: мои родители даже её умудрялись луком испохабить.

 

А я лук – не люблю! Грибы – люблю, а капусту – терпеть не могу! Мясо – обожаю, лук же с чесноком – не перевариваю! Мяса хочу! Малины! Морса! Мороженого! Молока! Маму люблю! Ой, и чего это всё на букву «М»?  

 

Ой, точно: вот сам и вспомнил, о чём рассказать-то хотел. О кошке же, её тоже на «М» звали, Муркой. Ну, как положено. И, хоть на кошек у меня и аллергия, и мама запрещала мне ее гладить, ссылаясь на невидимых и вездесущих блох, даже руки чуть ли не через каждые пять минут заставляла мыть. Я послушно их мыл, наивный, не зная еще, что на руках блохи не водятся. Мало того: подчас я даже купал кошку в корыте с водой, пользуясь стиральной доской и хозяйственным мылом, но каждый раз выходил… нет – выползал, шипя, побежденным. С расцарапанными руками, а порой – даже… За это страшное преступление меня принуждали учить наизусть «Конька-горбунка», и часа два не выпускали на улицу. Не верите? Да я и сейчас, через… Господи, неужто столько раз наша планетка вокруг Солнца успела обернуться? Сколько же это будет в километрах?!

 

Но однажды кошка внезапно потолстела и совсем пропала. Учитывая, что она – соседская, а к соседям без разрешения на участок заходить нельзя, я частенько усаживался с предварительно собранной малинкой (ах, запах-то какой!), на нашу завалинку, и высматривал эту хитрюгу: авось, объявится? Наконец папа, обеспокоившись вслед за мной пропажей Мурки, вооружившись лестницей, залез к нам на чердак, и отчего-то печально объявил, что кошка – там, и у неё появились котята.

 

Почему он такой задумчивый, мне было разъяснено вполне прозаично: мол, расплоятся тут, птичек поедят, а те кушают толстых противных шерстистых гусениц, и тогда злые гусеницы нам самим ничего не оставят на обед. И на ужин тоже ничего не будет, даже смородины, и той не будет: всё съедят. Такой вот круговорот: кошки – птичек, птички – гусениц, гусеницы (до чего же противные!) -  смородину. И – малину… А мы вроде и не при чём…

 

Да, в воскресенье это было, сразу после того, как папа нашел Мурку, да ещё и «со своим выводком». Это мама так сказала: выводок. Итак, приехал дедушка, взял лопату, и мы втроем невесть зачем, взяв с собой «выводок», пошли вместе в лес. Ведро с котятками я нёс сам, и то и дело посматривал, что они там делают внизу, крепыши. Мурка сперва бежала следом, орала, как оглашенная, но её (дуру, и еще что-то), отогнал лопатой любимый дедушка, и мы пошли на наше грибное место, хотя для грибов было ещё рановато. Зачем? Почему?

 

Потом мы с папой присели отдохнуть возле сосенки, дедушка же решил пойти с котятами дальше, чуть за горку, где сплошной папоротник, и никаких тебе грибов.

-Пап, а куда это он с котятами? – с наслаждением снял я ставшие маленькими за зиму прошлогодние сандалики.  

-Котят на волю отпускать, - отвернувшись, закурил отец.

 

-А….а лопата… лопата зачем? – ощутил я холодок на спине.

Папа поднялся на ноги, потянулся, походил туда-сюда, приглядываясь, и вздохнул:

-Не созрела ещё земляничка, рано ей. Вот и тебе тоже рано.

-Де… де…дедушка их что?... Их? – вскочил я. – Я! Их?!

 

-Тихо-тихо-тихо! – слегка придержал меня папа за плечо. – Отпустит, отпустит, ну что ты? Они уйдут, там деревня близко, они туда и пойдут. Иначе зачем, как ты думаешь, мы так далеко шли? Ничего плохого не станет с твоими котятками, правда ведь? Правда?

 

И тут меня охватило такое безволие, что я плюхнулся обратно на землю, и мне… да, мне попросту было тоскливо: не верил я не папе, ни деду. Убили они их, пушистиков. В землю зарыли. И кто? Мой родной дедушка. Папа. И мама. Все убили. Даже я. Я ведро нес. А они там, на дне ведра шебуршат… шебуршили.

 

А я их даже назвать не успел, да что там назвать – запомнить! Того, что с двумя белыми пятнышками на животике – Пандой, это да, сразу придумал, полосатенького можно было Тигром назвать, или же – Шер-ханом, кто ещё там был? Да, Пятнышка была, вся такая в пятнышку. И ещё были, штуки три. Может – больше, неважно. Важно то, что уже поздно, как кого наименовать. Так они и остались – НЕПОИМЕНОВАННЫМИ.  НЕПОИМЕНОВАННЫЕ

 

Затёртая это фраза: случилось это давно, а помню, словно бы всё случилось лишь вчера. Но – как уж есть, и не обессудьте, ежели мои эмоции…

 

Нет, по природе, и тем паче, по воспитанию я – истовый и близкий к фанатизму сангвиник, и даже если в моей крови и присутствуют подозрительные элементы, то это – никоим образом не желчь (холерики), и не черная желчь (добро пожаловать к меланхоликам), и, тем более – вода (флегматики даже в воде не тонут).

 

 Таких, как я, остальные человеческие расы ещё пофигистами называют, на что я лишь недоумеваю; поскольку жадничать – умею, работать до изнеможения – не хочу, но всегда согласен; а стремиться к чему-то светлому – так… «Возьмемся за руки, друзья»?. Люблю я друзей, люблю близких, дальних, наслаждаюсь природой, и на всё это мне отнюдь не пофиг. Ценю я всё это, и Боже Вас упаси обидеть сангвиника, или же окружение его.

 

Но вернемся с того, с чего начали, а именно с того, что давно случилось Нечто. Причем – не вчера; хотя для нас, сангвиников, ответ «вчера» при вопросе «когда ты ел?» - почто что вечность. Итак, было это в самом начале семидесятых, поскольку у папы ещё не было машины. Зато мои родители уже купили садовый участок на самой окраине города, и там росла малина, а справа от малины – черемуха.

 

Малину я трескал вплоть до самой осени, черемуха же позволяла себя вкушать лишь тогда, когда без курточки из дому уже и не выходи. Да, была ещё клубника, смородина и кружовник (похуже малины, пять с минусом), в теплице созревали огурцы и чудовищных размеров помидоры с пугающим названием «Бычье сердце» (на четверочку, но родители его под «Медвежью кровь» очинно жаловали).

 

Чуть ближе к дороге, на огороде, росли и вовсе бесполезные растения: картошка, котрую надо было окучивать, глупая длинная морковь, пачкотливая свекла, а также и вовсе несуразные бяки, навроде лука и чеснока. И вся эта непотребщина занимала пол-участка! Мало того: меня ею ещё и пичкали! Нет, представьте: ешь ты суп, к примеру, с курицей, синей от рождения, и что? Для того, чтобы освободить махонькое крылышко, ты просто вынужден столько ммммм…ррррр… ккк..ови, столько ль-лььукууууу наглотаться, что и мясо не в радость становится. Ничуть не лучше щи, борщ, и даже грибница: мои родители даже её умудрялись луком испохабить.

 

А я лук – не люблю! Грибы – люблю, а капусту – терпеть не могу! Мясо – обожаю, лук же с чесноком – не перевариваю! Мяса хочу! Малины! Морса! Мороженого! Молока! Маму люблю! Ой, и чего это всё на букву «М»?  

 

Ой, точно: вот сам и вспомнил, о чём рассказать-то хотел. О кошке же, её тоже на «М» звали, Муркой. Ну, как положено. И, хоть на кошек у меня и аллергия, и мама запрещала мне ее гладить, ссылаясь на невидимых и вездесущих блох, даже руки чуть ли не через каждые пять минут заставляла мыть. Я послушно их мыл, наивный, не зная еще, что на руках блохи не водятся. Мало того: подчас я даже купал кошку в корыте с водой, пользуясь стиральной доской и хозяйственным мылом, но каждый раз выходил… нет – выползал, шипя, побежденным. С расцарапанными руками, а порой – даже… За это страшное преступление меня принуждали учить наизусть «Конька-горбунка», и часа два не выпускали на улицу. Не верите? Да я и сейчас, через… Господи, неужто столько раз наша планетка вокруг Солнца успела обернуться? Сколько же это будет в километрах?!

 

Но однажды кошка внезапно потолстела и совсем пропала. Учитывая, что она – соседская, а к соседям без разрешения на участок заходить нельзя, я частенько усаживался с предварительно собранной малинкой (ах, запах-то какой!), на нашу завалинку, и высматривал эту хитрюгу: авось, объявится? Наконец папа, обеспокоившись вслед за мной пропажей Мурки, вооружившись лестницей, залез к нам на чердак, и отчего-то печально объявил, что кошка – там, и у неё появились котята.

 

Почему он такой задумчивый, мне было разъяснено вполне прозаично: мол, расплоятся тут, птичек поедят, а те кушают толстых противных шерстистых гусениц, и тогда злые гусеницы нам самим ничего не оставят на обед. И на ужин тоже ничего не будет, даже смородины, и той не будет: всё съедят. Такой вот круговорот: кошки – птичек, птички – гусениц, гусеницы (до чего же противные!) -  смородину. И – малину… А мы вроде и не при чём…

 

Да, в воскресенье это было, сразу после того, как папа нашел Мурку, да ещё и «со своим выводком». Это мама так сказала: выводок. Итак, приехал дедушка, взял лопату, и мы втроем невесть зачем, взяв с собой «выводок», пошли вместе в лес. Ведро с котятками я нёс сам, и то и дело посматривал, что они там делают внизу, крепыши. Мурка сперва бежала следом, орала, как оглашенная, но её (дуру, и еще что-то), отогнал лопатой любимый дедушка, и мы пошли на наше грибное место, хотя для грибов было ещё рановато. Зачем? Почему?

 

Потом мы с папой присели отдохнуть возле сосенки, дедушка же решил пойти с котятами дальше, чуть за горку, где сплошной папоротник, и никаких тебе грибов.

-Пап, а куда это он с котятами? – с наслаждением снял я ставшие маленькими за зиму прошлогодние сандалики.  

-Котят на волю отпускать, - отвернувшись, закурил отец.

 

-А….а лопата… лопата зачем? – ощутил я холодок на спине.

Папа поднялся на ноги, потянулся, походил туда-сюда, приглядываясь, и вздохнул:

-Не созрела ещё земляничка, рано ей. Вот и тебе тоже рано.

-Де… де…дедушка их что?... Их? – вскочил я. – Я! Их?!

