ГлавнаяПрозаМалые формыНовеллы → Непоименованные

Непоименованные

15 апреля 2012 - Дмитрий Криушов
article42462.jpg

НЕПОИМЕНОВАННЫЕ

 

Затёртая это фраза: случилось это давно, а помню, словно бы всё случилось лишь вчера. Но – как уж есть, и не обессудьте, ежели мои эмоции…

 

Нет, по природе, и тем паче, по воспитанию я – истовый и близкий к фанатизму сангвиник, и даже если в моей крови и присутствуют подозрительные элементы, то это – никоим образом не желчь (холерики), и не черная желчь (добро пожаловать к меланхоликам), и, тем более – вода (флегматики даже в воде не тонут).

 

 Таких, как я, остальные человеческие расы ещё пофигистами называют, на что я лишь недоумеваю; поскольку жадничать – умею, работать до изнеможения – не хочу, но всегда согласен; а стремиться к чему-то светлому – так… «Возьмемся за руки, друзья»?. Люблю я друзей, люблю близких, дальних, наслаждаюсь природой, и на всё это мне отнюдь не пофиг. Ценю я всё это, и Боже Вас упаси обидеть сангвиника, или же окружение его.

 

Но вернемся с того, с чего начали, а именно с того, что давно случилось Нечто. Причем – не вчера; хотя для нас, сангвиников, ответ «вчера» при вопросе «когда ты ел?» - почто что вечность. Итак, было это в самом начале семидесятых, поскольку у папы ещё не было машины. Зато мои родители уже купили садовый участок на самой окраине города, и там росла малина, а справа от малины – черемуха.

 

Малину я трескал вплоть до самой осени, черемуха же позволяла себя вкушать лишь тогда, когда без курточки из дому уже и не выходи. Да, была ещё клубника, смородина и кружовник (похуже малины, пять с минусом), в теплице созревали огурцы и чудовищных размеров помидоры с пугающим названием «Бычье сердце» (на четверочку, но родители его под «Медвежью кровь» очинно жаловали).

 

Чуть ближе к дороге, на огороде, росли и вовсе бесполезные растения: картошка, котрую надо было окучивать, глупая длинная морковь, пачкотливая свекла, а также и вовсе несуразные бяки, навроде лука и чеснока. И вся эта непотребщина занимала пол-участка! Мало того: меня ею ещё и пичкали! Нет, представьте: ешь ты суп, к примеру, с курицей, синей от рождения, и что? Для того, чтобы освободить махонькое крылышко, ты просто вынужден столько ммммм…ррррр… ккк..ови, столько ль-лььукууууу наглотаться, что и мясо не в радость становится. Ничуть не лучше щи, борщ, и даже грибница: мои родители даже её умудрялись луком испохабить.

 

А я лук – не люблю! Грибы – люблю, а капусту – терпеть не могу! Мясо – обожаю, лук же с чесноком – не перевариваю! Мяса хочу! Малины! Морса! Мороженого! Молока! Маму люблю! Ой, и чего это всё на букву «М»?  

 

Ой, точно: вот сам и вспомнил, о чём рассказать-то хотел. О кошке же, её тоже на «М» звали, Муркой. Ну, как положено. И, хоть на кошек у меня и аллергия, и мама запрещала мне ее гладить, ссылаясь на невидимых и вездесущих блох, даже руки чуть ли не через каждые пять минут заставляла мыть. Я послушно их мыл, наивный, не зная еще, что на руках блохи не водятся. Мало того: подчас я даже купал кошку в корыте с водой, пользуясь стиральной доской и хозяйственным мылом, но каждый раз выходил… нет – выползал, шипя, побежденным. С расцарапанными руками, а порой – даже… За это страшное преступление меня принуждали учить наизусть «Конька-горбунка», и часа два не выпускали на улицу. Не верите? Да я и сейчас, через… Господи, неужто столько раз наша планетка вокруг Солнца успела обернуться? Сколько же это будет в километрах?!

 

Но однажды кошка внезапно потолстела и совсем пропала. Учитывая, что она – соседская, а к соседям без разрешения на участок заходить нельзя, я частенько усаживался с предварительно собранной малинкой (ах, запах-то какой!), на нашу завалинку, и высматривал эту хитрюгу: авось, объявится? Наконец папа, обеспокоившись вслед за мной пропажей Мурки, вооружившись лестницей, залез к нам на чердак, и отчего-то печально объявил, что кошка – там, и у неё появились котята.

 

Почему он такой задумчивый, мне было разъяснено вполне прозаично: мол, расплоятся тут, птичек поедят, а те кушают толстых противных шерстистых гусениц, и тогда злые гусеницы нам самим ничего не оставят на обед. И на ужин тоже ничего не будет, даже смородины, и той не будет: всё съедят. Такой вот круговорот: кошки – птичек, птички – гусениц, гусеницы (до чего же противные!) -  смородину. И – малину… А мы вроде и не при чём…

 

Да, в воскресенье это было, сразу после того, как папа нашел Мурку, да ещё и «со своим выводком». Это мама так сказала: выводок. Итак, приехал дедушка, взял лопату, и мы втроем невесть зачем, взяв с собой «выводок», пошли вместе в лес. Ведро с котятками я нёс сам, и то и дело посматривал, что они там делают внизу, крепыши. Мурка сперва бежала следом, орала, как оглашенная, но её (дуру, и еще что-то), отогнал лопатой любимый дедушка, и мы пошли на наше грибное место, хотя для грибов было ещё рановато. Зачем? Почему?

 

Потом мы с папой присели отдохнуть возле сосенки, дедушка же решил пойти с котятами дальше, чуть за горку, где сплошной папоротник, и никаких тебе грибов.

-Пап, а куда это он с котятами? – с наслаждением снял я ставшие маленькими за зиму прошлогодние сандалики.  

-Котят на волю отпускать, - отвернувшись, закурил отец.

 

-А….а лопата… лопата зачем? – ощутил я холодок на спине.

Папа поднялся на ноги, потянулся, походил туда-сюда, приглядываясь, и вздохнул:

-Не созрела ещё земляничка, рано ей. Вот и тебе тоже рано.

-Де… де…дедушка их что?... Их? – вскочил я. – Я! Их?!

 

-Тихо-тихо-тихо! – слегка придержал меня папа за плечо. – Отпустит, отпустит, ну что ты? Они уйдут, там деревня близко, они туда и пойдут. Иначе зачем, как ты думаешь, мы так далеко шли? Ничего плохого не станет с твоими котятками, правда ведь? Правда?

 

И тут меня охватило такое безволие, что я плюхнулся обратно на землю, и мне… да, мне попросту было тоскливо: не верил я не папе, ни деду. Убили они их, пушистиков. В землю зарыли. И кто? Мой родной дедушка. Папа. И мама. Все убили. Даже я. Я ведро нес. А они там, на дне ведра шебуршат… шебуршили.

 

А я их даже назвать не успел, да что там назвать – запомнить! Того, что с двумя белыми пятнышками на животике – Пандой, это да, сразу придумал, полосатенького можно было Тигром назвать, или же – Шер-ханом, кто ещё там был? Да, Пятнышка была, вся такая в пятнышку. И ещё были, штуки три. Может – больше, неважно. Важно то, что уже поздно, как кого наименовать. Так они и остались – НЕПОИМЕНОВАННЫМИ.  

© Copyright: Дмитрий Криушов, 2012

Регистрационный номер №0042462

от 15 апреля 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0042462 выдан для произведения:

 НЕПОИМЕНОВАННЫЕ

 

Затёртая это фраза: случилось это давно, а помню, словно бы всё случилось лишь вчера. Но – как уж есть, и не обессудьте, ежели мои эмоции…

 

Нет, по природе, и тем паче, по воспитанию я – истовый и близкий к фанатизму сангвиник, и даже если в моей крови и присутствуют подозрительные элементы, то это – никоим образом не желчь (холерики), и не черная желчь (добро пожаловать к меланхоликам), и, тем более – вода (флегматики даже в воде не тонут).

 

 Таких, как я, остальные человеческие расы ещё пофигистами называют, на что я лишь недоумеваю; поскольку жадничать – умею, работать до изнеможения – не хочу, но всегда согласен; а стремиться к чему-то светлому – так… «Возьмемся за руки, друзья»?. Люблю я друзей, люблю близких, дальних, наслаждаюсь природой, и на всё это мне отнюдь не пофиг. Ценю я всё это, и Боже Вас упаси обидеть сангвиника, или же окружение его.

 

Но вернемся с того, с чего начали, а именно с того, что давно случилось Нечто. Причем – не вчера; хотя для нас, сангвиников, ответ «вчера» при вопросе «когда ты ел?» - почто что вечность. Итак, было это в самом начале семидесятых, поскольку у папы ещё не было машины. Зато мои родители уже купили садовый участок на самой окраине города, и там росла малина, а справа от малины – черемуха.

 

Малину я трескал вплоть до самой осени, черемуха же позволяла себя вкушать лишь тогда, когда без курточки из дому уже и не выходи. Да, была ещё клубника, смородина и кружовник (похуже малины, пять с минусом), в теплице созревали огурцы и чудовищных размеров помидоры с пугающим названием «Бычье сердце» (на четверочку, но родители его под «Медвежью кровь» очинно жаловали).

 

Чуть ближе к дороге, на огороде, росли и вовсе бесполезные растения: картошка, котрую надо было окучивать, глупая длинная морковь, пачкотливая свекла, а также и вовсе несуразные бяки, навроде лука и чеснока. И вся эта непотребщина занимала пол-участка! Мало того: меня ею ещё и пичкали! Нет, представьте: ешь ты суп, к примеру, с курицей, синей от рождения, и что? Для того, чтобы освободить махонькое крылышко, ты просто вынужден столько ммммм…ррррр… ккк..ови, столько ль-лььукууууу наглотаться, что и мясо не в радость становится. Ничуть не лучше щи, борщ, и даже грибница: мои родители даже её умудрялись луком испохабить.

 

А я лук – не люблю! Грибы – люблю, а капусту – терпеть не могу! Мясо – обожаю, лук же с чесноком – не перевариваю! Мяса хочу! Малины! Морса! Мороженого! Молока! Маму люблю! Ой, и чего это всё на букву «М»?  

 

Ой, точно: вот сам и вспомнил, о чём рассказать-то хотел. О кошке же, её тоже на «М» звали, Муркой. Ну, как положено. И, хоть на кошек у меня и аллергия, и мама запрещала мне ее гладить, ссылаясь на невидимых и вездесущих блох, даже руки чуть ли не через каждые пять минут заставляла мыть. Я послушно их мыл, наивный, не зная еще, что на руках блохи не водятся. Мало того: подчас я даже купал кошку в корыте с водой, пользуясь стиральной доской и хозяйственным мылом, но каждый раз выходил… нет – выползал, шипя, побежденным. С расцарапанными руками, а порой – даже… За это страшное преступление меня принуждали учить наизусть «Конька-горбунка», и часа два не выпускали на улицу. Не верите? Да я и сейчас, через… Господи, неужто столько раз наша планетка вокруг Солнца успела обернуться? Сколько же это будет в километрах?!

 

Но однажды кошка внезапно потолстела и совсем пропала. Учитывая, что она – соседская, а к соседям без разрешения на участок заходить нельзя, я частенько усаживался с предварительно собранной малинкой (ах, запах-то какой!), на нашу завалинку, и высматривал эту хитрюгу: авось, объявится? Наконец папа, обеспокоившись вслед за мной пропажей Мурки, вооружившись лестницей, залез к нам на чердак, и отчего-то печально объявил, что кошка – там, и у неё появились котята.

 

Почему он такой задумчивый, мне было разъяснено вполне прозаично: мол, расплоятся тут, птичек поедят, а те кушают толстых противных шерстистых гусениц, и тогда злые гусеницы нам самим ничего не оставят на обед. И на ужин тоже ничего не будет, даже смородины, и той не будет: всё съедят. Такой вот круговорот: кошки – птичек, птички – гусениц, гусеницы (до чего же противные!) -  смородину. И – малину… А мы вроде и не при чём…

 

Да, в воскресенье это было, сразу после того, как папа нашел Мурку, да ещё и «со своим выводком». Это мама так сказала: выводок. Итак, приехал дедушка, взял лопату, и мы втроем невесть зачем, взяв с собой «выводок», пошли вместе в лес. Ведро с котятками я нёс сам, и то и дело посматривал, что они там делают внизу, крепыши. Мурка сперва бежала следом, орала, как оглашенная, но её (дуру, и еще что-то), отогнал лопатой любимый дедушка, и мы пошли на наше грибное место, хотя для грибов было ещё рановато. Зачем? Почему?

 

Потом мы с папой присели отдохнуть возле сосенки, дедушка же решил пойти с котятами дальше, чуть за горку, где сплошной папоротник, и никаких тебе грибов.

-Пап, а куда это он с котятами? – с наслаждением снял я ставшие маленькими за зиму прошлогодние сандалики.  

-Котят на волю отпускать, - отвернувшись, закурил отец.

 

-А….а лопата… лопата зачем? – ощутил я холодок на спине.

Папа поднялся на ноги, потянулся, походил туда-сюда, приглядываясь, и вздохнул:

-Не созрела ещё земляничка, рано ей. Вот и тебе тоже рано.

-Де… де…дедушка их что?... Их? – вскочил я. – Я! Их?!

 

-Тихо-тихо-тихо! – слегка придержал меня папа за плечо. – Отпустит, отпустит, ну что ты? Они уйдут, там деревня близко, они туда и пойдут. Иначе зачем, как ты думаешь, мы так далеко шли? Ничего плохого не станет с твоими котятками, правда ведь? Правда?

 

И тут меня охватило такое безволие, что я плюхнулся обратно на землю, и мне… да, мне попросту было тоскливо: не верил я не папе, ни деду. Убили они их, пушистиков. В землю зарыли. И кто? Мой родной дедушка. Папа. И мама. Все убили. Даже я. Я ведро нес. А они там, на дне ведра шебуршат… шебуршили.

 

А я их даже назвать не успел, да что там назвать – запомнить! Того, что с двумя белыми пятнышками на животике – Пандой, это да, сразу придумал, полосатенького можно было Тигром назвать, или же – Шер-ханом, кто ещё там был? Да, Пятнышка была, вся такая в пятнышку. И ещё были, штуки три. Может – больше, неважно. Важно то, что уже поздно, как кого наименовать. Так они и остались – НЕПОИМЕНОВАННЫМИ.  НЕПОИМЕНОВАННЫЕ

 

Затёртая это фраза: случилось это давно, а помню, словно бы всё случилось лишь вчера. Но – как уж есть, и не обессудьте, ежели мои эмоции…

 

Нет, по природе, и тем паче, по воспитанию я – истовый и близкий к фанатизму сангвиник, и даже если в моей крови и присутствуют подозрительные элементы, то это – никоим образом не желчь (холерики), и не черная желчь (добро пожаловать к меланхоликам), и, тем более – вода (флегматики даже в воде не тонут).

 

 Таких, как я, остальные человеческие расы ещё пофигистами называют, на что я лишь недоумеваю; поскольку жадничать – умею, работать до изнеможения – не хочу, но всегда согласен; а стремиться к чему-то светлому – так… «Возьмемся за руки, друзья»?. Люблю я друзей, люблю близких, дальних, наслаждаюсь природой, и на всё это мне отнюдь не пофиг. Ценю я всё это, и Боже Вас упаси обидеть сангвиника, или же окружение его.

 

Но вернемся с того, с чего начали, а именно с того, что давно случилось Нечто. Причем – не вчера; хотя для нас, сангвиников, ответ «вчера» при вопросе «когда ты ел?» - почто что вечность. Итак, было это в самом начале семидесятых, поскольку у папы ещё не было машины. Зато мои родители уже купили садовый участок на самой окраине города, и там росла малина, а справа от малины – черемуха.

 

Малину я трескал вплоть до самой осени, черемуха же позволяла себя вкушать лишь тогда, когда без курточки из дому уже и не выходи. Да, была ещё клубника, смородина и кружовник (похуже малины, пять с минусом), в теплице созревали огурцы и чудовищных размеров помидоры с пугающим названием «Бычье сердце» (на четверочку, но родители его под «Медвежью кровь» очинно жаловали).

 

Чуть ближе к дороге, на огороде, росли и вовсе бесполезные растения: картошка, котрую надо было окучивать, глупая длинная морковь, пачкотливая свекла, а также и вовсе несуразные бяки, навроде лука и чеснока. И вся эта непотребщина занимала пол-участка! Мало того: меня ею ещё и пичкали! Нет, представьте: ешь ты суп, к примеру, с курицей, синей от рождения, и что? Для того, чтобы освободить махонькое крылышко, ты просто вынужден столько ммммм…ррррр… ккк..ови, столько ль-лььукууууу наглотаться, что и мясо не в радость становится. Ничуть не лучше щи, борщ, и даже грибница: мои родители даже её умудрялись луком испохабить.