 

-Тихо-тихо-тихо! – слегка придержал меня папа за плечо. – Отпустит, отпустит, ну что ты? Они уйдут, там деревня близко, они туда и пойдут. Иначе зачем, как ты думаешь, мы так далеко шли? Ничего плохого не станет с твоими котятками, правда ведь? Правда?

 

И тут меня охватило такое безволие, что я плюхнулся обратно на землю, и мне… да, мне попросту было тоскливо: не верил я не папе, ни деду. Убили они их, пушистиков. В землю зарыли. И кто? Мой родной дедушка. Папа. И мама. Все убили. Даже я. Я ведро нес. А они там, на дне ведра шебуршат… шебуршили.

 

А я их даже назвать не успел, да что там назвать – запомнить! Того, что с двумя белыми пятнышками на животике – Пандой, это да, сразу придумал, полосатенького можно было Тигром назвать, или же – Шер-ханом, кто ещё там был? Да, Пятнышка была, вся такая в пятнышку. И ещё были, штуки три. Может – больше, неважно. Важно то, что уже поздно, как кого наименовать. Так они и остались – НЕПОИМЕНОВАННЫМИ.  НЕПОИМЕНОВАННЫЕ

 

Затёртая это фраза: случилось это давно, а помню, словно бы всё случилось лишь вчера. Но – как уж есть, и не обессудьте, ежели мои эмоции…

 

Нет, по природе, и тем паче, по воспитанию я – истовый и близкий к фанатизму сангвиник, и даже если в моей крови и присутствуют подозрительные элементы, то это – никоим образом не желчь (холерики), и не черная желчь (добро пожаловать к меланхоликам), и, тем более – вода (флегматики даже в воде не тонут).

 

 Таких, как я, остальные человеческие расы ещё пофигистами называют, на что я лишь недоумеваю; поскольку жадничать – умею, работать до изнеможения – не хочу, но всегда согласен; а стремиться к чему-то светлому – так… «Возьмемся за руки, друзья»?. Люблю я друзей, люблю близких, дальних, наслаждаюсь природой, и на всё это мне отнюдь не пофиг. Ценю я всё это, и Боже Вас упаси обидеть сангвиника, или же окружение его.

 

Но вернемся с того, с чего начали, а именно с того, что давно случилось Нечто. Причем – не вчера; хотя для нас, сангвиников, ответ «вчера» при вопросе «когда ты ел?» - почто что вечность. Итак, было это в самом начале семидесятых, поскольку у папы ещё не было машины. Зато мои родители уже купили садовый участок на самой окраине города, и там росла малина, а справа от малины – черемуха.

 

Малину я трескал вплоть до самой осени, черемуха же позволяла себя вкушать лишь тогда, когда без курточки из дому уже и не выходи. Да, была ещё клубника, смородина и кружовник (похуже малины, пять с минусом), в теплице созревали огурцы и чудовищных размеров помидоры с пугающим названием «Бычье сердце» (на четверочку, но родители его под «Медвежью кровь» очинно жаловали).

 

Чуть ближе к дороге, на огороде, росли и вовсе бесполезные растения: картошка, котрую надо было окучивать, глупая длинная морковь, пачкотливая свекла, а также и вовсе несуразные бяки, навроде лука и чеснока. И вся эта непотребщина занимала пол-участка! Мало того: меня ею ещё и пичкали! Нет, представьте: ешь ты суп, к примеру, с курицей, синей от рождения, и что? Для того, чтобы освободить махонькое крылышко, ты просто вынужден столько ммммм…ррррр… ккк..ови, столько ль-лььукууууу наглотаться, что и мясо не в радость становится. Ничуть не лучше щи, борщ, и даже грибница: мои родители даже её умудрялись луком испохабить.

 

А я лук – не люблю! Грибы – люблю, а капусту – терпеть не могу! Мясо – обожаю, лук же с чесноком – не перевариваю! Мяса хочу! Малины! Морса! Мороженого! Молока! Маму люблю! Ой, и чего это всё на букву «М»?  

 

Ой, точно: вот сам и вспомнил, о чём рассказать-то хотел. О кошке же, её тоже на «М» звали, Муркой. Ну, как положено. И, хоть на кошек у меня и аллергия, и мама запрещала мне ее гладить, ссылаясь на невидимых и вездесущих блох, даже руки чуть ли не через каждые пять минут заставляла мыть. Я послушно их мыл, наивный, не зная еще, что на руках блохи не водятся. Мало того: подчас я даже купал кошку в корыте с водой, пользуясь стиральной доской и хозяйственным мылом, но каждый раз выходил… нет – выползал, шипя, побежденным. С расцарапанными руками, а порой – даже… За это страшное преступление меня принуждали учить наизусть «Конька-горбунка», и часа два не выпускали на улицу. Не верите? Да я и сейчас, через… Господи, неужто столько раз наша планетка вокруг Солнца успела обернуться? Сколько же это будет в километрах?!

 

Но однажды кошка внезапно потолстела и совсем пропала. Учитывая, что она – соседская, а к соседям без разрешения на участок заходить нельзя, я частенько усаживался с предварительно собранной малинкой (ах, запах-то какой!), на нашу завалинку, и высматривал эту хитрюгу: авось, объявится? Наконец папа, обеспокоившись вслед за мной пропажей Мурки, вооружившись лестницей, залез к нам на чердак, и отчего-то печально объявил, что кошка – там, и у неё появились котята.

 

Почему он такой задумчивый, мне было разъяснено вполне прозаично: мол, расплоятся тут, птичек поедят, а те кушают толстых противных шерстистых гусениц, и тогда злые гусеницы нам самим ничего не оставят на обед. И на ужин тоже ничего не будет, даже смородины, и той не будет: всё съедят. Такой вот круговорот: кошки – птичек, птички – гусениц, гусеницы (до чего же противные!) -  смородину. И – малину… А мы вроде и не при чём…

 

Да, в воскресенье это было, сразу после того, как папа нашел Мурку, да ещё и «со своим выводком». Это мама так сказала: выводок. Итак, приехал дедушка, взял лопату, и мы втроем невесть зачем, взяв с собой «выводок», пошли вместе в лес. Ведро с котятками я нёс сам, и то и дело посматривал, что они там делают внизу, крепыши. Мурка сперва бежала следом, орала, как оглашенная, но её (дуру, и еще что-то), отогнал лопатой любимый дедушка, и мы пошли на наше грибное место, хотя для грибов было ещё рановато. Зачем? Почему?

 

Потом мы с папой присели отдохнуть возле сосенки, дедушка же решил пойти с котятами дальше, чуть за горку, где сплошной папоротник, и никаких тебе грибов.

-Пап, а куда это он с котятами? – с наслаждением снял я ставшие маленькими за зиму прошлогодние сандалики.  

-Котят на волю отпускать, - отвернувшись, закурил отец.

 

-А….а лопата… лопата зачем? – ощутил я холодок на спине.

Папа поднялся на ноги, потянулся, походил туда-сюда, приглядываясь, и вздохнул:

-Не созрела ещё земляничка, рано ей. Вот и тебе тоже рано.

-Де… де…дедушка их что?... Их? – вскочил я. – Я! Их?!

 

-Тихо-тихо-тихо! – слегка придержал меня папа за плечо. – Отпустит, отпустит, ну что ты? Они уйдут, там деревня близко, они туда и пойдут. Иначе зачем, как ты думаешь, мы так далеко шли? Ничего плохого не станет с твоими котятками, правда ведь? Правда?

 

И тут меня охватило такое безволие, что я плюхнулся обратно на землю, и мне… да, мне попросту было тоскливо: не верил я не папе, ни деду. Убили они их, пушистиков. В землю зарыли. И кто? Мой родной дедушка. Папа. И мама. Все убили. Даже я. Я ведро нес. А они там, на дне ведра шебуршат… шебуршили.

 

А я их даже назвать не успел, да что там назвать – запомнить! Того, что с двумя белыми пятнышками на животике – Пандой, это да, сразу придумал, полосатенького можно было Тигром назвать, или же – Шер-ханом, кто ещё там был? Да, Пятнышка была, вся такая в пятнышку. И ещё были, штуки три. Может – больше, неважно. Важно то, что уже поздно, как кого наименовать. Так они и остались – НЕПОИМЕНОВАННЫМИ.  НЕПОИМЕНОВАННЫЕ

 

Затёртая это фраза: случилось это давно, а помню, словно бы всё случилось лишь вчера. Но – как уж есть, и не обессудьте, ежели мои эмоции…

 

Нет, по природе, и тем паче, по воспитанию я – истовый и близкий к фанатизму сангвиник, и даже если в моей крови и присутствуют подозрительные элементы, то это – никоим образом не желчь (холерики), и не черная желчь (добро пожаловать к меланхоликам), и, тем более – вода (флегматики даже в воде не тонут).

 

 Таких, как я, остальные человеческие расы ещё пофигистами называют, на что я лишь недоумеваю; поскольку жадничать – умею, работать до изнеможения – не хочу, но всегда согласен; а стремиться к чему-то светлому – так… «Возьмемся за руки, друзья»?. Люблю я друзей, люблю близких, дальних, наслаждаюсь природой, и на всё это мне отнюдь не пофиг. Ценю я всё это, и Боже Вас упаси обидеть сангвиника, или же окружение его.

 

Но вернемся с того, с чего начали, а именно с того, что давно случилось Нечто. Причем – не вчера; хотя для нас, сангвиников, ответ «вчера» при вопросе «когда ты ел?» - почто что вечность. Итак, было это в самом начале семидесятых, поскольку у папы ещё не было машины. Зато мои родители уже купили садовый участок на самой окраине города, и там росла малина, а справа от малины – черемуха.

 

Малину я трескал вплоть до самой осени, черемуха же позволяла себя вкушать лишь тогда, когда без курточки из дому уже и не выходи. Да, была ещё клубника, смородина и кружовник (похуже малины, пять с минусом), в теплице созревали огурцы и чудовищных размеров помидоры с пугающим названием «Бычье сердце» (на четверочку, но родители его под «Медвежью кровь» очинно жаловали).

 

Чуть ближе к дороге, на огороде, росли и вовсе бесполезные растения: картошка, котрую надо было окучивать, глупая длинная морковь, пачкотливая свекла, а также и вовсе несуразные бяки, навроде лука и чеснока. И вся эта непотребщина занимала пол-участка! Мало того: меня ею ещё и пичкали! Нет, представьте: ешь ты суп, к примеру, с курицей, синей от рождения, и что? Для того, чтобы освободить махонькое крылышко, ты просто вынужден столько ммммм…ррррр… ккк..ови, столько ль-лььукууууу наглотаться, что и мясо не в радость становится. Ничуть не лучше щи, борщ, и даже грибница: мои родители даже её умудрялись луком испохабить.

 

А я лук – не люблю! Грибы – люблю, а капусту – терпеть не могу! Мясо – обожаю, лук же с чесноком – не перевариваю! Мяса хочу! Малины! Морса! Мороженого! Молока! Маму люблю! Ой, и чего это всё на букву «М»?  

 

Ой, точно: вот сам и вспомнил, о чём рассказать-то хотел. О кошке же, её тоже на «М» звали, Муркой. Ну, как положено. И, хоть на кошек у меня и аллергия, и мама запрещала мне ее гладить, ссылаясь на невидимых и вездесущих блох, даже руки чуть ли не через каждые пять минут заставляла мыть. Я послушно их мыл, наивный, не зная еще, что на руках блохи не водятся. Мало того: подчас я даже купал кошку в корыте с водой, пользуясь стиральной доской и хозяйственным мылом, но каждый раз выходил… нет – выползал, шипя, побежденным. С расцарапанными руками, а порой – даже… За это страшное преступление меня принуждали учить наизусть «Конька-горбунка», и часа два не выпускали на улицу. Не верите? Да я и сейчас, через… Господи, неужто столько раз наша планетка вокруг Солнца успела обернуться? Сколько же это будет в километрах?!

 

Но однажды кошка внезапно потолстела и совсем пропала. Учитывая, что она – соседская, а к соседям без разрешения на участок заходить нельзя, я частенько усаживался с предварительно собранной малинкой (ах, запах-то какой!), на нашу завалинку, и высматривал эту хитрюгу: авось, объявится? Наконец папа, обеспокоившись вслед за мной пропажей Мурки, вооружившись лестницей, залез к нам на чердак, и отчего-то печально объявил, что кошка – там, и у неё появились котята.

 

Почему он такой задумчивый, мне было разъяснено вполне прозаично: мол, расплоятся тут, птичек поедят, а те кушают толстых противных шерстистых гусениц, и тогда злые гусеницы нам самим ничего не оставят на обед. И на ужин тоже ничего не будет, даже смородины, и той не будет: всё съедят. Такой вот круговорот: кошки – птичек, птички – гусениц, гусеницы (до чего же противные!) -  смородину. И – малину… А мы вроде и не при чём…

 

Да, в воскресенье это было, сразу после того, как папа нашел Мурку, да ещё и «со своим выводком». Это мама так сказала: выводок. Итак, приехал дедушка, взял лопату, и мы втроем невесть зачем, взяв с собой «выводок», пошли вместе в лес. Ведро с котятками я нёс сам, и то и дело посматривал, что они там делают внизу, крепыши. Мурка сперва бежала следом, орала, как оглашенная, но её (дуру, и еще что-то), отогнал лопатой любимый дедушка, и мы пошли на наше грибное место, хотя для грибов было ещё рановато. Зачем? Почему?

 

Потом мы с папой присели отдохнуть возле сосенки, дедушка же решил пойти с котятами дальше, чуть за горку, где сплошной папоротник, и никаких тебе грибов.

-Пап, а куда это он с котятами? – с наслаждением снял я ставшие маленькими за зиму прошлогодние сандалики.  

-Котят на волю отпускать, - отвернувшись, закурил отец.

 

-А….а лопата… лопата зачем? – ощутил я холодок на спине.

Папа поднялся на ноги, потянулся, походил туда-сюда, приглядываясь, и вздохнул:

-Не созрела ещё земляничка, рано ей. Вот и тебе тоже рано.

-Де… де…дедушка их что?... Их? – вскочил я. – Я! Их?!

 

-Тихо-тихо-тихо! – слегка придержал меня папа за плечо. – Отпустит, отпустит, ну что ты? Они уйдут, там деревня близко, они туда и пойдут. Иначе зачем, как ты думаешь, мы так далеко шли? Ничего плохого не станет с твоими котятками, правда ведь? Правда?

 

И тут меня охватило такое безволие, что я плюхнулся обратно на землю, и мне… да, мне попросту было тоскливо: не верил я не папе, ни деду. Убили они их, пушистиков. В землю зарыли. И кто? Мой родной дедушка. Папа. И мама. Все убили. Даже я. Я ведро нес. А они там, на дне ведра шебуршат… шебуршили.

 

А я их даже назвать не успел, да что там назвать – запомнить! Того, что с двумя белыми пятнышками на животике – Пандой, это да, сразу придумал, полосатенького можно было Тигром назвать, или же – Шер-ханом, кто ещё там был? Да, Пятнышка была, вся такая в пятнышку. И ещё были, штуки три. Может – больше, неважно. Важно то, что уже поздно, как кого наименовать. Так они и остались – НЕПОИМЕНОВАННЫМИ.  НЕПОИМЕНОВАННЫЕ

 

Затёртая это фраза: случилось это давно, а помню, словно бы всё случилось лишь вчера. Но – как уж есть, и не обессудьте, ежели мои эмоции…

 

Нет, по природе, и тем паче, по воспитанию я – истовый и близкий к фанатизму сангвиник, и даже если в моей крови и присутствуют подозрительные элементы, то это – никоим образом не желчь (холерики), и не черная желчь (добро пожаловать к меланхоликам), и, тем более – вода (флегматики даже в воде не тонут).

 

 Таких, как я, остальные человеческие расы ещё пофигистами называют, на что я лишь недоумеваю; поскольку жадничать – умею, работать до изнеможения – не хочу, но всегда согласен; а стремиться к чему-то светлому – так… «Возьмемся за руки, друзья»?. Люблю я друзей, люблю близких, дальних, наслаждаюсь природой, и на всё это мне отнюдь не пофиг. Ценю я всё это, и Боже Вас упаси обидеть сангвиника, или же окружение его.

 

Но вернемся с того, с чего начали, а именно с того, что давно случилось Нечто. Причем – не вчера; хотя для нас, сангвиников, ответ «вчера» при вопросе «когда ты ел?» - почто что вечность. Итак, было это в самом начале семидесятых, поскольку у папы ещё не было машины. Зато мои родители уже купили садовый участок на самой окраине города, и там росла малина, а справа от малины – черемуха.

 

Малину я трескал вплоть до самой осени, черемуха же позволяла себя вкушать лишь тогда, когда без курточки из дому уже и не выходи. Да, была ещё клубника, смородина и кружовник (похуже малины, пять с минусом), в теплице созревали огурцы и чудовищных размеров помидоры с пугающим названием «Бычье сердце» (на четверочку, но родители его под «Медвежью кровь» очинно жаловали).

 

Чуть ближе к дороге, на огороде, росли и вовсе бесполезные растения: картошка, котрую надо было окучивать, глупая длинная морковь, пачкотливая свекла, а также и вовсе несуразные бяки, навроде лука и чеснока. И вся эта непотребщина занимала пол-участка! Мало того: меня ею ещё и пичкали! Нет, представьте: ешь ты суп, к примеру, с курицей, синей от рождения, и что? Для того, чтобы освободить махонькое крылышко, ты просто вынужден столько ммммм…ррррр… ккк..ови, столько ль-лььукууууу наглотаться, что и мясо не в радость становится. Ничуть не лучше щи, борщ, и даже грибница: мои родители даже её умудрялись луком испохабить.

 

А я лук – не люблю! Грибы – люблю, а капусту – терпеть не могу! Мясо – обожаю, лук же с чесноком – не перевариваю! Мяса хочу! Малины! Морса! Мороженого! Молока! Маму люблю! Ой, и чего это всё на букву «М»?  

 

Ой, точно: вот сам и вспомнил, о чём рассказать-то хотел. О кошке же, её тоже на «М» звали, Муркой. Ну, как положено. И, хоть на кошек у меня и аллергия, и мама запрещала мне ее гладить, ссылаясь на невидимых и вездесущих блох, даже руки чуть ли не через каждые пять минут заставляла мыть. Я послушно их мыл, наивный, не зная еще, что на руках блохи не водятся. Мало того: подчас я даже купал кошку в корыте с водой, пользуясь стиральной доской и хозяйственным мылом, но каждый раз выходил… нет – выползал, шипя, побежденным. С расцарапанными руками, а порой – даже… За это страшное преступление меня принуждали учить наизусть «Конька-горбунка», и часа два не выпускали на улицу. Не верите? Да я и сейчас, через… Господи, неужто столько раз наша планетка вокруг Солнца успела обернуться? Сколько же это будет в километрах?!

 

Но однажды кошка внезапно потолстела и совсем пропала. Учитывая, что она – соседская, а к соседям без разрешения на участок заходить нельзя, я частенько усаживался с предварительно собранной малинкой (ах, запах-то какой!), на нашу завалинку, и высматривал эту хитрюгу: авось, объявится? Наконец папа, обеспокоившись вслед за мной пропажей Мурки, вооружившись лестницей, залез к нам на чердак, и отчего-то печально объявил, что кошка – там, и у неё появились котята.

 

Почему он такой задумчивый, мне было разъяснено вполне прозаично: мол, расплоятся тут, птичек поедят, а те кушают толстых противных шерстистых гусениц, и тогда злые гусеницы нам самим ничего не оставят на обед. И на ужин тоже ничего не будет, даже смородины, и той не будет: всё съедят. Такой вот круговорот: кошки – птичек, птички – гусениц, гусеницы (до чего же противные!) -  смородину. И – малину… А мы вроде и не при чём…

 

Да, в воскресенье это было, сразу после того, как папа нашел Мурку, да ещё и «со своим выводком». Это мама так сказала: выводок. Итак, приехал дедушка, взял лопату, и мы втроем невесть зачем, взяв с собой «выводок», пошли вместе в лес. Ведро с котятками я нёс сам, и то и дело посматривал, что они там делают внизу, крепыши. Мурка сперва бежала следом, орала, как оглашенная, но её (дуру, и еще что-то), отогнал лопатой любимый дедушка, и мы пошли на наше грибное место, хотя для грибов было ещё рановато. Зачем? Почему?

 

Потом мы с папой присели отдохнуть возле сосенки, дедушка же решил пойти с котятами дальше, чуть за горку, где сплошной папоротник, и никаких тебе грибов.

-Пап, а куда это он с котятами? – с наслаждением снял я ставшие маленькими за зиму прошлогодние сандалики.  

-Котят на волю отпускать, - отвернувшись, закурил отец.

 

-А….а лопата… лопата зачем? – ощутил я холодок на спине.