 

А я лук – не люблю! Грибы – люблю, а капусту – терпеть не могу! Мясо – обожаю, лук же с чесноком – не перевариваю! Мяса хочу! Малины! Морса! Мороженого! Молока! Маму люблю! Ой, и чего это всё на букву «М»?  

 

Ой, точно: вот сам и вспомнил, о чём рассказать-то хотел. О кошке же, её тоже на «М» звали, Муркой. Ну, как положено. И, хоть на кошек у меня и аллергия, и мама запрещала мне ее гладить, ссылаясь на невидимых и вездесущих блох, даже руки чуть ли не через каждые пять минут заставляла мыть. Я послушно их мыл, наивный, не зная еще, что на руках блохи не водятся. Мало того: подчас я даже купал кошку в корыте с водой, пользуясь стиральной доской и хозяйственным мылом, но каждый раз выходил… нет – выползал, шипя, побежденным. С расцарапанными руками, а порой – даже… За это страшное преступление меня принуждали учить наизусть «Конька-горбунка», и часа два не выпускали на улицу. Не верите? Да я и сейчас, через… Господи, неужто столько раз наша планетка вокруг Солнца успела обернуться? Сколько же это будет в километрах?!

 

Но однажды кошка внезапно потолстела и совсем пропала. Учитывая, что она – соседская, а к соседям без разрешения на участок заходить нельзя, я частенько усаживался с предварительно собранной малинкой (ах, запах-то какой!), на нашу завалинку, и высматривал эту хитрюгу: авось, объявится? Наконец папа, обеспокоившись вслед за мной пропажей Мурки, вооружившись лестницей, залез к нам на чердак, и отчего-то печально объявил, что кошка – там, и у неё появились котята.

 

Почему он такой задумчивый, мне было разъяснено вполне прозаично: мол, расплоятся тут, птичек поедят, а те кушают толстых противных шерстистых гусениц, и тогда злые гусеницы нам самим ничего не оставят на обед. И на ужин тоже ничего не будет, даже смородины, и той не будет: всё съедят. Такой вот круговорот: кошки – птичек, птички – гусениц, гусеницы (до чего же противные!) -  смородину. И – малину… А мы вроде и не при чём…

 

Да, в воскресенье это было, сразу после того, как папа нашел Мурку, да ещё и «со своим выводком». Это мама так сказала: выводок. Итак, приехал дедушка, взял лопату, и мы втроем невесть зачем, взяв с собой «выводок», пошли вместе в лес. Ведро с котятками я нёс сам, и то и дело посматривал, что они там делают внизу, крепыши. Мурка сперва бежала следом, орала, как оглашенная, но её (дуру, и еще что-то), отогнал лопатой любимый дедушка, и мы пошли на наше грибное место, хотя для грибов было ещё рановато. Зачем? Почему?

 

Потом мы с папой присели отдохнуть возле сосенки, дедушка же решил пойти с котятами дальше, чуть за горку, где сплошной папоротник, и никаких тебе грибов.

-Пап, а куда это он с котятами? – с наслаждением снял я ставшие маленькими за зиму прошлогодние сандалики.  

-Котят на волю отпускать, - отвернувшись, закурил отец.

 

-А….а лопата… лопата зачем? – ощутил я холодок на спине.

Папа поднялся на ноги, потянулся, походил туда-сюда, приглядываясь, и вздохнул:

-Не созрела ещё земляничка, рано ей. Вот и тебе тоже рано.

-Де… де…дедушка их что?... Их? – вскочил я. – Я! Их?!

 

-Тихо-тихо-тихо! – слегка придержал меня папа за плечо. – Отпустит, отпустит, ну что ты? Они уйдут, там деревня близко, они туда и пойдут. Иначе зачем, как ты думаешь, мы так далеко шли? Ничего плохого не станет с твоими котятками, правда ведь? Правда?

 

И тут меня охватило такое безволие, что я плюхнулся обратно на землю, и мне… да, мне попросту было тоскливо: не верил я не папе, ни деду. Убили они их, пушистиков. В землю зарыли. И кто? Мой родной дедушка. Папа. И мама. Все убили. Даже я. Я ведро нес. А они там, на дне ведра шебуршат… шебуршили.

 

А я их даже назвать не успел, да что там назвать – запомнить! Того, что с двумя белыми пятнышками на животике – Пандой, это да, сразу придумал, полосатенького можно было Тигром назвать, или же – Шер-ханом, кто ещё там был? Да, Пятнышка была, вся такая в пятнышку. И ещё были, штуки три. Может – больше, неважно. Важно то, что уже поздно, как кого наименовать. Так они и остались – НЕПОИМЕНОВАННЫМИ.  НЕПОИМЕНОВАННЫЕ

 

Затёртая это фраза: случилось это давно, а помню, словно бы всё случилось лишь вчера. Но – как уж есть, и не обессудьте, ежели мои эмоции…

 

Нет, по природе, и тем паче, по воспитанию я – истовый и близкий к фанатизму сангвиник, и даже если в моей крови и присутствуют подозрительные элементы, то это – никоим образом не желчь (холерики), и не черная желчь (добро пожаловать к меланхоликам), и, тем более – вода (флегматики даже в воде не тонут).

 

 Таких, как я, остальные человеческие расы ещё пофигистами называют, на что я лишь недоумеваю; поскольку жадничать – умею, работать до изнеможения – не хочу, но всегда согласен; а стремиться к чему-то светлому – так… «Возьмемся за руки, друзья»?. Люблю я друзей, люблю близких, дальних, наслаждаюсь природой, и на всё это мне отнюдь не пофиг. Ценю я всё это, и Боже Вас упаси обидеть сангвиника, или же окружение его.

 

Но вернемся с того, с чего начали, а именно с того, что давно случилось Нечто. Причем – не вчера; хотя для нас, сангвиников, ответ «вчера» при вопросе «когда ты ел?» - почто что вечность. Итак, было это в самом начале семидесятых, поскольку у папы ещё не было машины. Зато мои родители уже купили садовый участок на самой окраине города, и там росла малина, а справа от малины – черемуха.

 

Малину я трескал вплоть до самой осени, черемуха же позволяла себя вкушать лишь тогда, когда без курточки из дому уже и не выходи. Да, была ещё клубника, смородина и кружовник (похуже малины, пять с минусом), в теплице созревали огурцы и чудовищных размеров помидоры с пугающим названием «Бычье сердце» (на четверочку, но родители его под «Медвежью кровь» очинно жаловали).

 

Чуть ближе к дороге, на огороде, росли и вовсе бесполезные растения: картошка, котрую надо было окучивать, глупая длинная морковь, пачкотливая свекла, а также и вовсе несуразные бяки, навроде лука и чеснока. И вся эта непотребщина занимала пол-участка! Мало того: меня ею ещё и пичкали! Нет, представьте: ешь ты суп, к примеру, с курицей, синей от рождения, и что? Для того, чтобы освободить махонькое крылышко, ты просто вынужден столько ммммм…ррррр… ккк..ови, столько ль-лььукууууу наглотаться, что и мясо не в радость становится. Ничуть не лучше щи, борщ, и даже грибница: мои родители даже её умудрялись луком испохабить.

 

А я лук – не люблю! Грибы – люблю, а капусту – терпеть не могу! Мясо – обожаю, лук же с чесноком – не перевариваю! Мяса хочу! Малины! Морса! Мороженого! Молока! Маму люблю! Ой, и чего это всё на букву «М»?  

 

Ой, точно: вот сам и вспомнил, о чём рассказать-то хотел. О кошке же, её тоже на «М» звали, Муркой. Ну, как положено. И, хоть на кошек у меня и аллергия, и мама запрещала мне ее гладить, ссылаясь на невидимых и вездесущих блох, даже руки чуть ли не через каждые пять минут заставляла мыть. Я послушно их мыл, наивный, не зная еще, что на руках блохи не водятся. Мало того: подчас я даже купал кошку в корыте с водой, пользуясь стиральной доской и хозяйственным мылом, но каждый раз выходил… нет – выползал, шипя, побежденным. С расцарапанными руками, а порой – даже… За это страшное преступление меня принуждали учить наизусть «Конька-горбунка», и часа два не выпускали на улицу. Не верите? Да я и сейчас, через… Господи, неужто столько раз наша планетка вокруг Солнца успела обернуться? Сколько же это будет в километрах?!

 

Но однажды кошка внезапно потолстела и совсем пропала. Учитывая, что она – соседская, а к соседям без разрешения на участок заходить нельзя, я частенько усаживался с предварительно собранной малинкой (ах, запах-то какой!), на нашу завалинку, и высматривал эту хитрюгу: авось, объявится? Наконец папа, обеспокоившись вслед за мной пропажей Мурки, вооружившись лестницей, залез к нам на чердак, и отчего-то печально объявил, что кошка – там, и у неё появились котята.

 

Почему он такой задумчивый, мне было разъяснено вполне прозаично: мол, расплоятся тут, птичек поедят, а те кушают толстых противных шерстистых гусениц, и тогда злые гусеницы нам самим ничего не оставят на обед. И на ужин тоже ничего не будет, даже смородины, и той не будет: всё съедят. Такой вот круговорот: кошки – птичек, птички – гусениц, гусеницы (до чего же противные!) -  смородину. И – малину… А мы вроде и не при чём…

 

Да, в воскресенье это было, сразу после того, как папа нашел Мурку, да ещё и «со своим выводком». Это мама так сказала: выводок. Итак, приехал дедушка, взял лопату, и мы втроем невесть зачем, взяв с собой «выводок», пошли вместе в лес. Ведро с котятками я нёс сам, и то и дело посматривал, что они там делают внизу, крепыши. Мурка сперва бежала следом, орала, как оглашенная, но её (дуру, и еще что-то), отогнал лопатой любимый дедушка, и мы пошли на наше грибное место, хотя для грибов было ещё рановато. Зачем? Почему?

 

Потом мы с папой присели отдохнуть возле сосенки, дедушка же решил пойти с котятами дальше, чуть за горку, где сплошной папоротник, и никаких тебе грибов.

-Пап, а куда это он с котятами? – с наслаждением снял я ставшие маленькими за зиму прошлогодние сандалики.  

-Котят на волю отпускать, - отвернувшись, закурил отец.

 

-А….а лопата… лопата зачем? – ощутил я холодок на спине.

Папа поднялся на ноги, потянулся, походил туда-сюда, приглядываясь, и вздохнул:

-Не созрела ещё земляничка, рано ей. Вот и тебе тоже рано.

-Де… де…дедушка их что?... Их? – вскочил я. – Я! Их?!

 

-Тихо-тихо-тихо! – слегка придержал меня папа за плечо. – Отпустит, отпустит, ну что ты? Они уйдут, там деревня близко, они туда и пойдут. Иначе зачем, как ты думаешь, мы так далеко шли? Ничего плохого не станет с твоими котятками, правда ведь? Правда?

 

И тут меня охватило такое безволие, что я плюхнулся обратно на землю, и мне… да, мне попросту было тоскливо: не верил я не папе, ни деду. Убили они их, пушистиков. В землю зарыли. И кто? Мой родной дедушка. Папа. И мама. Все убили. Даже я. Я ведро нес. А они там, на дне ведра шебуршат… шебуршили.

 

А я их даже назвать не успел, да что там назвать – запомнить! Того, что с двумя белыми пятнышками на животике – Пандой, это да, сразу придумал, полосатенького можно было Тигром назвать, или же – Шер-ханом, кто ещё там был? Да, Пятнышка была, вся такая в пятнышку. И ещё были, штуки три. Может – больше, неважно. Важно то, что уже поздно, как кого наименовать. Так они и остались – НЕПОИМЕНОВАННЫМИ.  НЕПОИМЕНОВАННЫЕ

 

Затёртая это фраза: случилось это давно, а помню, словно бы всё случилось лишь вчера. Но – как уж есть, и не обессудьте, ежели мои эмоции…

 

Нет, по природе, и тем паче, по воспитанию я – истовый и близкий к фанатизму сангвиник, и даже если в моей крови и присутствуют подозрительные элементы, то это – никоим образом не желчь (холерики), и не черная желчь (добро пожаловать к меланхоликам), и, тем более – вода (флегматики даже в воде не тонут).

 

 Таких, как я, остальные человеческие расы ещё пофигистами называют, на что я лишь недоумеваю; поскольку жадничать – умею, работать до изнеможения – не хочу, но всегда согласен; а стремиться к чему-то светлому – так… «Возьмемся за руки, друзья»?. Люблю я друзей, люблю близких, дальних, наслаждаюсь природой, и на всё это мне отнюдь не пофиг. Ценю я всё это, и Боже Вас упаси обидеть сангвиника, или же окружение его.

 

Но вернемся с того, с чего начали, а именно с того, что давно случилось Нечто. Причем – не вчера; хотя для нас, сангвиников, ответ «вчера» при вопросе «когда ты ел?» - почто что вечность. Итак, было это в самом начале семидесятых, поскольку у папы ещё не было машины. Зато мои родители уже купили садовый участок на самой окраине города, и там росла малина, а справа от малины – черемуха.

 

Малину я трескал вплоть до самой осени, черемуха же позволяла себя вкушать лишь тогда, когда без курточки из дому уже и не выходи. Да, была ещё клубника, смородина и кружовник (похуже малины, пять с минусом), в теплице созревали огурцы и чудовищных размеров помидоры с пугающим названием «Бычье сердце» (на четверочку, но родители его под «Медвежью кровь» очинно жаловали).

 

Чуть ближе к дороге, на огороде, росли и вовсе бесполезные растения: картошка, котрую надо было окучивать, глупая длинная морковь, пачкотливая свекла, а также и вовсе несуразные бяки, навроде лука и чеснока. И вся эта непотребщина занимала пол-участка! Мало того: меня ею ещё и пичкали! Нет, представьте: ешь ты суп, к примеру, с курицей, синей от рождения, и что? Для того, чтобы освободить махонькое крылышко, ты просто вынужден столько ммммм…ррррр… ккк..ови, столько ль-лььукууууу наглотаться, что и мясо не в радость становится. Ничуть не лучше щи, борщ, и даже грибница: мои родители даже её умудрялись луком испохабить.

 

А я лук – не люблю! Грибы – люблю, а капусту – терпеть не могу! Мясо – обожаю, лук же с чесноком – не перевариваю! Мяса хочу! Малины! Морса! Мороженого! Молока! Маму люблю! Ой, и чего это всё на букву «М»?  

 

Ой, точно: вот сам и вспомнил, о чём рассказать-то хотел. О кошке же, её тоже на «М» звали, Муркой. Ну, как положено. И, хоть на кошек у меня и аллергия, и мама запрещала мне ее гладить, ссылаясь на невидимых и вездесущих блох, даже руки чуть ли не через каждые пять минут заставляла мыть. Я послушно их мыл, наивный, не зная еще, что на руках блохи не водятся. Мало того: подчас я даже купал кошку в корыте с водой, пользуясь стиральной доской и хозяйственным мылом, но каждый раз выходил… нет – выползал, шипя, побежденным. С расцарапанными руками, а порой – даже… За это страшное преступление меня принуждали учить наизусть «Конька-горбунка», и часа два не выпускали на улицу. Не верите? Да я и сейчас, через… Господи, неужто столько раз наша планетка вокруг Солнца успела обернуться? Сколько же это будет в километрах?!

 

Но однажды кошка внезапно потолстела и совсем пропала. Учитывая, что она – соседская, а к соседям без разрешения на участок заходить нельзя, я частенько усаживался с предварительно собранной малинкой (ах, запах-то какой!), на нашу завалинку, и высматривал эту хитрюгу: авось, объявится? Наконец папа, обеспокоившись вслед за мной пропажей Мурки, вооружившись лестницей, залез к нам на чердак, и отчего-то печально объявил, что кошка – там, и у неё появились котята.

 

Почему он такой задумчивый, мне было разъяснено вполне прозаично: мол, расплоятся тут, птичек поедят, а те кушают толстых противных шерстистых гусениц, и тогда злые гусеницы нам самим ничего не оставят на обед. И на ужин тоже ничего не будет, даже смородины, и той не будет: всё съедят. Такой вот круговорот: кошки – птичек, птички – гусениц, гусеницы (до чего же противные!) -  смородину. И – малину… А мы вроде и не при чём…

 

Да, в воскресенье это было, сразу после того, как папа нашел Мурку, да ещё и «со своим выводком». Это мама так сказала: выводок. Итак, приехал дедушка, взял лопату, и мы втроем невесть зачем, взяв с собой «выводок», пошли вместе в лес. Ведро с котятками я нёс сам, и то и дело посматривал, что они там делают внизу, крепыши. Мурка сперва бежала следом, орала, как оглашенная, но её (дуру, и еще что-то), отогнал лопатой любимый дедушка, и мы пошли на наше грибное место, хотя для грибов было ещё рановато. Зачем? Почему?