Папа поднялся на ноги, потянулся, походил туда-сюда, приглядываясь, и вздохнул:

-Не созрела ещё земляничка, рано ей. Вот и тебе тоже рано.

-Де… де…дедушка их что?... Их? – вскочил я. – Я! Их?!

 

-Тихо-тихо-тихо! – слегка придержал меня папа за плечо. – Отпустит, отпустит, ну что ты? Они уйдут, там деревня близко, они туда и пойдут. Иначе зачем, как ты думаешь, мы так далеко шли? Ничего плохого не станет с твоими котятками, правда ведь? Правда?

 

И тут меня охватило такое безволие, что я плюхнулся обратно на землю, и мне… да, мне попросту было тоскливо: не верил я не папе, ни деду. Убили они их, пушистиков. В землю зарыли. И кто? Мой родной дедушка. Папа. И мама. Все убили. Даже я. Я ведро нес. А они там, на дне ведра шебуршат… шебуршили.

 

А я их даже назвать не успел, да что там назвать – запомнить! Того, что с двумя белыми пятнышками на животике – Пандой, это да, сразу придумал, полосатенького можно было Тигром назвать, или же – Шер-ханом, кто ещё там был? Да, Пятнышка была, вся такая в пятнышку. И ещё были, штуки три. Может – больше, неважно. Важно то, что уже поздно, как кого наименовать. Так они и остались – НЕПОИМЕНОВАННЫМИ.  НЕПОИМЕНОВАННЫЕ

 

Затёртая это фраза: случилось это давно, а помню, словно бы всё случилось лишь вчера. Но – как уж есть, и не обессудьте, ежели мои эмоции…

 

Нет, по природе, и тем паче, по воспитанию я – истовый и близкий к фанатизму сангвиник, и даже если в моей крови и присутствуют подозрительные элементы, то это – никоим образом не желчь (холерики), и не черная желчь (добро пожаловать к меланхоликам), и, тем более – вода (флегматики даже в воде не тонут).

 

 Таких, как я, остальные человеческие расы ещё пофигистами называют, на что я лишь недоумеваю; поскольку жадничать – умею, работать до изнеможения – не хочу, но всегда согласен; а стремиться к чему-то светлому – так… «Возьмемся за руки, друзья»?. Люблю я друзей, люблю близких, дальних, наслаждаюсь природой, и на всё это мне отнюдь не пофиг. Ценю я всё это, и Боже Вас упаси обидеть сангвиника, или же окружение его.

 

Но вернемся с того, с чего начали, а именно с того, что давно случилось Нечто. Причем – не вчера; хотя для нас, сангвиников, ответ «вчера» при вопросе «когда ты ел?» - почто что вечность. Итак, было это в самом начале семидесятых, поскольку у папы ещё не было машины. Зато мои родители уже купили садовый участок на самой окраине города, и там росла малина, а справа от малины – черемуха.

 

Малину я трескал вплоть до самой осени, черемуха же позволяла себя вкушать лишь тогда, когда без курточки из дому уже и не выходи. Да, была ещё клубника, смородина и кружовник (похуже малины, пять с минусом), в теплице созревали огурцы и чудовищных размеров помидоры с пугающим названием «Бычье сердце» (на четверочку, но родители его под «Медвежью кровь» очинно жаловали).

 

Чуть ближе к дороге, на огороде, росли и вовсе бесполезные растения: картошка, котрую надо было окучивать, глупая длинная морковь, пачкотливая свекла, а также и вовсе несуразные бяки, навроде лука и чеснока. И вся эта непотребщина занимала пол-участка! Мало того: меня ею ещё и пичкали! Нет, представьте: ешь ты суп, к примеру, с курицей, синей от рождения, и что? Для того, чтобы освободить махонькое крылышко, ты просто вынужден столько ммммм…ррррр… ккк..ови, столько ль-лььукууууу наглотаться, что и мясо не в радость становится. Ничуть не лучше щи, борщ, и даже грибница: мои родители даже её умудрялись луком испохабить.

 

А я лук – не люблю! Грибы – люблю, а капусту – терпеть не могу! Мясо – обожаю, лук же с чесноком – не перевариваю! Мяса хочу! Малины! Морса! Мороженого! Молока! Маму люблю! Ой, и чего это всё на букву «М»?  

 

Ой, точно: вот сам и вспомнил, о чём рассказать-то хотел. О кошке же, её тоже на «М» звали, Муркой. Ну, как положено. И, хоть на кошек у меня и аллергия, и мама запрещала мне ее гладить, ссылаясь на невидимых и вездесущих блох, даже руки чуть ли не через каждые пять минут заставляла мыть. Я послушно их мыл, наивный, не зная еще, что на руках блохи не водятся. Мало того: подчас я даже купал кошку в корыте с водой, пользуясь стиральной доской и хозяйственным мылом, но каждый раз выходил… нет – выползал, шипя, побежденным. С расцарапанными руками, а порой – даже… За это страшное преступление меня принуждали учить наизусть «Конька-горбунка», и часа два не выпускали на улицу. Не верите? Да я и сейчас, через… Господи, неужто столько раз наша планетка вокруг Солнца успела обернуться? Сколько же это будет в километрах?!

 

Но однажды кошка внезапно потолстела и совсем пропала. Учитывая, что она – соседская, а к соседям без разрешения на участок заходить нельзя, я частенько усаживался с предварительно собранной малинкой (ах, запах-то какой!), на нашу завалинку, и высматривал эту хитрюгу: авось, объявится? Наконец папа, обеспокоившись вслед за мной пропажей Мурки, вооружившись лестницей, залез к нам на чердак, и отчего-то печально объявил, что кошка – там, и у неё появились котята.

 

Почему он такой задумчивый, мне было разъяснено вполне прозаично: мол, расплоятся тут, птичек поедят, а те кушают толстых противных шерстистых гусениц, и тогда злые гусеницы нам самим ничего не оставят на обед. И на ужин тоже ничего не будет, даже смородины, и той не будет: всё съедят. Такой вот круговорот: кошки – птичек, птички – гусениц, гусеницы (до чего же противные!) -  смородину. И – малину… А мы вроде и не при чём…

 

Да, в воскресенье это было, сразу после того, как папа нашел Мурку, да ещё и «со своим выводком». Это мама так сказала: выводок. Итак, приехал дедушка, взял лопату, и мы втроем невесть зачем, взяв с собой «выводок», пошли вместе в лес. Ведро с котятками я нёс сам, и то и дело посматривал, что они там делают внизу, крепыши. Мурка сперва бежала следом, орала, как оглашенная, но её (дуру, и еще что-то), отогнал лопатой любимый дедушка, и мы пошли на наше грибное место, хотя для грибов было ещё рановато. Зачем? Почему?

 

Потом мы с папой присели отдохнуть возле сосенки, дедушка же решил пойти с котятами дальше, чуть за горку, где сплошной папоротник, и никаких тебе грибов.

-Пап, а куда это он с котятами? – с наслаждением снял я ставшие маленькими за зиму прошлогодние сандалики.  

-Котят на волю отпускать, - отвернувшись, закурил отец.

 

-А….а лопата… лопата зачем? – ощутил я холодок на спине.

Папа поднялся на ноги, потянулся, походил туда-сюда, приглядываясь, и вздохнул:

-Не созрела ещё земляничка, рано ей. Вот и тебе тоже рано.

-Де… де…дедушка их что?... Их? – вскочил я. – Я! Их?!

 

-Тихо-тихо-тихо! – слегка придержал меня папа за плечо. – Отпустит, отпустит, ну что ты? Они уйдут, там деревня близко, они туда и пойдут. Иначе зачем, как ты думаешь, мы так далеко шли? Ничего плохого не станет с твоими котятками, правда ведь? Правда?

 

И тут меня охватило такое безволие, что я плюхнулся обратно на землю, и мне… да, мне попросту было тоскливо: не верил я не папе, ни деду. Убили они их, пушистиков. В землю зарыли. И кто? Мой родной дедушка. Папа. И мама. Все убили. Даже я. Я ведро нес. А они там, на дне ведра шебуршат… шебуршили.

 

А я их даже назвать не успел, да что там назвать – запомнить! Того, что с двумя белыми пятнышками на животике – Пандой, это да, сразу придумал, полосатенького можно было Тигром назвать, или же – Шер-ханом, кто ещё там был? Да, Пятнышка была, вся такая в пятнышку. И ещё были, штуки три. Может – больше, неважно. Важно то, что уже поздно, как кого наименовать. Так они и остались – НЕПОИМЕНОВАННЫМИ.  НЕПОИМЕНОВАННЫЕ

 

Затёртая это фраза: случилось это давно, а помню, словно бы всё случилось лишь вчера. Но – как уж есть, и не обессудьте, ежели мои эмоции…

 

Нет, по природе, и тем паче, по воспитанию я – истовый и близкий к фанатизму сангвиник, и даже если в моей крови и присутствуют подозрительные элементы, то это – никоим образом не желчь (холерики), и не черная желчь (добро пожаловать к меланхоликам), и, тем более – вода (флегматики даже в воде не тонут).

 

 Таких, как я, остальные человеческие расы ещё пофигистами называют, на что я лишь недоумеваю; поскольку жадничать – умею, работать до изнеможения – не хочу, но всегда согласен; а стремиться к чему-то светлому – так… «Возьмемся за руки, друзья»?. Люблю я друзей, люблю близких, дальних, наслаждаюсь природой, и на всё это мне отнюдь не пофиг. Ценю я всё это, и Боже Вас упаси обидеть сангвиника, или же окружение его.

 

Но вернемся с того, с чего начали, а именно с того, что давно случилось Нечто. Причем – не вчера; хотя для нас, сангвиников, ответ «вчера» при вопросе «когда ты ел?» - почто что вечность. Итак, было это в самом начале семидесятых, поскольку у папы ещё не было машины. Зато мои родители уже купили садовый участок на самой окраине города, и там росла малина, а справа от малины – черемуха.

 

Малину я трескал вплоть до самой осени, черемуха же позволяла себя вкушать лишь тогда, когда без курточки из дому уже и не выходи. Да, была ещё клубника, смородина и кружовник (похуже малины, пять с минусом), в теплице созревали огурцы и чудовищных размеров помидоры с пугающим названием «Бычье сердце» (на четверочку, но родители его под «Медвежью кровь» очинно жаловали).

 

Чуть ближе к дороге, на огороде, росли и вовсе бесполезные растения: картошка, котрую надо было окучивать, глупая длинная морковь, пачкотливая свекла, а также и вовсе несуразные бяки, навроде лука и чеснока. И вся эта непотребщина занимала пол-участка! Мало того: меня ею ещё и пичкали! Нет, представьте: ешь ты суп, к примеру, с курицей, синей от рождения, и что? Для того, чтобы освободить махонькое крылышко, ты просто вынужден столько ммммм…ррррр… ккк..ови, столько ль-лььукууууу наглотаться, что и мясо не в радость становится. Ничуть не лучше щи, борщ, и даже грибница: мои родители даже её умудрялись луком испохабить.

 

А я лук – не люблю! Грибы – люблю, а капусту – терпеть не могу! Мясо – обожаю, лук же с чесноком – не перевариваю! Мяса хочу! Малины! Морса! Мороженого! Молока! Маму люблю! Ой, и чего это всё на букву «М»?  

 

Ой, точно: вот сам и вспомнил, о чём рассказать-то хотел. О кошке же, её тоже на «М» звали, Муркой. Ну, как положено. И, хоть на кошек у меня и аллергия, и мама запрещала мне ее гладить, ссылаясь на невидимых и вездесущих блох, даже руки чуть ли не через каждые пять минут заставляла мыть. Я послушно их мыл, наивный, не зная еще, что на руках блохи не водятся. Мало того: подчас я даже купал кошку в корыте с водой, пользуясь стиральной доской и хозяйственным мылом, но каждый раз выходил… нет – выползал, шипя, побежденным. С расцарапанными руками, а порой – даже… За это страшное преступление меня принуждали учить наизусть «Конька-горбунка», и часа два не выпускали на улицу. Не верите? Да я и сейчас, через… Господи, неужто столько раз наша планетка вокруг Солнца успела обернуться? Сколько же это будет в километрах?!

 

Но однажды кошка внезапно потолстела и совсем пропала. Учитывая, что она – соседская, а к соседям без разрешения на участок заходить нельзя, я частенько усаживался с предварительно собранной малинкой (ах, запах-то какой!), на нашу завалинку, и высматривал эту хитрюгу: авось, объявится? Наконец папа, обеспокоившись вслед за мной пропажей Мурки, вооружившись лестницей, залез к нам на чердак, и отчего-то печально объявил, что кошка – там, и у неё появились котята.

 

Почему он такой задумчивый, мне было разъяснено вполне прозаично: мол, расплоятся тут, птичек поедят, а те кушают толстых противных шерстистых гусениц, и тогда злые гусеницы нам самим ничего не оставят на обед. И на ужин тоже ничего не будет, даже смородины, и той не будет: всё съедят. Такой вот круговорот: кошки – птичек, птички – гусениц, гусеницы (до чего же противные!) -  смородину. И – малину… А мы вроде и не при чём…

 

Да, в воскресенье это было, сразу после того, как папа нашел Мурку, да ещё и «со своим выводком». Это мама так сказала: выводок. Итак, приехал дедушка, взял лопату, и мы втроем невесть зачем, взяв с собой «выводок», пошли вместе в лес. Ведро с котятками я нёс сам, и то и дело посматривал, что они там делают внизу, крепыши. Мурка сперва бежала следом, орала, как оглашенная, но её (дуру, и еще что-то), отогнал лопатой любимый дедушка, и мы пошли на наше грибное место, хотя для грибов было ещё рановато. Зачем? Почему?

 

Потом мы с папой присели отдохнуть возле сосенки, дедушка же решил пойти с котятами дальше, чуть за горку, где сплошной папоротник, и никаких тебе грибов.

-Пап, а куда это он с котятами? – с наслаждением снял я ставшие маленькими за зиму прошлогодние сандалики.  

-Котят на волю отпускать, - отвернувшись, закурил отец.

 

-А….а лопата… лопата зачем? – ощутил я холодок на спине.

Папа поднялся на ноги, потянулся, походил туда-сюда, приглядываясь, и вздохнул:

-Не созрела ещё земляничка, рано ей. Вот и тебе тоже рано.

-Де… де…дедушка их что?... Их? – вскочил я. – Я! Их?!

 

-Тихо-тихо-тихо! – слегка придержал меня папа за плечо. – Отпустит, отпустит, ну что ты? Они уйдут, там деревня близко, они туда и пойдут. Иначе зачем, как ты думаешь, мы так далеко шли? Ничего плохого не станет с твоими котятками, правда ведь? Правда?

 

И тут меня охватило такое безволие, что я плюхнулся обратно на землю, и мне… да, мне попросту было тоскливо: не верил я не папе, ни деду. Убили они их, пушистиков. В землю зарыли. И кто? Мой родной дедушка. Папа. И мама. Все убили. Даже я. Я ведро нес. А они там, на дне ведра шебуршат… шебуршили.

 

А я их даже назвать не успел, да что там назвать – запомнить! Того, что с двумя белыми пятнышками на животике – Пандой, это да, сразу придумал, полосатенького можно было Тигром назвать, или же – Шер-ханом, кто ещё там был? Да, Пятнышка была, вся такая в пятнышку. И ещё были, штуки три. Может – больше, неважно. Важно то, что уже поздно, как кого наименовать. Так они и остались – НЕПОИМЕНОВАННЫМИ.  НЕПОИМЕНОВАННЫЕ

 

Затёртая это фраза: случилось это давно, а помню, словно бы всё случилось лишь вчера. Но – как уж есть, и не обессудьте, ежели мои эмоции…

 

Нет, по природе, и тем паче, по воспитанию я – истовый и близкий к фанатизму сангвиник, и даже если в моей крови и присутствуют подозрительные элементы, то это – никоим образом не желчь (холерики), и не черная желчь (добро пожаловать к меланхоликам), и, тем более – вода (флегматики даже в воде не тонут).

 

 Таких, как я, остальные человеческие расы ещё пофигистами называют, на что я лишь недоумеваю; поскольку жадничать – умею, работать до изнеможения – не хочу, но всегда согласен; а стремиться к чему-то светлому – так… «Возьмемся за руки, друзья»?. Люблю я друзей, люблю близких, дальних, наслаждаюсь природой, и на всё это мне отнюдь не пофиг. Ценю я всё это, и Боже Вас упаси обидеть сангвиника, или же окружение его.

 

Но вернемся с того, с чего начали, а именно с того, что давно случилось Нечто. Причем – не вчера; хотя для нас, сангвиников, ответ «вчера» при вопросе «когда ты ел?» - почто что вечность. Итак, было это в самом начале семидесятых, поскольку у папы ещё не было машины. Зато мои родители уже купили садовый участок на самой окраине города, и там росла малина, а справа от малины – черемуха.

 

Малину я трескал вплоть до самой осени, черемуха же позволяла себя вкушать лишь тогда, когда без курточки из дому уже и не выходи. Да, была ещё клубника, смородина и кружовник (похуже малины, пять с минусом), в теплице созревали огурцы и чудовищных размеров помидоры с пугающим названием «Бычье сердце» (на четверочку, но родители его под «Медвежью кровь» очинно жаловали).

 

Чуть ближе к дороге, на огороде, росли и вовсе бесполезные растения: картошка, котрую надо было окучивать, глупая длинная морковь, пачкотливая свекла, а также и вовсе несуразные бяки, навроде лука и чеснока. И вся эта непотребщина занимала пол-участка! Мало того: меня ею ещё и пичкали! Нет, представьте: ешь ты суп, к примеру, с курицей, синей от рождения, и что? Для того, чтобы освободить махонькое крылышко, ты просто вынужден столько ммммм…ррррр… ккк..ови, столько ль-лььукууууу наглотаться, что и мясо не в радость становится. Ничуть не лучше щи, борщ, и даже грибница: мои родители даже её умудрялись луком испохабить.

 

А я лук – не люблю! Грибы – люблю, а капусту – терпеть не могу! Мясо – обожаю, лук же с чесноком – не перевариваю! Мяса хочу! Малины! Морса! Мороженого! Молока! Маму люблю! Ой, и чего это всё на букву «М»?  

 

Ой, точно: вот сам и вспомнил, о чём рассказать-то хотел. О кошке же, её тоже на «М» звали, Муркой. Ну, как положено. И, хоть на кошек у меня и аллергия, и мама запрещала мне ее гладить, ссылаясь на невидимых и вездесущих блох, даже руки чуть ли не через каждые пять минут заставляла мыть. Я послушно их мыл, наивный, не зная еще, что на руках блохи не водятся. Мало того: подчас я даже купал кошку в корыте с водой, пользуясь стиральной доской и хозяйственным мылом, но каждый раз выходил… нет – выползал, шипя, побежденным. С расцарапанными руками, а порой – даже… За это страшное преступление меня принуждали учить наизусть «Конька-горбунка», и часа два не выпускали на улицу. Не верите? Да я и сейчас, через… Господи, неужто столько раз наша планетка вокруг Солнца успела обернуться? Сколько же это будет в километрах?!

 

Но однажды кошка внезапно потолстела и совсем пропала. Учитывая, что она – соседская, а к соседям без разрешения на участок заходить нельзя, я частенько усаживался с предварительно собранной малинкой (ах, запах-то какой!), на нашу завалинку, и высматривал эту хитрюгу: авось, объявится? Наконец папа, обеспокоившись вслед за мной пропажей Мурки, вооружившись лестницей, залез к нам на чердак, и отчего-то печально объявил, что кошка – там, и у неё появились котята.

 

Почему он такой задумчивый, мне было разъяснено вполне прозаично: мол, расплоятся тут, птичек поедят, а те кушают толстых противных шерстистых гусениц, и тогда злые гусеницы нам самим ничего не оставят на обед. И на ужин тоже ничего не будет, даже смородины, и той не будет: всё съедят. Такой вот круговорот: кошки – птичек, птички – гусениц, гусеницы (до чего же противные!) -  смородину. И – малину… А мы вроде и не при чём…

 

Да, в воскресенье это было, сразу после того, как папа нашел Мурку, да ещё и «со своим выводком». Это мама так сказала: выводок. Итак, приехал дедушка, взял лопату, и мы втроем невесть зачем, взяв с собой «выводок», пошли вместе в лес. Ведро с котятками я нёс сам, и то и дело посматривал, что они там делают внизу, крепыши. Мурка сперва бежала следом, орала, как оглашенная, но её (дуру, и еще что-то), отогнал лопатой любимый дедушка, и мы пошли на наше грибное место, хотя для грибов было ещё рановато. Зачем? Почему?

 

Потом мы с папой присели отдохнуть возле сосенки, дедушка же решил пойти с котятами дальше, чуть за горку, где сплошной папоротник, и никаких тебе грибов.

-Пап, а куда это он с котятами? – с наслаждением снял я ставшие маленькими за зиму прошлогодние сандалики.  

-Котят на волю отпускать, - отвернувшись, закурил отец.