 

Потом мы с папой присели отдохнуть возле сосенки, дедушка же решил пойти с котятами дальше, чуть за горку, где сплошной папоротник, и никаких тебе грибов.

-Пап, а куда это он с котятами? – с наслаждением снял я ставшие маленькими за зиму прошлогодние сандалики.  

-Котят на волю отпускать, - отвернувшись, закурил отец.

 

-А….а лопата… лопата зачем? – ощутил я холодок на спине.

Папа поднялся на ноги, потянулся, походил туда-сюда, приглядываясь, и вздохнул:

-Не созрела ещё земляничка, рано ей. Вот и тебе тоже рано.

-Де… де…дедушка их что?... Их? – вскочил я. – Я! Их?!

 

-Тихо-тихо-тихо! – слегка придержал меня папа за плечо. – Отпустит, отпустит, ну что ты? Они уйдут, там деревня близко, они туда и пойдут. Иначе зачем, как ты думаешь, мы так далеко шли? Ничего плохого не станет с твоими котятками, правда ведь? Правда?

 

И тут меня охватило такое безволие, что я плюхнулся обратно на землю, и мне… да, мне попросту было тоскливо: не верил я не папе, ни деду. Убили они их, пушистиков. В землю зарыли. И кто? Мой родной дедушка. Папа. И мама. Все убили. Даже я. Я ведро нес. А они там, на дне ведра шебуршат… шебуршили.

 

А я их даже назвать не успел, да что там назвать – запомнить! Того, что с двумя белыми пятнышками на животике – Пандой, это да, сразу придумал, полосатенького можно было Тигром назвать, или же – Шер-ханом, кто ещё там был? Да, Пятнышка была, вся такая в пятнышку. И ещё были, штуки три. Может – больше, неважно. Важно то, что уже поздно, как кого наименовать. Так они и остались – НЕПОИМЕНОВАННЫМИ.  НЕПОИМЕНОВАННЫЕ

 

Затёртая это фраза: случилось это давно, а помню, словно бы всё случилось лишь вчера. Но – как уж есть, и не обессудьте, ежели мои эмоции…

 

Нет, по природе, и тем паче, по воспитанию я – истовый и близкий к фанатизму сангвиник, и даже если в моей крови и присутствуют подозрительные элементы, то это – никоим образом не желчь (холерики), и не черная желчь (добро пожаловать к меланхоликам), и, тем более – вода (флегматики даже в воде не тонут).

 

 Таких, как я, остальные человеческие расы ещё пофигистами называют, на что я лишь недоумеваю; поскольку жадничать – умею, работать до изнеможения – не хочу, но всегда согласен; а стремиться к чему-то светлому – так… «Возьмемся за руки, друзья»?. Люблю я друзей, люблю близких, дальних, наслаждаюсь природой, и на всё это мне отнюдь не пофиг. Ценю я всё это, и Боже Вас упаси обидеть сангвиника, или же окружение его.

 

Но вернемся с того, с чего начали, а именно с того, что давно случилось Нечто. Причем – не вчера; хотя для нас, сангвиников, ответ «вчера» при вопросе «когда ты ел?» - почто что вечность. Итак, было это в самом начале семидесятых, поскольку у папы ещё не было машины. Зато мои родители уже купили садовый участок на самой окраине города, и там росла малина, а справа от малины – черемуха.

 

Малину я трескал вплоть до самой осени, черемуха же позволяла себя вкушать лишь тогда, когда без курточки из дому уже и не выходи. Да, была ещё клубника, смородина и кружовник (похуже малины, пять с минусом), в теплице созревали огурцы и чудовищных размеров помидоры с пугающим названием «Бычье сердце» (на четверочку, но родители его под «Медвежью кровь» очинно жаловали).

 

Чуть ближе к дороге, на огороде, росли и вовсе бесполезные растения: картошка, котрую надо было окучивать, глупая длинная морковь, пачкотливая свекла, а также и вовсе несуразные бяки, навроде лука и чеснока. И вся эта непотребщина занимала пол-участка! Мало того: меня ею ещё и пичкали! Нет, представьте: ешь ты суп, к примеру, с курицей, синей от рождения, и что? Для того, чтобы освободить махонькое крылышко, ты просто вынужден столько ммммм…ррррр… ккк..ови, столько ль-лььукууууу наглотаться, что и мясо не в радость становится. Ничуть не лучше щи, борщ, и даже грибница: мои родители даже её умудрялись луком испохабить.

 

А я лук – не люблю! Грибы – люблю, а капусту – терпеть не могу! Мясо – обожаю, лук же с чесноком – не перевариваю! Мяса хочу! Малины! Морса! Мороженого! Молока! Маму люблю! Ой, и чего это всё на букву «М»?  

 

Ой, точно: вот сам и вспомнил, о чём рассказать-то хотел. О кошке же, её тоже на «М» звали, Муркой. Ну, как положено. И, хоть на кошек у меня и аллергия, и мама запрещала мне ее гладить, ссылаясь на невидимых и вездесущих блох, даже руки чуть ли не через каждые пять минут заставляла мыть. Я послушно их мыл, наивный, не зная еще, что на руках блохи не водятся. Мало того: подчас я даже купал кошку в корыте с водой, пользуясь стиральной доской и хозяйственным мылом, но каждый раз выходил… нет – выползал, шипя, побежденным. С расцарапанными руками, а порой – даже… За это страшное преступление меня принуждали учить наизусть «Конька-горбунка», и часа два не выпускали на улицу. Не верите? Да я и сейчас, через… Господи, неужто столько раз наша планетка вокруг Солнца успела обернуться? Сколько же это будет в километрах?!

 

Но однажды кошка внезапно потолстела и совсем пропала. Учитывая, что она – соседская, а к соседям без разрешения на участок заходить нельзя, я частенько усаживался с предварительно собранной малинкой (ах, запах-то какой!), на нашу завалинку, и высматривал эту хитрюгу: авось, объявится? Наконец папа, обеспокоившись вслед за мной пропажей Мурки, вооружившись лестницей, залез к нам на чердак, и отчего-то печально объявил, что кошка – там, и у неё появились котята.

 

Почему он такой задумчивый, мне было разъяснено вполне прозаично: мол, расплоятся тут, птичек поедят, а те кушают толстых противных шерстистых гусениц, и тогда злые гусеницы нам самим ничего не оставят на обед. И на ужин тоже ничего не будет, даже смородины, и той не будет: всё съедят. Такой вот круговорот: кошки – птичек, птички – гусениц, гусеницы (до чего же противные!) -  смородину. И – малину… А мы вроде и не при чём…

 

Да, в воскресенье это было, сразу после того, как папа нашел Мурку, да ещё и «со своим выводком». Это мама так сказала: выводок. Итак, приехал дедушка, взял лопату, и мы втроем невесть зачем, взяв с собой «выводок», пошли вместе в лес. Ведро с котятками я нёс сам, и то и дело посматривал, что они там делают внизу, крепыши. Мурка сперва бежала следом, орала, как оглашенная, но её (дуру, и еще что-то), отогнал лопатой любимый дедушка, и мы пошли на наше грибное место, хотя для грибов было ещё рановато. Зачем? Почему?

 

Потом мы с папой присели отдохнуть возле сосенки, дедушка же решил пойти с котятами дальше, чуть за горку, где сплошной папоротник, и никаких тебе грибов.

-Пап, а куда это он с котятами? – с наслаждением снял я ставшие маленькими за зиму прошлогодние сандалики.  

-Котят на волю отпускать, - отвернувшись, закурил отец.

 

-А….а лопата… лопата зачем? – ощутил я холодок на спине.

Папа поднялся на ноги, потянулся, походил туда-сюда, приглядываясь, и вздохнул:

-Не созрела ещё земляничка, рано ей. Вот и тебе тоже рано.

-Де… де…дедушка их что?... Их? – вскочил я. – Я! Их?!

 

-Тихо-тихо-тихо! – слегка придержал меня папа за плечо. – Отпустит, отпустит, ну что ты? Они уйдут, там деревня близко, они туда и пойдут. Иначе зачем, как ты думаешь, мы так далеко шли? Ничего плохого не станет с твоими котятками, правда ведь? Правда?

 

И тут меня охватило такое безволие, что я плюхнулся обратно на землю, и мне… да, мне попросту было тоскливо: не верил я не папе, ни деду. Убили они их, пушистиков. В землю зарыли. И кто? Мой родной дедушка. Папа. И мама. Все убили. Даже я. Я ведро нес. А они там, на дне ведра шебуршат… шебуршили.

 

А я их даже назвать не успел, да что там назвать – запомнить! Того, что с двумя белыми пятнышками на животике – Пандой, это да, сразу придумал, полосатенького можно было Тигром назвать, или же – Шер-ханом, кто ещё там был? Да, Пятнышка была, вся такая в пятнышку. И ещё были, штуки три. Может – больше, неважно. Важно то, что уже поздно, как кого наименовать. Так они и остались – НЕПОИМЕНОВАННЫМИ.  НЕПОИМЕНОВАННЫЕ

 

Затёртая это фраза: случилось это давно, а помню, словно бы всё случилось лишь вчера. Но – как уж есть, и не обессудьте, ежели мои эмоции…

 

Нет, по природе, и тем паче, по воспитанию я – истовый и близкий к фанатизму сангвиник, и даже если в моей крови и присутствуют подозрительные элементы, то это – никоим образом не желчь (холерики), и не черная желчь (добро пожаловать к меланхоликам), и, тем более – вода (флегматики даже в воде не тонут).

 

 Таких, как я, остальные человеческие расы ещё пофигистами называют, на что я лишь недоумеваю; поскольку жадничать – умею, работать до изнеможения – не хочу, но всегда согласен; а стремиться к чему-то светлому – так… «Возьмемся за руки, друзья»?. Люблю я друзей, люблю близких, дальних, наслаждаюсь природой, и на всё это мне отнюдь не пофиг. Ценю я всё это, и Боже Вас упаси обидеть сангвиника, или же окружение его.

 

Но вернемся с того, с чего начали, а именно с того, что давно случилось Нечто. Причем – не вчера; хотя для нас, сангвиников, ответ «вчера» при вопросе «когда ты ел?» - почто что вечность. Итак, было это в самом начале семидесятых, поскольку у папы ещё не было машины. Зато мои родители уже купили садовый участок на самой окраине города, и там росла малина, а справа от малины – черемуха.

 

Малину я трескал вплоть до самой осени, черемуха же позволяла себя вкушать лишь тогда, когда без курточки из дому уже и не выходи. Да, была ещё клубника, смородина и кружовник (похуже малины, пять с минусом), в теплице созревали огурцы и чудовищных размеров помидоры с пугающим названием «Бычье сердце» (на четверочку, но родители его под «Медвежью кровь» очинно жаловали).

 

Чуть ближе к дороге, на огороде, росли и вовсе бесполезные растения: картошка, котрую надо было окучивать, глупая длинная морковь, пачкотливая свекла, а также и вовсе несуразные бяки, навроде лука и чеснока. И вся эта непотребщина занимала пол-участка! Мало того: меня ею ещё и пичкали! Нет, представьте: ешь ты суп, к примеру, с курицей, синей от рождения, и что? Для того, чтобы освободить махонькое крылышко, ты просто вынужден столько ммммм…ррррр… ккк..ови, столько ль-лььукууууу наглотаться, что и мясо не в радость становится. Ничуть не лучше щи, борщ, и даже грибница: мои родители даже её умудрялись луком испохабить.

 

А я лук – не люблю! Грибы – люблю, а капусту – терпеть не могу! Мясо – обожаю, лук же с чесноком – не перевариваю! Мяса хочу! Малины! Морса! Мороженого! Молока! Маму люблю! Ой, и чего это всё на букву «М»?  

 

Ой, точно: вот сам и вспомнил, о чём рассказать-то хотел. О кошке же, её тоже на «М» звали, Муркой. Ну, как положено. И, хоть на кошек у меня и аллергия, и мама запрещала мне ее гладить, ссылаясь на невидимых и вездесущих блох, даже руки чуть ли не через каждые пять минут заставляла мыть. Я послушно их мыл, наивный, не зная еще, что на руках блохи не водятся. Мало того: подчас я даже купал кошку в корыте с водой, пользуясь стиральной доской и хозяйственным мылом, но каждый раз выходил… нет – выползал, шипя, побежденным. С расцарапанными руками, а порой – даже… За это страшное преступление меня принуждали учить наизусть «Конька-горбунка», и часа два не выпускали на улицу. Не верите? Да я и сейчас, через… Господи, неужто столько раз наша планетка вокруг Солнца успела обернуться? Сколько же это будет в километрах?!

 

Но однажды кошка внезапно потолстела и совсем пропала. Учитывая, что она – соседская, а к соседям без разрешения на участок заходить нельзя, я частенько усаживался с предварительно собранной малинкой (ах, запах-то какой!), на нашу завалинку, и высматривал эту хитрюгу: авось, объявится? Наконец папа, обеспокоившись вслед за мной пропажей Мурки, вооружившись лестницей, залез к нам на чердак, и отчего-то печально объявил, что кошка – там, и у неё появились котята.

 

Почему он такой задумчивый, мне было разъяснено вполне прозаично: мол, расплоятся тут, птичек поедят, а те кушают толстых противных шерстистых гусениц, и тогда злые гусеницы нам самим ничего не оставят на обед. И на ужин тоже ничего не будет, даже смородины, и той не будет: всё съедят. Такой вот круговорот: кошки – птичек, птички – гусениц, гусеницы (до чего же противные!) -  смородину. И – малину… А мы вроде и не при чём…

 

Да, в воскресенье это было, сразу после того, как папа нашел Мурку, да ещё и «со своим выводком». Это мама так сказала: выводок. Итак, приехал дедушка, взял лопату, и мы втроем невесть зачем, взяв с собой «выводок», пошли вместе в лес. Ведро с котятками я нёс сам, и то и дело посматривал, что они там делают внизу, крепыши. Мурка сперва бежала следом, орала, как оглашенная, но её (дуру, и еще что-то), отогнал лопатой любимый дедушка, и мы пошли на наше грибное место, хотя для грибов было ещё рановато. Зачем? Почему?

 

Потом мы с папой присели отдохнуть возле сосенки, дедушка же решил пойти с котятами дальше, чуть за горку, где сплошной папоротник, и никаких тебе грибов.

-Пап, а куда это он с котятами? – с наслаждением снял я ставшие маленькими за зиму прошлогодние сандалики.  

-Котят на волю отпускать, - отвернувшись, закурил отец.

 

-А….а лопата… лопата зачем? – ощутил я холодок на спине.

Папа поднялся на ноги, потянулся, походил туда-сюда, приглядываясь, и вздохнул:

-Не созрела ещё земляничка, рано ей. Вот и тебе тоже рано.

-Де… де…дедушка их что?... Их? – вскочил я. – Я! Их?!

 

-Тихо-тихо-тихо! – слегка придержал меня папа за плечо. – Отпустит, отпустит, ну что ты? Они уйдут, там деревня близко, они туда и пойдут. Иначе зачем, как ты думаешь, мы так далеко шли? Ничего плохого не станет с твоими котятками, правда ведь? Правда?

 

И тут меня охватило такое безволие, что я плюхнулся обратно на землю, и мне… да, мне попросту было тоскливо: не верил я не папе, ни деду. Убили они их, пушистиков. В землю зарыли. И кто? Мой родной дедушка. Папа. И мама. Все убили. Даже я. Я ведро нес. А они там, на дне ведра шебуршат… шебуршили.

 

А я их даже назвать не успел, да что там назвать – запомнить! Того, что с двумя белыми пятнышками на животике – Пандой, это да, сразу придумал, полосатенького можно было Тигром назвать, или же – Шер-ханом, кто ещё там был? Да, Пятнышка была, вся такая в пятнышку. И ещё были, штуки три. Может – больше, неважно. Важно то, что уже поздно, как кого наименовать. Так они и остались – НЕПОИМЕНОВАННЫМИ.  НЕПОИМЕНОВАННЫЕ

 

Затёртая это фраза: случилось это давно, а помню, словно бы всё случилось лишь вчера. Но – как уж есть, и не обессудьте, ежели мои эмоции…

 

Нет, по природе, и тем паче, по воспитанию я – истовый и близкий к фанатизму сангвиник, и даже если в моей крови и присутствуют подозрительные элементы, то это – никоим образом не желчь (холерики), и не черная желчь (добро пожаловать к меланхоликам), и, тем более – вода (флегматики даже в воде не тонут).