 

-А….а лопата… лопата зачем? – ощутил я холодок на спине.

Папа поднялся на ноги, потянулся, походил туда-сюда, приглядываясь, и вздохнул:

-Не созрела ещё земляничка, рано ей. Вот и тебе тоже рано.

-Де… де…дедушка их что?... Их? – вскочил я. – Я! Их?!

 

-Тихо-тихо-тихо! – слегка придержал меня папа за плечо. – Отпустит, отпустит, ну что ты? Они уйдут, там деревня близко, они туда и пойдут. Иначе зачем, как ты думаешь, мы так далеко шли? Ничего плохого не станет с твоими котятками, правда ведь? Правда?

 

И тут меня охватило такое безволие, что я плюхнулся обратно на землю, и мне… да, мне попросту было тоскливо: не верил я не папе, ни деду. Убили они их, пушистиков. В землю зарыли. И кто? Мой родной дедушка. Папа. И мама. Все убили. Даже я. Я ведро нес. А они там, на дне ведра шебуршат… шебуршили.

 

А я их даже назвать не успел, да что там назвать – запомнить! Того, что с двумя белыми пятнышками на животике – Пандой, это да, сразу придумал, полосатенького можно было Тигром назвать, или же – Шер-ханом, кто ещё там был? Да, Пятнышка была, вся такая в пятнышку. И ещё были, штуки три. Может – больше, неважно. Важно то, что уже поздно, как кого наименовать. Так они и остались – НЕПОИМЕНОВАННЫМИ.  НЕПОИМЕНОВАННЫЕ

 

Затёртая это фраза: случилось это давно, а помню, словно бы всё случилось лишь вчера. Но – как уж есть, и не обессудьте, ежели мои эмоции…

 

Нет, по природе, и тем паче, по воспитанию я – истовый и близкий к фанатизму сангвиник, и даже если в моей крови и присутствуют подозрительные элементы, то это – никоим образом не желчь (холерики), и не черная желчь (добро пожаловать к меланхоликам), и, тем более – вода (флегматики даже в воде не тонут).

 

 Таких, как я, остальные человеческие расы ещё пофигистами называют, на что я лишь недоумеваю; поскольку жадничать – умею, работать до изнеможения – не хочу, но всегда согласен; а стремиться к чему-то светлому – так… «Возьмемся за руки, друзья»?. Люблю я друзей, люблю близких, дальних, наслаждаюсь природой, и на всё это мне отнюдь не пофиг. Ценю я всё это, и Боже Вас упаси обидеть сангвиника, или же окружение его.

 

Но вернемся с того, с чего начали, а именно с того, что давно случилось Нечто. Причем – не вчера; хотя для нас, сангвиников, ответ «вчера» при вопросе «когда ты ел?» - почто что вечность. Итак, было это в самом начале семидесятых, поскольку у папы ещё не было машины. Зато мои родители уже купили садовый участок на самой окраине города, и там росла малина, а справа от малины – черемуха.

 

Малину я трескал вплоть до самой осени, черемуха же позволяла себя вкушать лишь тогда, когда без курточки из дому уже и не выходи. Да, была ещё клубника, смородина и кружовник (похуже малины, пять с минусом), в теплице созревали огурцы и чудовищных размеров помидоры с пугающим названием «Бычье сердце» (на четверочку, но родители его под «Медвежью кровь» очинно жаловали).

 

Чуть ближе к дороге, на огороде, росли и вовсе бесполезные растения: картошка, котрую надо было окучивать, глупая длинная морковь, пачкотливая свекла, а также и вовсе несуразные бяки, навроде лука и чеснока. И вся эта непотребщина занимала пол-участка! Мало того: меня ею ещё и пичкали! Нет, представьте: ешь ты суп, к примеру, с курицей, синей от рождения, и что? Для того, чтобы освободить махонькое крылышко, ты просто вынужден столько ммммм…ррррр… ккк..ови, столько ль-лььукууууу наглотаться, что и мясо не в радость становится. Ничуть не лучше щи, борщ, и даже грибница: мои родители даже её умудрялись луком испохабить.

 

А я лук – не люблю! Грибы – люблю, а капусту – терпеть не могу! Мясо – обожаю, лук же с чесноком – не перевариваю! Мяса хочу! Малины! Морса! Мороженого! Молока! Маму люблю! Ой, и чего это всё на букву «М»?  

 

Ой, точно: вот сам и вспомнил, о чём рассказать-то хотел. О кошке же, её тоже на «М» звали, Муркой. Ну, как положено. И, хоть на кошек у меня и аллергия, и мама запрещала мне ее гладить, ссылаясь на невидимых и вездесущих блох, даже руки чуть ли не через каждые пять минут заставляла мыть. Я послушно их мыл, наивный, не зная еще, что на руках блохи не водятся. Мало того: подчас я даже купал кошку в корыте с водой, пользуясь стиральной доской и хозяйственным мылом, но каждый раз выходил… нет – выползал, шипя, побежденным. С расцарапанными руками, а порой – даже… За это страшное преступление меня принуждали учить наизусть «Конька-горбунка», и часа два не выпускали на улицу. Не верите? Да я и сейчас, через… Господи, неужто столько раз наша планетка вокруг Солнца успела обернуться? Сколько же это будет в километрах?!

 

Но однажды кошка внезапно потолстела и совсем пропала. Учитывая, что она – соседская, а к соседям без разрешения на участок заходить нельзя, я частенько усаживался с предварительно собранной малинкой (ах, запах-то какой!), на нашу завалинку, и высматривал эту хитрюгу: авось, объявится? Наконец папа, обеспокоившись вслед за мной пропажей Мурки, вооружившись лестницей, залез к нам на чердак, и отчего-то печально объявил, что кошка – там, и у неё появились котята.

 

Почему он такой задумчивый, мне было разъяснено вполне прозаично: мол, расплоятся тут, птичек поедят, а те кушают толстых противных шерстистых гусениц, и тогда злые гусеницы нам самим ничего не оставят на обед. И на ужин тоже ничего не будет, даже смородины, и той не будет: всё съедят. Такой вот круговорот: кошки – птичек, птички – гусениц, гусеницы (до чего же противные!) -  смородину. И – малину… А мы вроде и не при чём…

 

Да, в воскресенье это было, сразу после того, как папа нашел Мурку, да ещё и «со своим выводком». Это мама так сказала: выводок. Итак, приехал дедушка, взял лопату, и мы втроем невесть зачем, взяв с собой «выводок», пошли вместе в лес. Ведро с котятками я нёс сам, и то и дело посматривал, что они там делают внизу, крепыши. Мурка сперва бежала следом, орала, как оглашенная, но её (дуру, и еще что-то), отогнал лопатой любимый дедушка, и мы пошли на наше грибное место, хотя для грибов было ещё рановато. Зачем? Почему?

 

Потом мы с папой присели отдохнуть возле сосенки, дедушка же решил пойти с котятами дальше, чуть за горку, где сплошной папоротник, и никаких тебе грибов.

-Пап, а куда это он с котятами? – с наслаждением снял я ставшие маленькими за зиму прошлогодние сандалики.  

-Котят на волю отпускать, - отвернувшись, закурил отец.

 

-А….а лопата… лопата зачем? – ощутил я холодок на спине.

Папа поднялся на ноги, потянулся, походил туда-сюда, приглядываясь, и вздохнул:

-Не созрела ещё земляничка, рано ей. Вот и тебе тоже рано.

-Де… де…дедушка их что?... Их? – вскочил я. – Я! Их?!

 

-Тихо-тихо-тихо! – слегка придержал меня папа за плечо. – Отпустит, отпустит, ну что ты? Они уйдут, там деревня близко, они туда и пойдут. Иначе зачем, как ты думаешь, мы так далеко шли? Ничего плохого не станет с твоими котятками, правда ведь? Правда?

 

И тут меня охватило такое безволие, что я плюхнулся обратно на землю, и мне… да, мне попросту было тоскливо: не верил я не папе, ни деду. Убили они их, пушистиков. В землю зарыли. И кто? Мой родной дедушка. Папа. И мама. Все убили. Даже я. Я ведро нес. А они там, на дне ведра шебуршат… шебуршили.

 

А я их даже назвать не успел, да что там назвать – запомнить! Того, что с двумя белыми пятнышками на животике – Пандой, это да, сразу придумал, полосатенького можно было Тигром назвать, или же – Шер-ханом, кто ещё там был? Да, Пятнышка была, вся такая в пятнышку. И ещё были, штуки три. Может – больше, неважно. Важно то, что уже поздно, как кого наименовать. Так они и остались – НЕПОИМЕНОВАННЫМИ.  НЕПОИМЕНОВАННЫЕ

 

Затёртая это фраза: случилось это давно, а помню, словно бы всё случилось лишь вчера. Но – как уж есть, и не обессудьте, ежели мои эмоции…

 

Нет, по природе, и тем паче, по воспитанию я – истовый и близкий к фанатизму сангвиник, и даже если в моей крови и присутствуют подозрительные элементы, то это – никоим образом не желчь (холерики), и не черная желчь (добро пожаловать к меланхоликам), и, тем более – вода (флегматики даже в воде не тонут).

 

 Таких, как я, остальные человеческие расы ещё пофигистами называют, на что я лишь недоумеваю; поскольку жадничать – умею, работать до изнеможения – не хочу, но всегда согласен; а стремиться к чему-то светлому – так… «Возьмемся за руки, друзья»?. Люблю я друзей, люблю близких, дальних, наслаждаюсь природой, и на всё это мне отнюдь не пофиг. Ценю я всё это, и Боже Вас упаси обидеть сангвиника, или же окружение его.

 

Но вернемся с того, с чего начали, а именно с того, что давно случилось Нечто. Причем – не вчера; хотя для нас, сангвиников, ответ «вчера» при вопросе «когда ты ел?» - почто что вечность. Итак, было это в самом начале семидесятых, поскольку у папы ещё не было машины. Зато мои родители уже купили садовый участок на самой окраине города, и там росла малина, а справа от малины – черемуха.

 

Малину я трескал вплоть до самой осени, черемуха же позволяла себя вкушать лишь тогда, когда без курточки из дому уже и не выходи. Да, была ещё клубника, смородина и кружовник (похуже малины, пять с минусом), в теплице созревали огурцы и чудовищных размеров помидоры с пугающим названием «Бычье сердце» (на четверочку, но родители его под «Медвежью кровь» очинно жаловали).