 

 Таких, как я, остальные человеческие расы ещё пофигистами называют, на что я лишь недоумеваю; поскольку жадничать – умею, работать до изнеможения – не хочу, но всегда согласен; а стремиться к чему-то светлому – так… «Возьмемся за руки, друзья»?. Люблю я друзей, люблю близких, дальних, наслаждаюсь природой, и на всё это мне отнюдь не пофиг. Ценю я всё это, и Боже Вас упаси обидеть сангвиника, или же окружение его.

 

Но вернемся с того, с чего начали, а именно с того, что давно случилось Нечто. Причем – не вчера; хотя для нас, сангвиников, ответ «вчера» при вопросе «когда ты ел?» - почто что вечность. Итак, было это в самом начале семидесятых, поскольку у папы ещё не было машины. Зато мои родители уже купили садовый участок на самой окраине города, и там росла малина, а справа от малины – черемуха.

 

Малину я трескал вплоть до самой осени, черемуха же позволяла себя вкушать лишь тогда, когда без курточки из дому уже и не выходи. Да, была ещё клубника, смородина и кружовник (похуже малины, пять с минусом), в теплице созревали огурцы и чудовищных размеров помидоры с пугающим названием «Бычье сердце» (на четверочку, но родители его под «Медвежью кровь» очинно жаловали).

 

Чуть ближе к дороге, на огороде, росли и вовсе бесполезные растения: картошка, котрую надо было окучивать, глупая длинная морковь, пачкотливая свекла, а также и вовсе несуразные бяки, навроде лука и чеснока. И вся эта непотребщина занимала пол-участка! Мало того: меня ею ещё и пичкали! Нет, представьте: ешь ты суп, к примеру, с курицей, синей от рождения, и что? Для того, чтобы освободить махонькое крылышко, ты просто вынужден столько ммммм…ррррр… ккк..ови, столько ль-лььукууууу наглотаться, что и мясо не в радость становится. Ничуть не лучше щи, борщ, и даже грибница: мои родители даже её умудрялись луком испохабить.

 

А я лук – не люблю! Грибы – люблю, а капусту – терпеть не могу! Мясо – обожаю, лук же с чесноком – не перевариваю! Мяса хочу! Малины! Морса! Мороженого! Молока! Маму люблю! Ой, и чего это всё на букву «М»?  

 

Ой, точно: вот сам и вспомнил, о чём рассказать-то хотел. О кошке же, её тоже на «М» звали, Муркой. Ну, как положено. И, хоть на кошек у меня и аллергия, и мама запрещала мне ее гладить, ссылаясь на невидимых и вездесущих блох, даже руки чуть ли не через каждые пять минут заставляла мыть. Я послушно их мыл, наивный, не зная еще, что на руках блохи не водятся. Мало того: подчас я даже купал кошку в корыте с водой, пользуясь стиральной доской и хозяйственным мылом, но каждый раз выходил… нет – выползал, шипя, побежденным. С расцарапанными руками, а порой – даже… За это страшное преступление меня принуждали учить наизусть «Конька-горбунка», и часа два не выпускали на улицу. Не верите? Да я и сейчас, через… Господи, неужто столько раз наша планетка вокруг Солнца успела обернуться? Сколько же это будет в километрах?!

 

Но однажды кошка внезапно потолстела и совсем пропала. Учитывая, что она – соседская, а к соседям без разрешения на участок заходить нельзя, я частенько усаживался с предварительно собранной малинкой (ах, запах-то какой!), на нашу завалинку, и высматривал эту хитрюгу: авось, объявится? Наконец папа, обеспокоившись вслед за мной пропажей Мурки, вооружившись лестницей, залез к нам на чердак, и отчего-то печально объявил, что кошка – там, и у неё появились котята.

 

Почему он такой задумчивый, мне было разъяснено вполне прозаично: мол, расплоятся тут, птичек поедят, а те кушают толстых противных шерстистых гусениц, и тогда злые гусеницы нам самим ничего не оставят на обед. И на ужин тоже ничего не будет, даже смородины, и той не будет: всё съедят. Такой вот круговорот: кошки – птичек, птички – гусениц, гусеницы (до чего же противные!) -  смородину. И – малину… А мы вроде и не при чём…

 

Да, в воскресенье это было, сразу после того, как папа нашел Мурку, да ещё и «со своим выводком». Это мама так сказала: выводок. Итак, приехал дедушка, взял лопату, и мы втроем невесть зачем, взяв с собой «выводок», пошли вместе в лес. Ведро с котятками я нёс сам, и то и дело посматривал, что они там делают внизу, крепыши. Мурка сперва бежала следом, орала, как оглашенная, но её (дуру, и еще что-то), отогнал лопатой любимый дедушка, и мы пошли на наше грибное место, хотя для грибов было ещё рановато. Зачем? Почему?

 

Потом мы с папой присели отдохнуть возле сосенки, дедушка же решил пойти с котятами дальше, чуть за горку, где сплошной папоротник, и никаких тебе грибов.

-Пап, а куда это он с котятами? – с наслаждением снял я ставшие маленькими за зиму прошлогодние сандалики.  

-Котят на волю отпускать, - отвернувшись, закурил отец.

 

-А….а лопата… лопата зачем? – ощутил я холодок на спине.

Папа поднялся на ноги, потянулся, походил туда-сюда, приглядываясь, и вздохнул:

-Не созрела ещё земляничка, рано ей. Вот и тебе тоже рано.

-Де… де…дедушка их что?... Их? – вскочил я. – Я! Их?!

 

-Тихо-тихо-тихо! – слегка придержал меня папа за плечо. – Отпустит, отпустит, ну что ты? Они уйдут, там деревня близко, они туда и пойдут. Иначе зачем, как ты думаешь, мы так далеко шли? Ничего плохого не станет с твоими котятками, правда ведь? Правда?

 

И тут меня охватило такое безволие, что я плюхнулся обратно на землю, и мне… да, мне попросту было тоскливо: не верил я не папе, ни деду. Убили они их, пушистиков. В землю зарыли. И кто? Мой родной дедушка. Папа. И мама. Все убили. Даже я. Я ведро нес. А они там, на дне ведра шебуршат… шебуршили.

 

А я их даже назвать не успел, да что там назвать – запомнить! Того, что с двумя белыми пятнышками на животике – Пандой, это да, сразу придумал, полосатенького можно было Тигром назвать, или же – Шер-ханом, кто ещё там был? Да, Пятнышка была, вся такая в пятнышку. И ещё были, штуки три. Может – больше, неважно. Важно то, что уже поздно, как кого наименовать. Так они и остались – НЕПОИМЕНОВАННЫМИ.  НЕПОИМЕНОВАННЫЕ

 

Затёртая это фраза: случилось это давно, а помню, словно бы всё случилось лишь вчера. Но – как уж есть, и не обессудьте, ежели мои эмоции…

 

Нет, по природе, и тем паче, по воспитанию я – истовый и близкий к фанатизму сангвиник, и даже если в моей крови и присутствуют подозрительные элементы, то это – никоим образом не желчь (холерики), и не черная желчь (добро пожаловать к меланхоликам), и, тем более – вода (флегматики даже в воде не тонут).

 

 Таких, как я, остальные человеческие расы ещё пофигистами называют, на что я лишь недоумеваю; поскольку жадничать – умею, работать до изнеможения – не хочу, но всегда согласен; а стремиться к чему-то светлому – так… «Возьмемся за руки, друзья»?. Люблю я друзей, люблю близких, дальних, наслаждаюсь природой, и на всё это мне отнюдь не пофиг. Ценю я всё это, и Боже Вас упаси обидеть сангвиника, или же окружение его.

 

Но вернемся с того, с чего начали, а именно с того, что давно случилось Нечто. Причем – не вчера; хотя для нас, сангвиников, ответ «вчера» при вопросе «когда ты ел?» - почто что вечность. Итак, было это в самом начале семидесятых, поскольку у папы ещё не было машины. Зато мои родители уже купили садовый участок на самой окраине города, и там росла малина, а справа от малины – черемуха.

 

Малину я трескал вплоть до самой осени, черемуха же позволяла себя вкушать лишь тогда, когда без курточки из дому уже и не выходи. Да, была ещё клубника, смородина и кружовник (похуже малины, пять с минусом), в теплице созревали огурцы и чудовищных размеров помидоры с пугающим названием «Бычье сердце» (на четверочку, но родители его под «Медвежью кровь» очинно жаловали).

 

Чуть ближе к дороге, на огороде, росли и вовсе бесполезные растения: картошка, котрую надо было окучивать, глупая длинная морковь, пачкотливая свекла, а также и вовсе несуразные бяки, навроде лука и чеснока. И вся эта непотребщина занимала пол-участка! Мало того: меня ею ещё и пичкали! Нет, представьте: ешь ты суп, к примеру, с курицей, синей от рождения, и что? Для того, чтобы освободить махонькое крылышко, ты просто вынужден столько ммммм…ррррр… ккк..ови, столько ль-лььукууууу наглотаться, что и мясо не в радость становится. Ничуть не лучше щи, борщ, и даже грибница: мои родители даже её умудрялись луком испохабить.

 

А я лук – не люблю! Грибы – люблю, а капусту – терпеть не могу! Мясо – обожаю, лук же с чесноком – не перевариваю! Мяса хочу! Малины! Морса! Мороженого! Молока! Маму люблю! Ой, и чего это всё на букву «М»?  

 

Ой, точно: вот сам и вспомнил, о чём рассказать-то хотел. О кошке же, её тоже на «М» звали, Муркой. Ну, как положено. И, хоть на кошек у меня и аллергия, и мама запрещала мне ее гладить, ссылаясь на невидимых и вездесущих блох, даже руки чуть ли не через каждые пять минут заставляла мыть. Я послушно их мыл, наивный, не зная еще, что на руках блохи не водятся. Мало того: подчас я даже купал кошку в корыте с водой, пользуясь стиральной доской и хозяйственным мылом, но каждый раз выходил… нет – выползал, шипя, побежденным. С расцарапанными руками, а порой – даже… За это страшное преступление меня принуждали учить наизусть «Конька-горбунка», и часа два не выпускали на улицу. Не верите? Да я и сейчас, через… Господи, неужто столько раз наша планетка вокруг Солнца успела обернуться? Сколько же это будет в километрах?!

 

Но однажды кошка внезапно потолстела и совсем пропала. Учитывая, что она – соседская, а к соседям без разрешения на участок заходить нельзя, я частенько усаживался с предварительно собранной малинкой (ах, запах-то какой!), на нашу завалинку, и высматривал эту хитрюгу: авось, объявится? Наконец папа, обеспокоившись вслед за мной пропажей Мурки, вооружившись лестницей, залез к нам на чердак, и отчего-то печально объявил, что кошка – там, и у неё появились котята.

 

Почему он такой задумчивый, мне было разъяснено вполне прозаично: мол, расплоятся тут, птичек поедят, а те кушают толстых противных шерстистых гусениц, и тогда злые гусеницы нам самим ничего не оставят на обед. И на ужин тоже ничего не будет, даже смородины, и той не будет: всё съедят. Такой вот круговорот: кошки – птичек, птички – гусениц, гусеницы (до чего же противные!) -  смородину. И – малину… А мы вроде и не при чём…

 

Да, в воскресенье это было, сразу после того, как папа нашел Мурку, да ещё и «со своим выводком». Это мама так сказала: выводок. Итак, приехал дедушка, взял лопату, и мы втроем невесть зачем, взяв с собой «выводок», пошли вместе в лес. Ведро с котятками я нёс сам, и то и дело посматривал, что они там делают внизу, крепыши. Мурка сперва бежала следом, орала, как оглашенная, но её (дуру, и еще что-то), отогнал лопатой любимый дедушка, и мы пошли на наше грибное место, хотя для грибов было ещё рановато. Зачем? Почему?

 

Потом мы с папой присели отдохнуть возле сосенки, дедушка же решил пойти с котятами дальше, чуть за горку, где сплошной папоротник, и никаких тебе грибов.

-Пап, а куда это он с котятами? – с наслаждением снял я ставшие маленькими за зиму прошлогодние сандалики.  

-Котят на волю отпускать, - отвернувшись, закурил отец.

 

-А….а лопата… лопата зачем? – ощутил я холодок на спине.

Папа поднялся на ноги, потянулся, походил туда-сюда, приглядываясь, и вздохнул:

-Не созрела ещё земляничка, рано ей. Вот и тебе тоже рано.

-Де… де…дедушка их что?... Их? – вскочил я. – Я! Их?!

 

-Тихо-тихо-тихо! – слегка придержал меня папа за плечо. – Отпустит, отпустит, ну что ты? Они уйдут, там деревня близко, они туда и пойдут. Иначе зачем, как ты думаешь, мы так далеко шли? Ничего плохого не станет с твоими котятками, правда ведь? Правда?

 

И тут меня охватило такое безволие, что я плюхнулся обратно на землю, и мне… да, мне попросту было тоскливо: не верил я не папе, ни деду. Убили они их, пушистиков. В землю зарыли. И кто? Мой родной дедушка. Папа. И мама. Все убили. Даже я. Я ведро нес. А они там, на дне ведра шебуршат… шебуршили.

 

А я их даже назвать не успел, да что там назвать – запомнить! Того, что с двумя белыми пятнышками на животике – Пандой, это да, сразу придумал, полосатенького можно было Тигром назвать, или же – Шер-ханом, кто ещё там был? Да, Пятнышка была, вся такая в пятнышку. И ещё были, штуки три. Может – больше, неважно. Важно то, что уже поздно, как кого наименовать. Так они и остались – НЕПОИМЕНОВАННЫМИ.  НЕПОИМЕНОВАННЫЕ

 

Затёртая это фраза: случилось это давно, а помню, словно бы всё случилось лишь вчера. Но – как уж есть, и не обессудьте, ежели мои эмоции…

 

Нет, по природе, и тем паче, по воспитанию я – истовый и близкий к фанатизму сангвиник, и даже если в моей крови и присутствуют подозрительные элементы, то это – никоим образом не желчь (холерики), и не черная желчь (добро пожаловать к меланхоликам), и, тем более – вода (флегматики даже в воде не тонут).

 

 Таких, как я, остальные человеческие расы ещё пофигистами называют, на что я лишь недоумеваю; поскольку жадничать – умею, работать до изнеможения – не хочу, но всегда согласен; а стремиться к чему-то светлому – так… «Возьмемся за руки, друзья»?. Люблю я друзей, люблю близких, дальних, наслаждаюсь природой, и на всё это мне отнюдь не пофиг. Ценю я всё это, и Боже Вас упаси обидеть сангвиника, или же окружение его.

 

Но вернемся с того, с чего начали, а именно с того, что давно случилось Нечто. Причем – не вчера; хотя для нас, сангвиников, ответ «вчера» при вопросе «когда ты ел?» - почто что вечность. Итак, было это в самом начале семидесятых, поскольку у папы ещё не было машины. Зато мои родители уже купили садовый участок на самой окраине города, и там росла малина, а справа от малины – черемуха.

 

Малину я трескал вплоть до самой осени, черемуха же позволяла себя вкушать лишь тогда, когда без курточки из дому уже и не выходи. Да, была ещё клубника, смородина и кружовник (похуже малины, пять с минусом), в теплице созревали огурцы и чудовищных размеров помидоры с пугающим названием «Бычье сердце» (на четверочку, но родители его под «Медвежью кровь» очинно жаловали).

 

Чуть ближе к дороге, на огороде, росли и вовсе бесполезные растения: картошка, котрую надо было окучивать, глупая длинная морковь, пачкотливая свекла, а также и вовсе несуразные бяки, навроде лука и чеснока. И вся эта непотребщина занимала пол-участка! Мало того: меня ею ещё и пичкали! Нет, представьте: ешь ты суп, к примеру, с курицей, синей от рождения, и что? Для того, чтобы освободить махонькое крылышко, ты просто вынужден столько ммммм…ррррр… ккк..ови, столько ль-лььукууууу наглотаться, что и мясо не в радость становится. Ничуть не лучше щи, борщ, и даже грибница: мои родители даже её умудрялись луком испохабить.

 

А я лук – не люблю! Грибы – люблю, а капусту – терпеть не могу! Мясо – обожаю, лук же с чесноком – не перевариваю! Мяса хочу! Малины! Морса! Мороженого! Молока! Маму люблю! Ой, и чего это всё на букву «М»?  