 

Чуть ближе к дороге, на огороде, росли и вовсе бесполезные растения: картошка, котрую надо было окучивать, глупая длинная морковь, пачкотливая свекла, а также и вовсе несуразные бяки, навроде лука и чеснока. И вся эта непотребщина занимала пол-участка! Мало того: меня ею ещё и пичкали! Нет, представьте: ешь ты суп, к примеру, с курицей, синей от рождения, и что? Для того, чтобы освободить махонькое крылышко, ты просто вынужден столько ммммм…ррррр… ккк..ови, столько ль-лььукууууу наглотаться, что и мясо не в радость становится. Ничуть не лучше щи, борщ, и даже грибница: мои родители даже её умудрялись луком испохабить.

 

А я лук – не люблю! Грибы – люблю, а капусту – терпеть не могу! Мясо – обожаю, лук же с чесноком – не перевариваю! Мяса хочу! Малины! Морса! Мороженого! Молока! Маму люблю! Ой, и чего это всё на букву «М»?  

 

Ой, точно: вот сам и вспомнил, о чём рассказать-то хотел. О кошке же, её тоже на «М» звали, Муркой. Ну, как положено. И, хоть на кошек у меня и аллергия, и мама запрещала мне ее гладить, ссылаясь на невидимых и вездесущих блох, даже руки чуть ли не через каждые пять минут заставляла мыть. Я послушно их мыл, наивный, не зная еще, что на руках блохи не водятся. Мало того: подчас я даже купал кошку в корыте с водой, пользуясь стиральной доской и хозяйственным мылом, но каждый раз выходил… нет – выползал, шипя, побежденным. С расцарапанными руками, а порой – даже… За это страшное преступление меня принуждали учить наизусть «Конька-горбунка», и часа два не выпускали на улицу. Не верите? Да я и сейчас, через… Господи, неужто столько раз наша планетка вокруг Солнца успела обернуться? Сколько же это будет в километрах?!

 

Но однажды кошка внезапно потолстела и совсем пропала. Учитывая, что она – соседская, а к соседям без разрешения на участок заходить нельзя, я частенько усаживался с предварительно собранной малинкой (ах, запах-то какой!), на нашу завалинку, и высматривал эту хитрюгу: авось, объявится? Наконец папа, обеспокоившись вслед за мной пропажей Мурки, вооружившись лестницей, залез к нам на чердак, и отчего-то печально объявил, что кошка – там, и у неё появились котята.

 

Почему он такой задумчивый, мне было разъяснено вполне прозаично: мол, расплоятся тут, птичек поедят, а те кушают толстых противных шерстистых гусениц, и тогда злые гусеницы нам самим ничего не оставят на обед. И на ужин тоже ничего не будет, даже смородины, и той не будет: всё съедят. Такой вот круговорот: кошки – птичек, птички – гусениц, гусеницы (до чего же противные!) -  смородину. И – малину… А мы вроде и не при чём…

 

Да, в воскресенье это было, сразу после того, как папа нашел Мурку, да ещё и «со своим выводком». Это мама так сказала: выводок. Итак, приехал дедушка, взял лопату, и мы втроем невесть зачем, взяв с собой «выводок», пошли вместе в лес. Ведро с котятками я нёс сам, и то и дело посматривал, что они там делают внизу, крепыши. Мурка сперва бежала следом, орала, как оглашенная, но её (дуру, и еще что-то), отогнал лопатой любимый дедушка, и мы пошли на наше грибное место, хотя для грибов было ещё рановато. Зачем? Почему?

 

Потом мы с папой присели отдохнуть возле сосенки, дедушка же решил пойти с котятами дальше, чуть за горку, где сплошной папоротник, и никаких тебе грибов.

-Пап, а куда это он с котятами? – с наслаждением снял я ставшие маленькими за зиму прошлогодние сандалики.  

-Котят на волю отпускать, - отвернувшись, закурил отец.

 

-А….а лопата… лопата зачем? – ощутил я холодок на спине.

Папа поднялся на ноги, потянулся, походил туда-сюда, приглядываясь, и вздохнул:

-Не созрела ещё земляничка, рано ей. Вот и тебе тоже рано.

-Де… де…дедушка их что?... Их? – вскочил я. – Я! Их?!

 

-Тихо-тихо-тихо! – слегка придержал меня папа за плечо. – Отпустит, отпустит, ну что ты? Они уйдут, там деревня близко, они туда и пойдут. Иначе зачем, как ты думаешь, мы так далеко шли? Ничего плохого не станет с твоими котятками, правда ведь? Правда?

 

И тут меня охватило такое безволие, что я плюхнулся обратно на землю, и мне… да, мне попросту было тоскливо: не верил я не папе, ни деду. Убили они их, пушистиков. В землю зарыли. И кто? Мой родной дедушка. Папа. И мама. Все убили. Даже я. Я ведро нес. А они там, на дне ведра шебуршат… шебуршили.

 

А я их даже назвать не успел, да что там назвать – запомнить! Того, что с двумя белыми пятнышками на животике – Пандой, это да, сразу придумал, полосатенького можно было Тигром назвать, или же – Шер-ханом, кто ещё там был? Да, Пятнышка была, вся такая в пятнышку. И ещё были, штуки три. Может – больше, неважно. Важно то, что уже поздно, как кого наименовать. Так они и остались – НЕПОИМЕНОВАННЫМИ.  НЕПОИМЕНОВАННЫЕ

 

Затёртая это фраза: случилось это давно, а помню, словно бы всё случилось лишь вчера. Но – как уж есть, и не обессудьте, ежели мои эмоции…

 

Нет, по природе, и тем паче, по воспитанию я – истовый и близкий к фанатизму сангвиник, и даже если в моей крови и присутствуют подозрительные элементы, то это – никоим образом не желчь (холерики), и не черная желчь (добро пожаловать к меланхоликам), и, тем более – вода (флегматики даже в воде не тонут).

 

 Таких, как я, остальные человеческие расы ещё пофигистами называют, на что я лишь недоумеваю; поскольку жадничать – умею, работать до изнеможения – не хочу, но всегда согласен; а стремиться к чему-то светлому – так… «Возьмемся за руки, друзья»?. Люблю я друзей, люблю близких, дальних, наслаждаюсь природой, и на всё это мне отнюдь не пофиг. Ценю я всё это, и Боже Вас упаси обидеть сангвиника, или же окружение его.

 

Но вернемся с того, с чего начали, а именно с того, что давно случилось Нечто. Причем – не вчера; хотя для нас, сангвиников, ответ «вчера» при вопросе «когда ты ел?» - почто что вечность. Итак, было это в самом начале семидесятых, поскольку у папы ещё не было машины. Зато мои родители уже купили садовый участок на самой окраине города, и там росла малина, а справа от малины – черемуха.

 

Малину я трескал вплоть до самой осени, черемуха же позволяла себя вкушать лишь тогда, когда без курточки из дому уже и не выходи. Да, была ещё клубника, смородина и кружовник (похуже малины, пять с минусом), в теплице созревали огурцы и чудовищных размеров помидоры с пугающим названием «Бычье сердце» (на четверочку, но родители его под «Медвежью кровь» очинно жаловали).

 

Чуть ближе к дороге, на огороде, росли и вовсе бесполезные растения: картошка, котрую надо было окучивать, глупая длинная морковь, пачкотливая свекла, а также и вовсе несуразные бяки, навроде лука и чеснока. И вся эта непотребщина занимала пол-участка! Мало того: меня ею ещё и пичкали! Нет, представьте: ешь ты суп, к примеру, с курицей, синей от рождения, и что? Для того, чтобы освободить махонькое крылышко, ты просто вынужден столько ммммм…ррррр… ккк..ови, столько ль-лььукууууу наглотаться, что и мясо не в радость становится. Ничуть не лучше щи, борщ, и даже грибница: мои родители даже её умудрялись луком испохабить.

 

А я лук – не люблю! Грибы – люблю, а капусту – терпеть не могу! Мясо – обожаю, лук же с чесноком – не перевариваю! Мяса хочу! Малины! Морса! Мороженого! Молока! Маму люблю! Ой, и чего это всё на букву «М»?  

 

Ой, точно: вот сам и вспомнил, о чём рассказать-то хотел. О кошке же, её тоже на «М» звали, Муркой. Ну, как положено. И, хоть на кошек у меня и аллергия, и мама запрещала мне ее гладить, ссылаясь на невидимых и вездесущих блох, даже руки чуть ли не через каждые пять минут заставляла мыть. Я послушно их мыл, наивный, не зная еще, что на руках блохи не водятся. Мало того: подчас я даже купал кошку в корыте с водой, пользуясь стиральной доской и хозяйственным мылом, но каждый раз выходил… нет – выползал, шипя, побежденным. С расцарапанными руками, а порой – даже… За это страшное преступление меня принуждали учить наизусть «Конька-горбунка», и часа два не выпускали на улицу. Не верите? Да я и сейчас, через… Господи, неужто столько раз наша планетка вокруг Солнца успела обернуться? Сколько же это будет в километрах?!

 

Но однажды кошка внезапно потолстела и совсем пропала. Учитывая, что она – соседская, а к соседям без разрешения на участок заходить нельзя, я частенько усаживался с предварительно собранной малинкой (ах, запах-то какой!), на нашу завалинку, и высматривал эту хитрюгу: авось, объявится? Наконец папа, обеспокоившись вслед за мной пропажей Мурки, вооружившись лестницей, залез к нам на чердак, и отчего-то печально объявил, что кошка – там, и у неё появились котята.

 

Почему он такой задумчивый, мне было разъяснено вполне прозаично: мол, расплоятся тут, птичек поедят, а те кушают толстых противных шерстистых гусениц, и тогда злые гусеницы нам самим ничего не оставят на обед. И на ужин тоже ничего не будет, даже смородины, и той не будет: всё съедят. Такой вот круговорот: кошки – птичек, птички – гусениц, гусеницы (до чего же противные!) -  смородину. И – малину… А мы вроде и не при чём…

 

Да, в воскресенье это было, сразу после того, как папа нашел Мурку, да ещё и «со своим выводком». Это мама так сказала: выводок. Итак, приехал дедушка, взял лопату, и мы втроем невесть зачем, взяв с собой «выводок», пошли вместе в лес. Ведро с котятками я нёс сам, и то и дело посматривал, что они там делают внизу, крепыши. Мурка сперва бежала следом, орала, как оглашенная, но её (дуру, и еще что-то), отогнал лопатой любимый дедушка, и мы пошли на наше грибное место, хотя для грибов было ещё рановато. Зачем? Почему?

 

Потом мы с папой присели отдохнуть возле сосенки, дедушка же решил пойти с котятами дальше, чуть за горку, где сплошной папоротник, и никаких тебе грибов.