 

Ой, точно: вот сам и вспомнил, о чём рассказать-то хотел. О кошке же, её тоже на «М» звали, Муркой. Ну, как положено. И, хоть на кошек у меня и аллергия, и мама запрещала мне ее гладить, ссылаясь на невидимых и вездесущих блох, даже руки чуть ли не через каждые пять минут заставляла мыть. Я послушно их мыл, наивный, не зная еще, что на руках блохи не водятся. Мало того: подчас я даже купал кошку в корыте с водой, пользуясь стиральной доской и хозяйственным мылом, но каждый раз выходил… нет – выползал, шипя, побежденным. С расцарапанными руками, а порой – даже… За это страшное преступление меня принуждали учить наизусть «Конька-горбунка», и часа два не выпускали на улицу. Не верите? Да я и сейчас, через… Господи, неужто столько раз наша планетка вокруг Солнца успела обернуться? Сколько же это будет в километрах?!

 

Но однажды кошка внезапно потолстела и совсем пропала. Учитывая, что она – соседская, а к соседям без разрешения на участок заходить нельзя, я частенько усаживался с предварительно собранной малинкой (ах, запах-то какой!), на нашу завалинку, и высматривал эту хитрюгу: авось, объявится? Наконец папа, обеспокоившись вслед за мной пропажей Мурки, вооружившись лестницей, залез к нам на чердак, и отчего-то печально объявил, что кошка – там, и у неё появились котята.

 

Почему он такой задумчивый, мне было разъяснено вполне прозаично: мол, расплоятся тут, птичек поедят, а те кушают толстых противных шерстистых гусениц, и тогда злые гусеницы нам самим ничего не оставят на обед. И на ужин тоже ничего не будет, даже смородины, и той не будет: всё съедят. Такой вот круговорот: кошки – птичек, птички – гусениц, гусеницы (до чего же противные!) -  смородину. И – малину… А мы вроде и не при чём…

 

Да, в воскресенье это было, сразу после того, как папа нашел Мурку, да ещё и «со своим выводком». Это мама так сказала: выводок. Итак, приехал дедушка, взял лопату, и мы втроем невесть зачем, взяв с собой «выводок», пошли вместе в лес. Ведро с котятками я нёс сам, и то и дело посматривал, что они там делают внизу, крепыши. Мурка сперва бежала следом, орала, как оглашенная, но её (дуру, и еще что-то), отогнал лопатой любимый дедушка, и мы пошли на наше грибное место, хотя для грибов было ещё рановато. Зачем? Почему?

 

Потом мы с папой присели отдохнуть возле сосенки, дедушка же решил пойти с котятами дальше, чуть за горку, где сплошной папоротник, и никаких тебе грибов.

-Пап, а куда это он с котятами? – с наслаждением снял я ставшие маленькими за зиму прошлогодние сандалики.  

-Котят на волю отпускать, - отвернувшись, закурил отец.

 

-А….а лопата… лопата зачем? – ощутил я холодок на спине.

Папа поднялся на ноги, потянулся, походил туда-сюда, приглядываясь, и вздохнул:

-Не созрела ещё земляничка, рано ей. Вот и тебе тоже рано.

-Де… де…дедушка их что?... Их? – вскочил я. – Я! Их?!

 

-Тихо-тихо-тихо! – слегка придержал меня папа за плечо. – Отпустит, отпустит, ну что ты? Они уйдут, там деревня близко, они туда и пойдут. Иначе зачем, как ты думаешь, мы так далеко шли? Ничего плохого не станет с твоими котятками, правда ведь? Правда?

 

И тут меня охватило такое безволие, что я плюхнулся обратно на землю, и мне… да, мне попросту было тоскливо: не верил я не папе, ни деду. Убили они их, пушистиков. В землю зарыли. И кто? Мой родной дедушка. Папа. И мама. Все убили. Даже я. Я ведро нес. А они там, на дне ведра шебуршат… шебуршили.

 

А я их даже назвать не успел, да что там назвать – запомнить! Того, что с двумя белыми пятнышками на животике – Пандой, это да, сразу придумал, полосатенького можно было Тигром назвать, или же – Шер-ханом, кто ещё там был? Да, Пятнышка была, вся такая в пятнышку. И ещё были, штуки три. Может – больше, неважно. Важно то, что уже поздно, как кого наименовать. Так они и остались – НЕПОИМЕНОВАННЫМИ.  НЕПОИМЕНОВАННЫЕ

 

Затёртая это фраза: случилось это давно, а помню, словно бы всё случилось лишь вчера. Но – как уж есть, и не обессудьте, ежели мои эмоции…

 

Нет, по природе, и тем паче, по воспитанию я – истовый и близкий к фанатизму сангвиник, и даже если в моей крови и присутствуют подозрительные элементы, то это – никоим образом не желчь (холерики), и не черная желчь (добро пожаловать к меланхоликам), и, тем более – вода (флегматики даже в воде не тонут).

 

 Таких, как я, остальные человеческие расы ещё пофигистами называют, на что я лишь недоумеваю; поскольку жадничать – умею, работать до изнеможения – не хочу, но всегда согласен; а стремиться к чему-то светлому – так… «Возьмемся за руки, друзья»?. Люблю я друзей, люблю близких, дальних, наслаждаюсь природой, и на всё это мне отнюдь не пофиг. Ценю я всё это, и Боже Вас упаси обидеть сангвиника, или же окружение его.

 

Но вернемся с того, с чего начали, а именно с того, что давно случилось Нечто. Причем – не вчера; хотя для нас, сангвиников, ответ «вчера» при вопросе «когда ты ел?» - почто что вечность. Итак, было это в самом начале семидесятых, поскольку у папы ещё не было машины. Зато мои родители уже купили садовый участок на самой окраине города, и там росла малина, а справа от малины – черемуха.

 

Малину я трескал вплоть до самой осени, черемуха же позволяла себя вкушать лишь тогда, когда без курточки из дому уже и не выходи. Да, была ещё клубника, смородина и кружовник (похуже малины, пять с минусом), в теплице созревали огурцы и чудовищных размеров помидоры с пугающим названием «Бычье сердце» (на четверочку, но родители его под «Медвежью кровь» очинно жаловали).

 

Чуть ближе к дороге, на огороде, росли и вовсе бесполезные растения: картошка, котрую надо было окучивать, глупая длинная морковь, пачкотливая свекла, а также и вовсе несуразные бяки, навроде лука и чеснока. И вся эта непотребщина занимала пол-участка! Мало того: меня ею ещё и пичкали! Нет, представьте: ешь ты суп, к примеру, с курицей, синей от рождения, и что? Для того, чтобы освободить махонькое крылышко, ты просто вынужден столько ммммм…ррррр… ккк..ови, столько ль-лььукууууу наглотаться, что и мясо не в радость становится. Ничуть не лучше щи, борщ, и даже грибница: мои родители даже её умудрялись луком испохабить.

 

А я лук – не люблю! Грибы – люблю, а капусту – терпеть не могу! Мясо – обожаю, лук же с чесноком – не перевариваю! Мяса хочу! Малины! Морса! Мороженого! Молока! Маму люблю! Ой, и чего это всё на букву «М»?  

 

Ой, точно: вот сам и вспомнил, о чём рассказать-то хотел. О кошке же, её тоже на «М» звали, Муркой. Ну, как положено. И, хоть на кошек у меня и аллергия, и мама запрещала мне ее гладить, ссылаясь на невидимых и вездесущих блох, даже руки чуть ли не через каждые пять минут заставляла мыть. Я послушно их мыл, наивный, не зная еще, что на руках блохи не водятся. Мало того: подчас я даже купал кошку в корыте с водой, пользуясь стиральной доской и хозяйственным мылом, но каждый раз выходил… нет – выползал, шипя, побежденным. С расцарапанными руками, а порой – даже… За это страшное преступление меня принуждали учить наизусть «Конька-горбунка», и часа два не выпускали на улицу. Не верите? Да я и сейчас, через… Господи, неужто столько раз наша планетка вокруг Солнца успела обернуться? Сколько же это будет в километрах?!

 

Но однажды кошка внезапно потолстела и совсем пропала. Учитывая, что она – соседская, а к соседям без разрешения на участок заходить нельзя, я частенько усаживался с предварительно собранной малинкой (ах, запах-то какой!), на нашу завалинку, и высматривал эту хитрюгу: авось, объявится? Наконец папа, обеспокоившись вслед за мной пропажей Мурки, вооружившись лестницей, залез к нам на чердак, и отчего-то печально объявил, что кошка – там, и у неё появились котята.

 

Почему он такой задумчивый, мне было разъяснено вполне прозаично: мол, расплоятся тут, птичек поедят, а те кушают толстых противных шерстистых гусениц, и тогда злые гусеницы нам самим ничего не оставят на обед. И на ужин тоже ничего не будет, даже смородины, и той не будет: всё съедят. Такой вот круговорот: кошки – птичек, птички – гусениц, гусеницы (до чего же противные!) -  смородину. И – малину… А мы вроде и не при чём…

 

Да, в воскресенье это было, сразу после того, как папа нашел Мурку, да ещё и «со своим выводком». Это мама так сказала: выводок. Итак, приехал дедушка, взял лопату, и мы втроем невесть зачем, взяв с собой «выводок», пошли вместе в лес. Ведро с котятками я нёс сам, и то и дело посматривал, что они там делают внизу, крепыши. Мурка сперва бежала следом, орала, как оглашенная, но её (дуру, и еще что-то), отогнал лопатой любимый дедушка, и мы пошли на наше грибное место, хотя для грибов было ещё рановато. Зачем? Почему?

 

Потом мы с папой присели отдохнуть возле сосенки, дедушка же решил пойти с котятами дальше, чуть за горку, где сплошной папоротник, и никаких тебе грибов.

-Пап, а куда это он с котятами? – с наслаждением снял я ставшие маленькими за зиму прошлогодние сандалики.  

-Котят на волю отпускать, - отвернувшись, закурил отец.

 

-А….а лопата… лопата зачем? – ощутил я холодок на спине.

Папа поднялся на ноги, потянулся, походил туда-сюда, приглядываясь, и вздохнул:

-Не созрела ещё земляничка, рано ей. Вот и тебе тоже рано.

-Де… де…дедушка их что?... Их? – вскочил я. – Я! Их?!

 

-Тихо-тихо-тихо! – слегка придержал меня папа за плечо. – Отпустит, отпустит, ну что ты? Они уйдут, там деревня близко, они туда и пойдут. Иначе зачем, как ты думаешь, мы так далеко шли? Ничего плохого не станет с твоими котятками, правда ведь? Правда?

 

И тут меня охватило такое безволие, что я плюхнулся обратно на землю, и мне… да, мне попросту было тоскливо: не верил я не папе, ни деду. Убили они их, пушистиков. В землю зарыли. И кто? Мой родной дедушка. Папа. И мама. Все убили. Даже я. Я ведро нес. А они там, на дне ведра шебуршат… шебуршили.

 

А я их даже назвать не успел, да что там назвать – запомнить! Того, что с двумя белыми пятнышками на животике – Пандой, это да, сразу придумал, полосатенького можно было Тигром назвать, или же – Шер-ханом, кто ещё там был? Да, Пятнышка была, вся такая в пятнышку. И ещё были, штуки три. Может – больше, неважно. Важно то, что уже поздно, как кого наименовать. Так они и остались – НЕПОИМЕНОВАННЫМИ.  НЕПОИМЕНОВАННЫЕ

 

Затёртая это фраза: случилось это давно, а помню, словно бы всё случилось лишь вчера. Но – как уж есть, и не обессудьте, ежели мои эмоции…

 

Нет, по природе, и тем паче, по воспитанию я – истовый и близкий к фанатизму сангвиник, и даже если в моей крови и присутствуют подозрительные элементы, то это – никоим образом не желчь (холерики), и не черная желчь (добро пожаловать к меланхоликам), и, тем более – вода (флегматики даже в воде не тонут).

 

 Таких, как я, остальные человеческие расы ещё пофигистами называют, на что я лишь недоумеваю; поскольку жадничать – умею, работать до изнеможения – не хочу, но всегда согласен; а стремиться к чему-то светлому – так… «Возьмемся за руки, друзья»?. Люблю я друзей, люблю близких, дальних, наслаждаюсь природой, и на всё это мне отнюдь не пофиг. Ценю я всё это, и Боже Вас упаси обидеть сангвиника, или же окружение его.

 

Но вернемся с того, с чего начали, а именно с того, что давно случилось Нечто. Причем – не вчера; хотя для нас, сангвиников, ответ «вчера» при вопросе «когда ты ел?» - почто что вечность. Итак, было это в самом начале семидесятых, поскольку у папы ещё не было машины. Зато мои родители уже купили садовый участок на самой окраине города, и там росла малина, а справа от малины – черемуха.

 

Малину я трескал вплоть до самой осени, черемуха же позволяла себя вкушать лишь тогда, когда без курточки из дому уже и не выходи. Да, была ещё клубника, смородина и кружовник (похуже малины, пять с минусом), в теплице созревали огурцы и чудовищных размеров помидоры с пугающим названием «Бычье сердце» (на четверочку, но родители его под «Медвежью кровь» очинно жаловали).

 

Чуть ближе к дороге, на огороде, росли и вовсе бесполезные растения: картошка, котрую надо было окучивать, глупая длинная морковь, пачкотливая свекла, а также и вовсе несуразные бяки, навроде лука и чеснока. И вся эта непотребщина занимала пол-участка! Мало того: меня ею ещё и пичкали! Нет, представьте: ешь ты суп, к примеру, с курицей, синей от рождения, и что? Для того, чтобы освободить махонькое крылышко, ты просто вынужден столько ммммм…ррррр… ккк..ови, столько ль-лььукууууу наглотаться, что и мясо не в радость становится. Ничуть не лучше щи, борщ, и даже грибница: мои родители даже её умудрялись луком испохабить.

 

А я лук – не люблю! Грибы – люблю, а капусту – терпеть не могу! Мясо – обожаю, лук же с чесноком – не перевариваю! Мяса хочу! Малины! Морса! Мороженого! Молока! Маму люблю! Ой, и чего это всё на букву «М»?  

 

Ой, точно: вот сам и вспомнил, о чём рассказать-то хотел. О кошке же, её тоже на «М» звали, Муркой. Ну, как положено. И, хоть на кошек у меня и аллергия, и мама запрещала мне ее гладить, ссылаясь на невидимых и вездесущих блох, даже руки чуть ли не через каждые пять минут заставляла мыть. Я послушно их мыл, наивный, не зная еще, что на руках блохи не водятся. Мало того: подчас я даже купал кошку в корыте с водой, пользуясь стиральной доской и хозяйственным мылом, но каждый раз выходил… нет – выползал, шипя, побежденным. С расцарапанными руками, а порой – даже… За это страшное преступление меня принуждали учить наизусть «Конька-горбунка», и часа два не выпускали на улицу. Не верите? Да я и сейчас, через… Господи, неужто столько раз наша планетка вокруг Солнца успела обернуться? Сколько же это будет в километрах?!

 

Но однажды кошка внезапно потолстела и совсем пропала. Учитывая, что она – соседская, а к соседям без разрешения на участок заходить нельзя, я частенько усаживался с предварительно собранной малинкой (ах, запах-то какой!), на нашу завалинку, и высматривал эту хитрюгу: авось, объявится? Наконец папа, обеспокоившись вслед за мной пропажей Мурки, вооружившись лестницей, залез к нам на чердак, и отчего-то печально объявил, что кошка – там, и у неё появились котята.

 

Почему он такой задумчивый, мне было разъяснено вполне прозаично: мол, расплоятся тут, птичек поедят, а те кушают толстых противных шерстистых гусениц, и тогда злые гусеницы нам самим ничего не оставят на обед. И на ужин тоже ничего не будет, даже смородины, и той не будет: всё съедят. Такой вот круговорот: кошки – птичек, птички – гусениц, гусеницы (до чего же противные!) -  смородину. И – малину… А мы вроде и не при чём…

 

Да, в воскресенье это было, сразу после того, как папа нашел Мурку, да ещё и «со своим выводком». Это мама так сказала: выводок. Итак, приехал дедушка, взял лопату, и мы втроем невесть зачем, взяв с собой «выводок», пошли вместе в лес. Ведро с котятками я нёс сам, и то и дело посматривал, что они там делают внизу, крепыши. Мурка сперва бежала следом, орала, как оглашенная, но её (дуру, и еще что-то), отогнал лопатой любимый дедушка, и мы пошли на наше грибное место, хотя для грибов было ещё рановато. Зачем? Почему?

 

Потом мы с папой присели отдохнуть возле сосенки, дедушка же решил пойти с котятами дальше, чуть за горку, где сплошной папоротник, и никаких тебе грибов.

-Пап, а куда это он с котятами? – с наслаждением снял я ставшие маленькими за зиму прошлогодние сандалики.  

-Котят на волю отпускать, - отвернувшись, закурил отец.

 

-А….а лопата… лопата зачем? – ощутил я холодок на спине.

Папа поднялся на ноги, потянулся, походил туда-сюда, приглядываясь, и вздохнул:

-Не созрела ещё земляничка, рано ей. Вот и тебе тоже рано.

-Де… де…дедушка их что?... Их? – вскочил я. – Я! Их?!

 

-Тихо-тихо-тихо! – слегка придержал меня папа за плечо. – Отпустит, отпустит, ну что ты? Они уйдут, там деревня близко, они туда и пойдут. Иначе зачем, как ты думаешь, мы так далеко шли? Ничего плохого не станет с твоими котятками, правда ведь? Правда?

 

И тут меня охватило такое безволие, что я плюхнулся обратно на землю, и мне… да, мне попросту было тоскливо: не верил я не папе, ни деду. Убили они их, пушистиков. В землю зарыли. И кто? Мой родной дедушка. Папа. И мама. Все убили. Даже я. Я ведро нес. А они там, на дне ведра шебуршат… шебуршили.

 

А я их даже назвать не успел, да что там назвать – запомнить! Того, что с двумя белыми пятнышками на животике – Пандой, это да, сразу придумал, полосатенького можно было Тигром назвать, или же – Шер-ханом, кто ещё там был? Да, Пятнышка была, вся такая в пятнышку. И ещё были, штуки три. Может – больше, неважно. Важно то, что уже поздно, как кого наименовать. Так они и остались – НЕПОИМЕНОВАННЫМИ.  НЕПОИМЕНОВАННЫЕ

 

Затёртая это фраза: случилось это давно, а помню, словно бы всё случилось лишь вчера. Но – как уж есть, и не обессудьте, ежели мои эмоции…

 

Нет, по природе, и тем паче, по воспитанию я – истовый и близкий к фанатизму сангвиник, и даже если в моей крови и присутствуют подозрительные элементы, то это – никоим образом не желчь (холерики), и не черная желчь (добро пожаловать к меланхоликам), и, тем более – вода (флегматики даже в воде не тонут).

 

 Таких, как я, остальные человеческие расы ещё пофигистами называют, на что я лишь недоумеваю; поскольку жадничать – умею, работать до изнеможения – не хочу, но всегда согласен; а стремиться к чему-то светлому – так… «Возьмемся за руки, друзья»?. Люблю я друзей, люблю близких, дальних, наслаждаюсь природой, и на всё это мне отнюдь не пофиг. Ценю я всё это, и Боже Вас упаси обидеть сангвиника, или же окружение его.

 

Но вернемся с того, с чего начали, а именно с того, что давно случилось Нечто. Причем – не вчера; хотя для нас, сангвиников, ответ «вчера» при вопросе «когда ты ел?» - почто что вечность. Итак, было это в самом начале семидесятых, поскольку у папы ещё не было машины. Зато мои родители уже купили садовый участок на самой окраине города, и там росла малина, а справа от малины – черемуха.

 

Малину я трескал вплоть до самой осени, черемуха же позволяла себя вкушать лишь тогда, когда без курточки из дому уже и не выходи. Да, была ещё клубника, смородина и кружовник (похуже малины, пять с минусом), в теплице созревали огурцы и чудовищных размеров помидоры с пугающим названием «Бычье сердце» (на четверочку, но родители его под «Медвежью кровь» очинно жаловали).

 

Чуть ближе к дороге, на огороде, росли и вовсе бесполезные растения: картошка, котрую надо было окучивать, глупая длинная морковь, пачкотливая свекла, а также и вовсе несуразные бяки, навроде лука и чеснока. И вся эта непотребщина занимала пол-участка! Мало того: меня ею ещё и пичкали! Нет, представьте: ешь ты суп, к примеру, с курицей, синей от рождения, и что? Для того, чтобы освободить махонькое крылышко, ты просто вынужден столько ммммм…ррррр… ккк..ови, столько ль-лььукууууу наглотаться, что и мясо не в радость становится. Ничуть не лучше щи, борщ, и даже грибница: мои родители даже её умудрялись луком испохабить.

 

А я лук – не люблю! Грибы – люблю, а капусту – терпеть не могу! Мясо – обожаю, лук же с чесноком – не перевариваю! Мяса хочу! Малины! Морса! Мороженого! Молока! Маму люблю! Ой, и чего это всё на букву «М»?  

 

Ой, точно: вот сам и вспомнил, о чём рассказать-то хотел. О кошке же, её тоже на «М» звали, Муркой. Ну, как положено. И, хоть на кошек у меня и аллергия, и мама запрещала мне ее гладить, ссылаясь на невидимых и вездесущих блох, даже руки чуть ли не через каждые пять минут заставляла мыть. Я послушно их мыл, наивный, не зная еще, что на руках блохи не водятся. Мало того: подчас я даже купал кошку в корыте с водой, пользуясь стиральной доской и хозяйственным мылом, но каждый раз выходил… нет – выползал, шипя, побежденным. С расцарапанными руками, а порой – даже… За это страшное преступление меня принуждали учить наизусть «Конька-горбунка», и часа два не выпускали на улицу. Не верите? Да я и сейчас, через… Господи, неужто столько раз наша планетка вокруг Солнца успела обернуться? Сколько же это будет в километрах?!

 

Но однажды кошка внезапно потолстела и совсем пропала. Учитывая, что она – соседская, а к соседям без разрешения на участок заходить нельзя, я частенько усаживался с предварительно собранной малинкой (ах, запах-то какой!), на нашу завалинку, и высматривал эту хитрюгу: авось, объявится? Наконец папа, обеспокоившись вслед за мной пропажей Мурки, вооружившись лестницей, залез к нам на чердак, и отчего-то печально объявил, что кошка – там, и у неё появились котята.

 

Почему он такой задумчивый, мне было разъяснено вполне прозаично: мол, расплоятся тут, птичек поедят, а те кушают толстых противных шерстистых гусениц, и тогда злые гусеницы нам самим ничего не оставят на обед. И на ужин тоже ничего не будет, даже смородины, и той не будет: всё съедят. Такой вот круговорот: кошки – птичек, птички – гусениц, гусеницы (до чего же противные!) -  смородину. И – малину… А мы вроде и не при чём…

 

Да, в воскресенье это было, сразу после того, как папа нашел Мурку, да ещё и «со своим выводком». Это мама так сказала: выводок. Итак, приехал дедушка, взял лопату, и мы втроем невесть зачем, взяв с собой «выводок», пошли вместе в лес. Ведро с котятками я нёс сам, и то и дело посматривал, что они там делают внизу, крепыши. Мурка сперва бежала следом, орала, как оглашенная, но её (дуру, и еще что-то), отогнал лопатой любимый дедушка, и мы пошли на наше грибное место, хотя для грибов было ещё рановато. Зачем? Почему?

 

Потом мы с папой присели отдохнуть возле сосенки, дедушка же решил пойти с котятами дальше, чуть за горку, где сплошной папоротник, и никаких тебе грибов.

-Пап, а куда это он с котятами? – с наслаждением снял я ставшие маленькими за зиму прошлогодние сандалики.  

-Котят на волю отпускать, - отвернувшись, закурил отец.

 

-А….а лопата… лопата зачем? – ощутил я холодок на спине.

Папа поднялся на ноги, потянулся, походил туда-сюда, приглядываясь, и вздохнул:

-Не созрела ещё земляничка, рано ей. Вот и тебе тоже рано.

-Де… де…дедушка их что?... Их? – вскочил я. – Я! Их?!

 

-Тихо-тихо-тихо! – слегка придержал меня папа за плечо. – Отпустит, отпустит, ну что ты? Они уйдут, там деревня близко, они туда и пойдут. Иначе зачем, как ты думаешь, мы так далеко шли? Ничего плохого не станет с твоими котятками, правда ведь? Правда?

 

И тут меня охватило такое безволие, что я плюхнулся обратно на землю, и мне… да, мне попросту было тоскливо: не верил я не папе, ни деду. Убили они их, пушистиков. В землю зарыли. И кто? Мой родной дедушка. Папа. И мама. Все убили. Даже я. Я ведро нес. А они там, на дне ведра шебуршат… шебуршили.

 

А я их даже назвать не успел, да что там назвать – запомнить! Того, что с двумя белыми пятнышками на животике – Пандой, это да, сразу придумал, полосатенького можно было Тигром назвать, или же – Шер-ханом, кто ещё там был? Да, Пятнышка была, вся такая в пятнышку. И ещё были, штуки три. Может – больше, неважно. Важно то, что уже поздно, как кого наименовать. Так они и остались – НЕПОИМЕНОВАННЫМИ.  НЕПОИМЕНОВАННЫЕ

 

Затёртая это фраза: случилось это давно, а помню, словно бы всё случилось лишь вчера. Но – как уж есть, и не обессудьте, ежели мои эмоции…

 

Нет, по природе, и тем паче, по воспитанию я – истовый и близкий к фанатизму сангвиник, и даже если в моей крови и присутствуют подозрительные элементы, то это – никоим образом не желчь (холерики), и не черная желчь (добро пожаловать к меланхоликам), и, тем более – вода (флегматики даже в воде не тонут).

 

 Таких, как я, остальные человеческие расы ещё пофигистами называют, на что я лишь недоумеваю; поскольку жадничать – умею, работать до изнеможения – не хочу, но всегда согласен; а стремиться к чему-то светлому – так… «Возьмемся за руки, друзья»?. Люблю я друзей, люблю близких, дальних, наслаждаюсь природой, и на всё это мне отнюдь не пофиг. Ценю я всё это, и Боже Вас упаси обидеть сангвиника, или же окружение его.

 

Но вернемся с того, с чего начали, а именно с того, что давно случилось Нечто. Причем – не вчера; хотя для нас, сангвиников, ответ «вчера» при вопросе «когда ты ел?» - почто что вечность. Итак, было это в самом начале семидесятых, поскольку у папы ещё не было машины. Зато мои родители уже купили садовый участок на самой окраине города, и там росла малина, а справа от малины – черемуха.

 

Малину я трескал вплоть до самой осени, черемуха же позволяла себя вкушать лишь тогда, когда без курточки из дому уже и не выходи. Да, была ещё клубника, смородина и кружовник (похуже малины, пять с минусом), в теплице созревали огурцы и чудовищных размеров помидоры с пугающим названием «Бычье сердце» (на четверочку, но родители его под «Медвежью кровь» очинно жаловали).

 

Чуть ближе к дороге, на огороде, росли и вовсе бесполезные растения: картошка, котрую надо было окучивать, глупая длинная морковь, пачкотливая свекла, а также и вовсе несуразные бяки, навроде лука и чеснока. И вся эта непотребщина занимала пол-участка! Мало того: меня ею ещё и пичкали! Нет, представьте: ешь ты суп, к примеру, с курицей, синей от рождения, и что? Для того, чтобы освободить махонькое крылышко, ты просто вынужден столько ммммм…ррррр… ккк..ови, столько ль-лььукууууу наглотаться, что и мясо не в радость становится. Ничуть не лучше щи, борщ, и даже грибница: мои родители даже её умудрялись луком испохабить.

 

А я лук – не люблю! Грибы – люблю, а капусту – терпеть не могу! Мясо – обожаю, лук же с чесноком – не перевариваю! Мяса хочу! Малины! Морса! Мороженого! Молока! Маму люблю! Ой, и чего это всё на букву «М»?  

 

Ой, точно: вот сам и вспомнил, о чём рассказать-то хотел. О кошке же, её тоже на «М» звали, Муркой. Ну, как положено. И, хоть на кошек у меня и аллергия, и мама запрещала мне ее гладить, ссылаясь на невидимых и вездесущих блох, даже руки чуть ли не через каждые пять минут заставляла мыть. Я послушно их мыл, наивный, не зная еще, что на руках блохи не водятся. Мало того: подчас я даже купал кошку в корыте с водой, пользуясь стиральной доской и хозяйственным мылом, но каждый раз выходил… нет – выползал, шипя, побежденным. С расцарапанными руками, а порой – даже… За это страшное преступление меня принуждали учить наизусть «Конька-горбунка», и часа два не выпускали на улицу. Не верите? Да я и сейчас, через… Господи, неужто столько раз наша планетка вокруг Солнца успела обернуться? Сколько же это будет в километрах?!

 

Но однажды кошка внезапно потолстела и совсем пропала. Учитывая, что она – соседская, а к соседям без разрешения на участок заходить нельзя, я частенько усаживался с предварительно собранной малинкой (ах, запах-то какой!), на нашу завалинку, и высматривал эту хитрюгу: авось, объявится? Наконец папа, обеспокоившись вслед за мной пропажей Мурки, вооружившись лестницей, залез к нам на чердак, и отчего-то печально объявил, что кошка – там, и у неё появились котята.

 

Почему он такой задумчивый, мне было разъяснено вполне прозаично: мол, расплоятся тут, птичек поедят, а те кушают толстых противных шерстистых гусениц, и тогда злые гусеницы нам самим ничего не оставят на обед. И на ужин тоже ничего не будет, даже смородины, и той не будет: всё съедят. Такой вот круговорот: кошки – птичек, птички – гусениц, гусеницы (до чего же противные!) -  смородину. И – малину… А мы вроде и не при чём…

 

Да, в воскресенье это было, сразу после того, как папа нашел Мурку, да ещё и «со своим выводком». Это мама так сказала: выводок. Итак, приехал дедушка, взял лопату, и мы втроем невесть зачем, взяв с собой «выводок», пошли вместе в лес. Ведро с котятками я нёс сам, и то и дело посматривал, что они там делают внизу, крепыши. Мурка сперва бежала следом, орала, как оглашенная, но её (дуру, и еще что-то), отогнал лопатой любимый дедушка, и мы пошли на наше грибное место, хотя для грибов было ещё рановато. Зачем? Почему?

 

Потом мы с папой присели отдохнуть возле сосенки, дедушка же решил пойти с котятами дальше, чуть за горку, где сплошной папоротник, и никаких тебе грибов.

-Пап, а куда это он с котятами? – с наслаждением снял я ставшие маленькими за зиму прошлогодние сандалики.  

-Котят на волю отпускать, - отвернувшись, закурил отец.

 

-А….а лопата… лопата зачем? – ощутил я холодок на спине.

Папа поднялся на ноги, потянулся, походил туда-сюда, приглядываясь, и вздохнул:

-Не созрела ещё земляничка, рано ей. Вот и тебе тоже рано.

-Де… де…дедушка их что?... Их? – вскочил я. – Я! Их?!

 

-Тихо-тихо-тихо! – слегка придержал меня папа за плечо. – Отпустит, отпустит, ну что ты? Они уйдут, там деревня близко, они туда и пойдут. Иначе зачем, как ты думаешь, мы так далеко шли? Ничего плохого не станет с твоими котятками, правда ведь? Правда?

 

И тут меня охватило такое безволие, что я плюхнулся обратно на землю, и мне… да, мне попросту было тоскливо: не верил я не папе, ни деду. Убили они их, пушистиков. В землю зарыли. И кто? Мой родной дедушка. Папа. И мама. Все убили. Даже я. Я ведро нес. А они там, на дне ведра шебуршат… шебуршили.

 

А я их даже назвать не успел, да что там назвать – запомнить! Того, что с двумя белыми пятнышками на животике – Пандой, это да, сразу придумал, полосатенького можно было Тигром назвать, или же – Шер-ханом, кто ещё там был? Да, Пятнышка была, вся такая в пятнышку. И ещё были, штуки три. Может – больше, неважно. Важно то, что уже поздно, как кого наименовать. Так они и остались – НЕПОИМЕНОВАННЫМИ.  НЕПОИМЕНОВАННЫЕ

 

Затёртая это фраза: случилось это давно, а помню, словно бы всё случилось лишь вчера. Но – как уж есть, и не обессудьте, ежели мои эмоции…

 

Нет, по природе, и тем паче, по воспитанию я – истовый и близкий к фанатизму сангвиник, и даже если в моей крови и присутствуют подозрительные элементы, то это – никоим образом не желчь (холерики), и не черная желчь (добро пожаловать к меланхоликам), и, тем более – вода (флегматики даже в воде не тонут).

 

 Таких, как я, остальные человеческие расы ещё пофигистами называют, на что я лишь недоумеваю; поскольку жадничать – умею, работать до изнеможения – не хочу, но всегда согласен; а стремиться к чему-то светлому – так… «Возьмемся за руки, друзья»?. Люблю я друзей, люблю близких, дальних, наслаждаюсь природой, и на всё это мне отнюдь не пофиг. Ценю я всё это, и Боже Вас упаси обидеть сангвиника, или же окружение его.