-Пап, а куда это он с котятами? – с наслаждением снял я ставшие маленькими за зиму прошлогодние сандалики.  

-Котят на волю отпускать, - отвернувшись, закурил отец.

 

-А….а лопата… лопата зачем? – ощутил я холодок на спине.

Папа поднялся на ноги, потянулся, походил туда-сюда, приглядываясь, и вздохнул:

-Не созрела ещё земляничка, рано ей. Вот и тебе тоже рано.

-Де… де…дедушка их что?... Их? – вскочил я. – Я! Их?!

 

-Тихо-тихо-тихо! – слегка придержал меня папа за плечо. – Отпустит, отпустит, ну что ты? Они уйдут, там деревня близко, они туда и пойдут. Иначе зачем, как ты думаешь, мы так далеко шли? Ничего плохого не станет с твоими котятками, правда ведь? Правда?

 

И тут меня охватило такое безволие, что я плюхнулся обратно на землю, и мне… да, мне попросту было тоскливо: не верил я не папе, ни деду. Убили они их, пушистиков. В землю зарыли. И кто? Мой родной дедушка. Папа. И мама. Все убили. Даже я. Я ведро нес. А они там, на дне ведра шебуршат… шебуршили.

 

А я их даже назвать не успел, да что там назвать – запомнить! Того, что с двумя белыми пятнышками на животике – Пандой, это да, сразу придумал, полосатенького можно было Тигром назвать, или же – Шер-ханом, кто ещё там был? Да, Пятнышка была, вся такая в пятнышку. И ещё были, штуки три. Может – больше, неважно. Важно то, что уже поздно, как кого наименовать. Так они и остались – НЕПОИМЕНОВАННЫМИ.  

Рейтинг: +15 587 просмотров
Комментарии (27)
Егор Демьянов # 16 апреля 2012 в 16:54 +1
Мне очень понравился рассказ, прочел весь и даже не заметил объем) жду новых.
С уважением,
Егор Демьянов.
Дмитрий Криушов # 21 апреля 2012 в 18:08 +2
Так, похоже, опять с первого раза у меня ничего не получилось: не разобрался ещё. Так что буду тренироваться на Вас, Егор, уж не обессудьте. Итак, при первоначальной попытке Вам ответить я говорил Вам "спасибо", и всячески раскланивался: первый рецензент, как-никак. Так что придется Вам, как ни крути, быть моим Вергилием в этом месте, куда я по совету моего товарища с "Прозы" попал. Итак: приветствуется ли здесь публикация больших форм? Стоит ли, как на Прозе, разделять абзацы пробелом? Сильно ли раздражаются авторы, если ты комментируешь их вещи не в самом благоприятном для них виде?
Поясню: я ОЧЕНЬ приветствую критику в мой адрес, и похвала мне, разумеется, как всякому коту, приятна, но я же еще и человек, вот в чем закавыка. Итак: насколько грамотно здесь рецензируют? Или же, как у нас, на Прозе? "Чмоки-чмоки", или же "Да пошел ты!"? Ну, что, попробуем отправить.... Очень буду признателен за ответ. С ув. - Д.К.
Татьяна Лютько # 28 апреля 2012 в 18:48 +1
Надо перезалить материал. Вернусь обязательно почитать.
Михаил Заскалько # 16 мая 2012 в 21:47 +2
Привет,Дмитрий.
Что-то текст какой-то обгрызенный с боков...утомился гадать. Извините,но надо бы перезалить, как уже упомянула Татьяна Лютько.
На Ваши вопросы Вергилий не ответил, попробую сыграть его роль.
Я в сети давно, в смысле на литсайтах, пишу в основном "кирпичи"...читают большой объём не шибко, и потом всё зависит от темы: набредёт любитель не глянет на объём, будет дёргать за полы: ещё,давай проду...Но в основном читатель почитывает стишки,да миниатюрки.
В целом рецензии здесь ничем не отличаются от той же Прозы: и чмоков предостаточно и встречаются(очень-очень редко) набредёт читатель и даст приличную рецензию. Если же хотите получить действительно рецензию, а не скудный комент- поместите вещь в Мастерскую.
Да, желательно абзацы отделять пробелом- читатель тоже человек и когда текст сплошной стеной глазки утомляет.
На счёт реакции на комменты...да всякие бывают.Кто-то с охотой и благодарностью примет даже минусовой комент, а кто-то...в лучшем случае пошлёт подальше.
Будьте здравы и удачи во всём!
Дмитрий Криушов # 16 мая 2012 в 22:27 +1
Ой.... И вправду, обгрызенный.... Извините, что не понял сразу, что значит "перезалить". Сделаю.
А "кирпичи" я обожаю: это пища для ума, для души, а не для пустопорожнего хихихиканья. Потому и пробую, по совету друга, выложить на Парнасе вещи, что на Прозе не очень-то и идут. А с мастерской тоже покумекаю, спасибо.
Искренне Ваш - Д.К.
Дмитрий Криушов # 18 мая 2012 в 20:21 +2
Это опять я, Михаил. Будете ругать? Впрочем, есть за что: пытался впихнуть в рекомендуемую Вами Мастерскую чегой-нибудь - не хотИт! Или туда только новые вещи надо размещать?
Ну, новичок я на сайте, чего Вы так? Алгоритм мне непонятен, вот и всё: было б указано - кнопочка такая, затем - вот та, что с краюшку, и нате. Наверное, мне на Ай-Кью пора провериться, как думаете?
Петр Шабашов # 27 мая 2012 в 19:40 +2
Дима, задумчиво по содержанию, но затянуто (в который раз!) по форме. Если коротко - много многоточий. Такое впечатление, что ты пишешь для недорослей. Люди и так всё понимают, не надо им разжевывать прописные истины. Пиши резко, кратко, как в автобиографии. Если эту твою вещицу подредактировать - жахнет! Как из пушки! А ты всё - мыслию по древу... Извини, это моё мнение - человека, который пишет прозу уже лет ...дцать. И переписывает свои опусы тоже раз по ...дцать. Без этого - никак.
Дмитрий Криушов # 28 мая 2012 в 00:23 +2
Хе-хе. Енто верно: переписывать. Нет, право слово, захочу - перепишу. Ну, не люблю я мелкие вещи перечитывать... С многоточиями... Моя любовь - это люди. Их жизнь, история моей Родины (а, и ругай меня за высокопарность словес). Короче: работаешь - так работай. Страшно? Не берись.
Мне страшно до сих пор. Но я - напишу.
юрий елистратов # 5 июня 2012 в 21:51 +1
Прочитал - аж мурашки по коже пошли!
Детские переживания на долго остаются в памяти.
С чем вас и поздравляю.
Успехов вашему замечательному творчеству v
Дмитрий Криушов # 6 июня 2012 в 10:59 +2
Про детские воспоминания - это верно. Последние события легко стираются из памяти, наиболее цепко нас держат именно те, из детства и молодости. Намек ясен? Диагноз чего? Правильно: склероз это, батенька.
Привет мурашкам! 30
Леонард Зиновьев # 6 июня 2012 в 11:21 +2
По-моему, изложение хорошее. Аж котяток стало жалко kata v
Дмитрий Криушов # 12 июня 2012 в 21:27 +2
А меня?
Игорь Ро # 12 июня 2012 в 08:30 +2
Понравилось. Улыбнуло в начале и в середине и взгрустнулось в конце. Люблю рассказанные так истории. Спасибо!
С уважением, Игорь.
Дмитрий Криушов # 12 июня 2012 в 21:30 +2
Такие истории, Игорь, хоть так, хоть сяк рассказывай, - всё одно будешь грустить, да улыбаться. kata
Андрей Канавщиков # 30 июля 2012 в 12:53 +2
Трогательная история. А все затяжки, отвлечения в данном случае - только на пользу, лучше детская непосредственность ощущается, интонация того, утраченного.
Дмитрий Криушов # 30 июля 2012 в 16:43 +2
Здравствуйте, андрей! Признаться, я не уверен, что на ползу, но... "так я вижу", как говорят художники. Так написалось. Оно же само, не правда ли?
Галина Емельянова # 21 октября 2012 в 21:16 +1
Зачем брать ребенка не поняла,может -это чисто мужской взгляд на воспитание,но чего ?Я а типичный интроверт,ну как же о себе забыть. soln
Алексей Мирою # 28 ноября 2012 в 11:00 +1
Дмитрий, Ваша проза поэтична, в этом Ваш плюс. Мне очень понравилось! Мой отец при мне утопил котят в унитазе, с тех пор я не смотрю "Белый Бим - Чёрное ухо" - жалко собаку. Желаю творческих успехов!
Дмитрий Криушов # 28 ноября 2012 в 19:14 0
Увы, Алексей, она ещё и прозаична. Потому, ежели так любите собак, не читайте моих Волков: вредно это. Впрочем, предполагаю, что Вы поступите с точность до наоборот. И всё же: лучше не читать.
skripka katrin # 16 декабря 2012 в 11:42 +1
Я думаю не стоит детям это видеть, скрываем от них многое,вот и убиенных котят этих, надо... ребенок должен верить в сказки, успеет еще мордой в грязь._Катерина.
Дмитрий Криушов # 16 декабря 2012 в 21:02 0
"Но родился я, жил я, и выжил,\\ дом на первой Мещанской, в конце". Что же касается сказок и грязи... Может, стОит написать сказку про Грязь? Не, не буду. Спасибо за отклик! 30
Валерий Сифоров # 25 февраля 2013 в 20:25 +1
да, не стоило ребёнка брать с собой.
Дмитрий Криушов # 26 февраля 2013 в 20:11 0
Да ну, чего там. Уж лучше так. Сразу.
Виктор Винниченко # 22 сентября 2013 в 21:35 +1
Рассказ затронул за душу. Родители не разрешали мне в детстве иметь животных. Сейчас, когда мне за 60, то не хватает родителей, а животных теперь у меня много и все бездомные. С уважением
Дмитрий Криушов # 23 сентября 2013 в 18:25 0
Спасибо за похвалу (и кошке приятно), Виктор! Только вот не понял, - это как: "животных теперь у меня много и все бездомные"? Ежели они у Вас, то уже, значит, не совсем... Шучу, прошу простить. Характер такой. sad И дай нам всем Бог, чтобы нашим детям и внукам не хватало нас! Тогда, значит, и жизнь прожил не зря. Ну, вот, опять глупость написал...
Дмитрий Сергеевич Гавриленко # 31 декабря 2014 в 09:32 +1
Тревожно. Это след зоркости души.
С Новым годом!
Дмитрий Криушов # 31 декабря 2014 в 16:10 0
И Вам всего самого доброго в наступающем году! shampa