 

Но вернемся с того, с чего начали, а именно с того, что давно случилось Нечто. Причем – не вчера; хотя для нас, сангвиников, ответ «вчера» при вопросе «когда ты ел?» - почто что вечность. Итак, было это в самом начале семидесятых, поскольку у папы ещё не было машины. Зато мои родители уже купили садовый участок на самой окраине города, и там росла малина, а справа от малины – черемуха.

 

Малину я трескал вплоть до самой осени, черемуха же позволяла себя вкушать лишь тогда, когда без курточки из дому уже и не выходи. Да, была ещё клубника, смородина и кружовник (похуже малины, пять с минусом), в теплице созревали огурцы и чудовищных размеров помидоры с пугающим названием «Бычье сердце» (на четверочку, но родители его под «Медвежью кровь» очинно жаловали).

 

Чуть ближе к дороге, на огороде, росли и вовсе бесполезные растения: картошка, котрую надо было окучивать, глупая длинная морковь, пачкотливая свекла, а также и вовсе несуразные бяки, навроде лука и чеснока. И вся эта непотребщина занимала пол-участка! Мало того: меня ею ещё и пичкали! Нет, представьте: ешь ты суп, к примеру, с курицей, синей от рождения, и что? Для того, чтобы освободить махонькое крылышко, ты просто вынужден столько ммммм…ррррр… ккк..ови, столько ль-лььукууууу наглотаться, что и мясо не в радость становится. Ничуть не лучше щи, борщ, и даже грибница: мои родители даже её умудрялись луком испохабить.

 

А я лук – не люблю! Грибы – люблю, а капусту – терпеть не могу! Мясо – обожаю, лук же с чесноком – не перевариваю! Мяса хочу! Малины! Морса! Мороженого! Молока! Маму люблю! Ой, и чего это всё на букву «М»?  

 

Ой, точно: вот сам и вспомнил, о чём рассказать-то хотел. О кошке же, её тоже на «М» звали, Муркой. Ну, как положено. И, хоть на кошек у меня и аллергия, и мама запрещала мне ее гладить, ссылаясь на невидимых и вездесущих блох, даже руки чуть ли не через каждые пять минут заставляла мыть. Я послушно их мыл, наивный, не зная еще, что на руках блохи не водятся. Мало того: подчас я даже купал кошку в корыте с водой, пользуясь стиральной доской и хозяйственным мылом, но каждый раз выходил… нет – выползал, шипя, побежденным. С расцарапанными руками, а порой – даже… За это страшное преступление меня принуждали учить наизусть «Конька-горбунка», и часа два не выпускали на улицу. Не верите? Да я и сейчас, через… Господи, неужто столько раз наша планетка вокруг Солнца успела обернуться? Сколько же это будет в километрах?!

 

Но однажды кошка внезапно потолстела и совсем пропала. Учитывая, что она – соседская, а к соседям без разрешения на участок заходить нельзя, я частенько усаживался с предварительно собранной малинкой (ах, запах-то какой!), на нашу завалинку, и высматривал эту хитрюгу: авось, объявится? Наконец папа, обеспокоившись вслед за мной пропажей Мурки, вооружившись лестницей, залез к нам на чердак, и отчего-то печально объявил, что кошка – там, и у неё появились котята.

 

Почему он такой задумчивый, мне было разъяснено вполне прозаично: мол, расплоятся тут, птичек поедят, а те кушают толстых противных шерстистых гусениц, и тогда злые гусеницы нам самим ничего не оставят на обед. И на ужин тоже ничего не будет, даже смородины, и той не будет: всё съедят. Такой вот круговорот: кошки – птичек, птички – гусениц, гусеницы (до чего же противные!) -  смородину. И – малину… А мы вроде и не при чём…

 

Да, в воскресенье это было, сразу после того, как папа нашел Мурку, да ещё и «со своим выводком». Это мама так сказала: выводок. Итак, приехал дедушка, взял лопату, и мы втроем невесть зачем, взяв с собой «выводок», пошли вместе в лес. Ведро с котятками я нёс сам, и то и дело посматривал, что они там делают внизу, крепыши. Мурка сперва бежала следом, орала, как оглашенная, но её (дуру, и еще что-то), отогнал лопатой любимый дедушка, и мы пошли на наше грибное место, хотя для грибов было ещё рановато. Зачем? Почему?

 

Потом мы с папой присели отдохнуть возле сосенки, дедушка же решил пойти с котятами дальше, чуть за горку, где сплошной папоротник, и никаких тебе грибов.

-Пап, а куда это он с котятами? – с наслаждением снял я ставшие маленькими за зиму прошлогодние сандалики.  

-Котят на волю отпускать, - отвернувшись, закурил отец.

 

-А….а лопата… лопата зачем? – ощутил я холодок на спине.

Папа поднялся на ноги, потянулся, походил туда-сюда, приглядываясь, и вздохнул:

-Не созрела ещё земляничка, рано ей. Вот и тебе тоже рано.

-Де… де…дедушка их что?... Их? – вскочил я. – Я! Их?!

 

-Тихо-тихо-тихо! – слегка придержал меня папа за плечо. – Отпустит, отпустит, ну что ты? Они уйдут, там деревня близко, они туда и пойдут. Иначе зачем, как ты думаешь, мы так далеко шли? Ничего плохого не станет с твоими котятками, правда ведь? Правда?

 

И тут меня охватило такое безволие, что я плюхнулся обратно на землю, и мне… да, мне попросту было тоскливо: не верил я не папе, ни деду. Убили они их, пушистиков. В землю зарыли. И кто? Мой родной дедушка. Папа. И мама. Все убили. Даже я. Я ведро нес. А они там, на дне ведра шебуршат… шебуршили.

 

А я их даже назвать не успел, да что там назвать – запомнить! Того, что с двумя белыми пятнышками на животике – Пандой, это да, сразу придумал, полосатенького можно было Тигром назвать, или же – Шер-ханом, кто ещё там был? Да, Пятнышка была, вся такая в пятнышку. И ещё были, штуки три. Может – больше, неважно. Важно то, что уже поздно, как кого наименовать. Так они и остались – НЕПОИМЕНОВАННЫМИ.  НЕПОИМЕНОВАННЫЕ

 

Затёртая это фраза: случилось это давно, а помню, словно бы всё случилось лишь вчера. Но – как уж есть, и не обессудьте, ежели мои эмоции…

 

Нет, по природе, и тем паче, по воспитанию я – истовый и близкий к фанатизму сангвиник, и даже если в моей крови и присутствуют подозрительные элементы, то это – никоим образом не желчь (холерики), и не черная желчь (добро пожаловать к меланхоликам), и, тем более – вода (флегматики даже в воде не тонут).

 

 Таких, как я, остальные человеческие расы ещё пофигистами называют, на что я лишь недоумеваю; поскольку жадничать – умею, работать до изнеможения – не хочу, но всегда согласен; а стремиться к чему-то светлому – так… «Возьмемся за руки, друзья»?. Люблю я друзей, люблю близких, дальних, наслаждаюсь природой, и на всё это мне отнюдь не пофиг. Ценю я всё это, и Боже Вас упаси обидеть сангвиника, или же окружение его.

 

Но вернемся с того, с чего начали, а именно с того, что давно случилось Нечто. Причем – не вчера; хотя для нас, сангвиников, ответ «вчера» при вопросе «когда ты ел?» - почто что вечность. Итак, было это в самом начале семидесятых, поскольку у папы ещё не было машины. Зато мои родители уже купили садовый участок на самой окраине города, и там росла малина, а справа от малины – черемуха.

 

Малину я трескал вплоть до самой осени, черемуха же позволяла себя вкушать лишь тогда, когда без курточки из дому уже и не выходи. Да, была ещё клубника, смородина и кружовник (похуже малины, пять с минусом), в теплице созревали огурцы и чудовищных размеров помидоры с пугающим названием «Бычье сердце» (на четверочку, но родители его под «Медвежью кровь» очинно жаловали).

 

Чуть ближе к дороге, на огороде, росли и вовсе бесполезные растения: картошка, котрую надо было окучивать, глупая длинная морковь, пачкотливая свекла, а также и вовсе несуразные бяки, навроде лука и чеснока. И вся эта непотребщина занимала пол-участка! Мало того: меня ею ещё и пичкали! Нет, представьте: ешь ты суп, к примеру, с курицей, синей от рождения, и что? Для того, чтобы освободить махонькое крылышко, ты просто вынужден столько ммммм…ррррр… ккк..ови, столько ль-лььукууууу наглотаться, что и мясо не в радость становится. Ничуть не лучше щи, борщ, и даже грибница: мои родители даже её умудрялись луком испохабить.

 

А я лук – не люблю! Грибы – люблю, а капусту – терпеть не могу! Мясо – обожаю, лук же с чесноком – не перевариваю! Мяса хочу! Малины! Морса! Мороженого! Молока! Маму люблю! Ой, и чего это всё на букву «М»?  

 

Ой, точно: вот сам и вспомнил, о чём рассказать-то хотел. О кошке же, её тоже на «М» звали, Муркой. Ну, как положено. И, хоть на кошек у меня и аллергия, и мама запрещала мне ее гладить, ссылаясь на невидимых и вездесущих блох, даже руки чуть ли не через каждые пять минут заставляла мыть. Я послушно их мыл, наивный, не зная еще, что на руках блохи не водятся. Мало того: подчас я даже купал кошку в корыте с водой, пользуясь стиральной доской и хозяйственным мылом, но каждый раз выходил… нет – выползал, шипя, побежденным. С расцарапанными руками, а порой – даже… За это страшное преступление меня принуждали учить наизусть «Конька-горбунка», и часа два не выпускали на улицу. Не верите? Да я и сейчас, через… Господи, неужто столько раз наша планетка вокруг Солнца успела обернуться? Сколько же это будет в километрах?!

 

Но однажды кошка внезапно потолстела и совсем пропала. Учитывая, что она – соседская, а к соседям без разрешения на участок заходить нельзя, я частенько усаживался с предварительно собранной малинкой (ах, запах-то какой!), на нашу завалинку, и высматривал эту хитрюгу: авось, объявится? Наконец папа, обеспокоившись вслед за мной пропажей Мурки, вооружившись лестницей, залез к нам на чердак, и отчего-то печально объявил, что кошка – там, и у неё появились котята.

 

Почему он такой задумчивый, мне было разъяснено вполне прозаично: мол, расплоятся тут, птичек поедят, а те кушают толстых противных шерстистых гусениц, и тогда злые гусеницы нам самим ничего не оставят на обед. И на ужин тоже ничего не будет, даже смородины, и той не будет: всё съедят. Такой вот круговорот: кошки – птичек, птички – гусениц, гусеницы (до чего же противные!) -  смородину. И – малину… А мы вроде и не при чём…

 

Да, в воскресенье это было, сразу после того, как папа нашел Мурку, да ещё и «со своим выводком». Это мама так сказала: выводок. Итак, приехал дедушка, взял лопату, и мы втроем невесть зачем, взяв с собой «выводок», пошли вместе в лес. Ведро с котятками я нёс сам, и то и дело посматривал, что они там делают внизу, крепыши. Мурка сперва бежала следом, орала, как оглашенная, но её (дуру, и еще что-то), отогнал лопатой любимый дедушка, и мы пошли на наше грибное место, хотя для грибов было ещё рановато. Зачем? Почему?

 

Потом мы с папой присели отдохнуть возле сосенки, дедушка же решил пойти с котятами дальше, чуть за горку, где сплошной папоротник, и никаких тебе грибов.

-Пап, а куда это он с котятами? – с наслаждением снял я ставшие маленькими за зиму прошлогодние сандалики.  

-Котят на волю отпускать, - отвернувшись, закурил отец.

 

-А….а лопата… лопата зачем? – ощутил я холодок на спине.

Папа поднялся на ноги, потянулся, походил туда-сюда, приглядываясь, и вздохнул:

-Не созрела ещё земляничка, рано ей. Вот и тебе тоже рано.

-Де… де…дедушка их что?... Их? – вскочил я. – Я! Их?!

 

-Тихо-тихо-тихо! – слегка придержал меня папа за плечо. – Отпустит, отпустит, ну что ты? Они уйдут, там деревня близко, они туда и пойдут. Иначе зачем, как ты думаешь, мы так далеко шли? Ничего плохого не станет с твоими котятками, правда ведь? Правда?

 

И тут меня охватило такое безволие, что я плюхнулся обратно на землю, и мне… да, мне попросту было тоскливо: не верил я не папе, ни деду. Убили они их, пушистиков. В землю зарыли. И кто? Мой родной дедушка. Папа. И мама. Все убили. Даже я. Я ведро нес. А они там, на дне ведра шебуршат… шебуршили.

 

А я их даже назвать не успел, да что там назвать – запомнить! Того, что с двумя белыми пятнышками на животике – Пандой, это да, сразу придумал, полосатенького можно было Тигром назвать, или же – Шер-ханом, кто ещё там был? Да, Пятнышка была, вся такая в пятнышку. И ещё были, штуки три. Может – больше, неважно. Важно то, что уже поздно, как кого наименовать. Так они и остались – НЕПОИМЕНОВАННЫМИ.  НЕПОИМЕНОВАННЫЕ

 

Затёртая это фраза: случилось это давно, а помню, словно бы всё случилось лишь вчера. Но – как уж есть, и не обессудьте, ежели мои эмоции…

 

Нет, по природе, и тем паче, по воспитанию я – истовый и близкий к фанатизму сангвиник, и даже если в моей крови и присутствуют подозрительные элементы, то это – никоим образом не желчь (холерики), и не черная желчь (добро пожаловать к меланхоликам), и, тем более – вода (флегматики даже в воде не тонут).

 

 Таких, как я, остальные человеческие расы ещё пофигистами называют, на что я лишь недоумеваю; поскольку жадничать – умею, работать до изнеможения – не хочу, но всегда согласен; а стремиться к чему-то светлому – так… «Возьмемся за руки, друзья»?. Люблю я друзей, люблю близких, дальних, наслаждаюсь природой, и на всё это мне отнюдь не пофиг. Ценю я всё это, и Боже Вас упаси обидеть сангвиника, или же окружение его.

 

Но вернемся с того, с чего начали, а именно с того, что давно случилось Нечто. Причем – не вчера; хотя для нас, сангвиников, ответ «вчера» при вопросе «когда ты ел?» - почто что вечность. Итак, было это в самом начале семидесятых, поскольку у папы ещё не было машины. Зато мои родители уже купили садовый участок на самой окраине города, и там росла малина, а справа от малины – черемуха.

 

Малину я трескал вплоть до самой осени, черемуха же позволяла себя вкушать лишь тогда, когда без курточки из дому уже и не выходи. Да, была ещё клубника, смородина и кружовник (похуже малины, пять с минусом), в теплице созревали огурцы и чудовищных размеров помидоры с пугающим названием «Бычье сердце» (на четверочку, но родители его под «Медвежью кровь» очинно жаловали).

 

Чуть ближе к дороге, на огороде, росли и вовсе бесполезные растения: картошка, котрую надо было окучивать, глупая длинная морковь, пачкотливая свекла, а также и вовсе несуразные бяки, навроде лука и чеснока. И вся эта непотребщина занимала пол-участка! Мало того: меня ею ещё и пичкали! Нет, представьте: ешь ты суп, к примеру, с курицей, синей от рождения, и что? Для того, чтобы освободить махонькое крылышко, ты просто вынужден столько ммммм…ррррр… ккк..ови, столько ль-лььукууууу наглотаться, что и мясо не в радость становится. Ничуть не лучше щи, борщ, и даже грибница: мои родители даже её умудрялись луком испохабить.

 

А я лук – не люблю! Грибы – люблю, а капусту – терпеть не могу! Мясо – обожаю, лук же с чесноком – не перевариваю! Мяса хочу! Малины! Морса! Мороженого! Молока! Маму люблю! Ой, и чего это всё на букву «М»?  

 

Ой, точно: вот сам и вспомнил, о чём рассказать-то хотел. О кошке же, её тоже на «М» звали, Муркой. Ну, как положено. И, хоть на кошек у меня и аллергия, и мама запрещала мне ее гладить, ссылаясь на невидимых и вездесущих блох, даже руки чуть ли не через каждые пять минут заставляла мыть. Я послушно их мыл, наивный, не зная еще, что на руках блохи не водятся. Мало того: подчас я даже купал кошку в корыте с водой, пользуясь стиральной доской и хозяйственным мылом, но каждый раз выходил… нет – выползал, шипя, побежденным. С расцарапанными руками, а порой – даже… За это страшное преступление меня принуждали учить наизусть «Конька-горбунка», и часа два не выпускали на улицу. Не верите? Да я и сейчас, через… Господи, неужто столько раз наша планетка вокруг Солнца успела обернуться? Сколько же это будет в километрах?!

 

Но однажды кошка внезапно потолстела и совсем пропала. Учитывая, что она – соседская, а к соседям без разрешения на участок заходить нельзя, я частенько усаживался с предварительно собранной малинкой (ах, запах-то какой!), на нашу завалинку, и высматривал эту хитрюгу: авось, объявится? Наконец папа, обеспокоившись вслед за мной пропажей Мурки, вооружившись лестницей, залез к нам на чердак, и отчего-то печально объявил, что кошка – там, и у неё появились котята.

 

Почему он такой задумчивый, мне было разъяснено вполне прозаично: мол, расплоятся тут, птичек поедят, а те кушают толстых противных шерстистых гусениц, и тогда злые гусеницы нам самим ничего не оставят на обед. И на ужин тоже ничего не будет, даже смородины, и той не будет: всё съедят. Такой вот круговорот: кошки – птичек, птички – гусениц, гусеницы (до чего же противные!) -  смородину. И – малину… А мы вроде и не при чём…

 

Да, в воскресенье это было, сразу после того, как папа нашел Мурку, да ещё и «со своим выводком». Это мама так сказала: выводок. Итак, приехал дедушка, взял лопату, и мы втроем невесть зачем, взяв с собой «выводок», пошли вместе в лес. Ведро с котятками я нёс сам, и то и дело посматривал, что они там делают внизу, крепыши. Мурка сперва бежала следом, орала, как оглашенная, но её (дуру, и еще что-то), отогнал лопатой любимый дедушка, и мы пошли на наше грибное место, хотя для грибов было ещё рановато. Зачем? Почему?

 

Потом мы с папой присели отдохнуть возле сосенки, дедушка же решил пойти с котятами дальше, чуть за горку, где сплошной папоротник, и никаких тебе грибов.

-Пап, а куда это он с котятами? – с наслаждением снял я ставшие маленькими за зиму прошлогодние сандалики.  

-Котят на волю отпускать, - отвернувшись, закурил отец.

 

-А….а лопата… лопата зачем? – ощутил я холодок на спине.

Папа поднялся на ноги, потянулся, походил туда-сюда, приглядываясь, и вздохнул:

-Не созрела ещё земляничка, рано ей. Вот и тебе тоже рано.

-Де… де…дедушка их что?... Их? – вскочил я. – Я! Их?!

 

-Тихо-тихо-тихо! – слегка придержал меня папа за плечо. – Отпустит, отпустит, ну что ты? Они уйдут, там деревня близко, они туда и пойдут. Иначе зачем, как ты думаешь, мы так далеко шли? Ничего плохого не станет с твоими котятками, правда ведь? Правда?

 

И тут меня охватило такое безволие, что я плюхнулся обратно на землю, и мне… да, мне попросту было тоскливо: не верил я не папе, ни деду. Убили они их, пушистиков. В землю зарыли. И кто? Мой родной дедушка. Папа. И мама. Все убили. Даже я. Я ведро нес. А они там, на дне ведра шебуршат… шебуршили.

 

А я их даже назвать не успел, да что там назвать – запомнить! Того, что с двумя белыми пятнышками на животике – Пандой, это да, сразу придумал, полосатенького можно было Тигром назвать, или же – Шер-ханом, кто ещё там был? Да, Пятнышка была, вся такая в пятнышку. И ещё были, штуки три. Может – больше, неважно. Важно то, что уже поздно, как кого наименовать. Так они и остались – НЕПОИМЕНОВАННЫМИ.  НЕПОИМЕНОВАННЫЕ

 

Затёртая это фраза: случилось это давно, а помню, словно бы всё случилось лишь вчера. Но – как уж есть, и не обессудьте, ежели мои эмоции…

 

Нет, по природе, и тем паче, по воспитанию я – истовый и близкий к фанатизму сангвиник, и даже если в моей крови и присутствуют подозрительные элементы, то это – никоим образом не желчь (холерики), и не черная желчь (добро пожаловать к меланхоликам), и, тем более – вода (флегматики даже в воде не тонут).

 

 Таких, как я, остальные человеческие расы ещё пофигистами называют, на что я лишь недоумеваю; поскольку жадничать – умею, работать до изнеможения – не хочу, но всегда согласен; а стремиться к чему-то светлому – так… «Возьмемся за руки, друзья»?. Люблю я друзей, люблю близких, дальних, наслаждаюсь природой, и на всё это мне отнюдь не пофиг. Ценю я всё это, и Боже Вас упаси обидеть сангвиника, или же окружение его.

 

Но вернемся с того, с чего начали, а именно с того, что давно случилось Нечто. Причем – не вчера; хотя для нас, сангвиников, ответ «вчера» при вопросе «когда ты ел?» - почто что вечность. Итак, было это в самом начале семидесятых, поскольку у папы ещё не было машины. Зато мои родители уже купили садовый участок на самой окраине города, и там росла малина, а справа от малины – черемуха.

 

Малину я трескал вплоть до самой осени, черемуха же позволяла себя вкушать лишь тогда, когда без курточки из дому уже и не выходи. Да, была ещё клубника, смородина и кружовник (похуже малины, пять с минусом), в теплице созревали огурцы и чудовищных размеров помидоры с пугающим названием «Бычье сердце» (на четверочку, но родители его под «Медвежью кровь» очинно жаловали).

 

Чуть ближе к дороге, на огороде, росли и вовсе бесполезные растения: картошка, котрую надо было окучивать, глупая длинная морковь, пачкотливая свекла, а также и вовсе несуразные бяки, навроде лука и чеснока. И вся эта непотребщина занимала пол-участка! Мало того: меня ею ещё и пичкали! Нет, представьте: ешь ты суп, к примеру, с курицей, синей от рождения, и что? Для того, чтобы освободить махонькое крылышко, ты просто вынужден столько ммммм…ррррр… ккк..ови, столько ль-лььукууууу наглотаться, что и мясо не в радость становится. Ничуть не лучше щи, борщ, и даже грибница: мои родители даже её умудрялись луком испохабить.

 

А я лук – не люблю! Грибы – люблю, а капусту – терпеть не могу! Мясо – обожаю, лук же с чесноком – не перевариваю! Мяса хочу! Малины! Морса! Мороженого! Молока! Маму люблю! Ой, и чего это всё на букву «М»?  

 

Ой, точно: вот сам и вспомнил, о чём рассказать-то хотел. О кошке же, её тоже на «М» звали, Муркой. Ну, как положено. И, хоть на кошек у меня и аллергия, и мама запрещала мне ее гладить, ссылаясь на невидимых и вездесущих блох, даже руки чуть ли не через каждые пять минут заставляла мыть. Я послушно их мыл, наивный, не зная еще, что на руках блохи не водятся. Мало того: подчас я даже купал кошку в корыте с водой, пользуясь стиральной доской и хозяйственным мылом, но каждый раз выходил… нет – выползал, шипя, побежденным. С расцарапанными руками, а порой – даже… За это страшное преступление меня принуждали учить наизусть «Конька-горбунка», и часа два не выпускали на улицу. Не верите? Да я и сейчас, через… Господи, неужто столько раз наша планетка вокруг Солнца успела обернуться? Сколько же это будет в километрах?!

 

Но однажды кошка внезапно потолстела и совсем пропала. Учитывая, что она – соседская, а к соседям без разрешения на участок заходить нельзя, я частенько усаживался с предварительно собранной малинкой (ах, запах-то какой!), на нашу завалинку, и высматривал эту хитрюгу: авось, объявится? Наконец папа, обеспокоившись вслед за мной пропажей Мурки, вооружившись лестницей, залез к нам на чердак, и отчего-то печально объявил, что кошка – там, и у неё появились котята.

 

Почему он такой задумчивый, мне было разъяснено вполне прозаично: мол, расплоятся тут, птичек поедят, а те кушают толстых противных шерстистых гусениц, и тогда злые гусеницы нам самим ничего не оставят на обед. И на ужин тоже ничего не будет, даже смородины, и той не будет: всё съедят. Такой вот круговорот: кошки – птичек, птички – гусениц, гусеницы (до чего же противные!) -  смородину. И – малину… А мы вроде и не при чём…

 

Да, в воскресенье это было, сразу после того, как папа нашел Мурку, да ещё и «со своим выводком». Это мама так сказала: выводок. Итак, приехал дедушка, взял лопату, и мы втроем невесть зачем, взяв с собой «выводок», пошли вместе в лес. Ведро с котятками я нёс сам, и то и дело посматривал, что они там делают внизу, крепыши. Мурка сперва бежала следом, орала, как оглашенная, но её (дуру, и еще что-то), отогнал лопатой любимый дедушка, и мы пошли на наше грибное место, хотя для грибов было ещё рановато. Зачем? Почему?

 

Потом мы с папой присели отдохнуть возле сосенки, дедушка же решил пойти с котятами дальше, чуть за горку, где сплошной папоротник, и никаких тебе грибов.

-Пап, а куда это он с котятами? – с наслаждением снял я ставшие маленькими за зиму прошлогодние сандалики.  

-Котят на волю отпускать, - отвернувшись, закурил отец.

 

-А….а лопата… лопата зачем? – ощутил я холодок на спине.

Папа поднялся на ноги, потянулся, походил туда-сюда, приглядываясь, и вздохнул:

-Не созрела ещё земляничка, рано ей. Вот и тебе тоже рано.

-Де… де…дедушка их что?... Их? – вскочил я. – Я! Их?!

 

-Тихо-тихо-тихо! – слегка придержал меня папа за плечо. – Отпустит, отпустит, ну что ты? Они уйдут, там деревня близко, они туда и пойдут. Иначе зачем, как ты думаешь, мы так далеко шли? Ничего плохого не станет с твоими котятками, правда ведь? Правда?

 

И тут меня охватило такое безволие, что я плюхнулся обратно на землю, и мне… да, мне попросту было тоскливо: не верил я не папе, ни деду. Убили они их, пушистиков. В землю зарыли. И кто? Мой родной дедушка. Папа. И мама. Все убили. Даже я. Я ведро нес. А они там, на дне ведра шебуршат… шебуршили.

 

А я их даже назвать не успел, да что там назвать – запомнить! Того, что с двумя белыми пятнышками на животике – Пандой, это да, сразу придумал, полосатенького можно было Тигром назвать, или же – Шер-ханом, кто ещё там был? Да, Пятнышка была, вся такая в пятнышку. И ещё были, штуки три. Может – больше, неважно. Важно то, что уже поздно, как кого наименовать. Так они и остались – НЕПОИМЕНОВАННЫМИ.  НЕПОИМЕНОВАННЫЕ

 

Затёртая это фраза: случилось это давно, а помню, словно бы всё случилось лишь вчера. Но – как уж есть, и не обессудьте, ежели мои эмоции…

 

Нет, по природе, и тем паче, по воспитанию я – истовый и близкий к фанатизму сангвиник, и даже если в моей крови и присутствуют подозрительные элементы, то это – никоим образом не желчь (холерики), и не черная желчь (добро пожаловать к меланхоликам), и, тем более – вода (флегматики даже в воде не тонут).

 

 Таких, как я, остальные человеческие расы ещё пофигистами называют, на что я лишь недоумеваю; поскольку жадничать – умею, работать до изнеможения – не хочу, но всегда согласен; а стремиться к чему-то светлому – так… «Возьмемся за руки, друзья»?. Люблю я друзей, люблю близких, дальних, наслаждаюсь природой, и на всё это мне отнюдь не пофиг. Ценю я всё это, и Боже Вас упаси обидеть сангвиника, или же окружение его.

 

Но вернемся с того, с чего начали, а именно с того, что давно случилось Нечто. Причем – не вчера; хотя для нас, сангвиников, ответ «вчера» при вопросе «когда ты ел?» - почто что вечность. Итак, было это в самом начале семидесятых, поскольку у папы ещё не было машины. Зато мои родители уже купили садовый участок на самой окраине города, и там росла малина, а справа от малины – черемуха.

 

Малину я трескал вплоть до самой осени, черемуха же позволяла себя вкушать лишь тогда, когда без курточки из дому уже и не выходи. Да, была ещё клубника, смородина и кружовник (похуже малины, пять с минусом), в теплице созревали огурцы и чудовищных размеров помидоры с пугающим названием «Бычье сердце» (на четверочку, но родители его под «Медвежью кровь» очинно жаловали).

 

Чуть ближе к дороге, на огороде, росли и вовсе бесполезные растения: картошка, котрую надо было окучивать, глупая длинная морковь, пачкотливая свекла, а также и вовсе несуразные бяки, навроде лука и чеснока. И вся эта непотребщина занимала пол-участка! Мало того: меня ею ещё и пичкали! Нет, представьте: ешь ты суп, к примеру, с курицей, синей от рождения, и что? Для того, чтобы освободить махонькое крылышко, ты просто вынужден столько ммммм…ррррр… ккк..ови, столько ль-лььукууууу наглотаться, что и мясо не в радость становится. Ничуть не лучше щи, борщ, и даже грибница: мои родители даже её умудрялись луком испохабить.

 

А я лук – не люблю! Грибы – люблю, а капусту – терпеть не могу! Мясо – обожаю, лук же с чесноком – не перевариваю! Мяса хочу! Малины! Морса! Мороженого! Молока! Маму люблю! Ой, и чего это всё на букву «М»?  

 

Ой, точно: вот сам и вспомнил, о чём рассказать-то хотел. О кошке же, её тоже на «М» звали, Муркой. Ну, как положено. И, хоть на кошек у меня и аллергия, и мама запрещала мне ее гладить, ссылаясь на невидимых и вездесущих блох, даже руки чуть ли не через каждые пять минут заставляла мыть. Я послушно их мыл, наивный, не зная еще, что на руках блохи не водятся. Мало того: подчас я даже купал кошку в корыте с водой, пользуясь стиральной доской и хозяйственным мылом, но каждый раз выходил… нет – выползал, шипя, побежденным. С расцарапанными руками, а порой – даже… За это страшное преступление меня принуждали учить наизусть «Конька-горбунка», и часа два не выпускали на улицу. Не верите? Да я и сейчас, через… Господи, неужто столько раз наша планетка вокруг Солнца успела обернуться? Сколько же это будет в километрах?!

 

Но однажды кошка внезапно потолстела и совсем пропала. Учитывая, что она – соседская, а к соседям без разрешения на участок заходить нельзя, я частенько усаживался с предварительно собранной малинкой (ах, запах-то какой!), на нашу завалинку, и высматривал эту хитрюгу: авось, объявится? Наконец папа, обеспокоившись вслед за мной пропажей Мурки, вооружившись лестницей, залез к нам на чердак, и отчего-то печально объявил, что кошка – там, и у неё появились котята.

 

Почему он такой задумчивый, мне было разъяснено вполне прозаично: мол, расплоятся тут, птичек поедят, а те кушают толстых противных шерстистых гусениц, и тогда злые гусеницы нам самим ничего не оставят на обед. И на ужин тоже ничего не будет, даже смородины, и той не будет: всё съедят. Такой вот круговорот: кошки – птичек, птички – гусениц, гусеницы (до чего же противные!) -  смородину. И – малину… А мы вроде и не при чём…

 

Да, в воскресенье это было, сразу после того, как папа нашел Мурку, да ещё и «со своим выводком». Это мама так сказала: выводок. Итак, приехал дедушка, взял лопату, и мы втроем невесть зачем, взяв с собой «выводок», пошли вместе в лес. Ведро с котятками я нёс сам, и то и дело посматривал, что они там делают внизу, крепыши. Мурка сперва бежала следом, орала, как оглашенная, но её (дуру, и еще что-то), отогнал лопатой любимый дедушка, и мы пошли на наше грибное место, хотя для грибов было ещё рановато. Зачем? Почему?

 

Потом мы с папой присели отдохнуть возле сосенки, дедушка же решил пойти с котятами дальше, чуть за горку, где сплошной папоротник, и никаких тебе грибов.

-Пап, а куда это он с котятами? – с наслаждением снял я ставшие маленькими за зиму прошлогодние сандалики.  

-Котят на волю отпускать, - отвернувшись, закурил отец.

 

-А….а лопата… лопата зачем? – ощутил я холодок на спине.

Папа поднялся на ноги, потянулся, походил туда-сюда, приглядываясь, и вздохнул:

-Не созрела ещё земляничка, рано ей. Вот и тебе тоже рано.

-Де… де…дедушка их что?... Их? – вскочил я. – Я! Их?!

 

-Тихо-тихо-тихо! – слегка придержал меня папа за плечо. – Отпустит, отпустит, ну что ты? Они уйдут, там деревня близко, они туда и пойдут. Иначе зачем, как ты думаешь, мы так далеко шли? Ничего плохого не станет с твоими котятками, правда ведь? Правда?

 

И тут меня охватило такое безволие, что я плюхнулся обратно на землю, и мне… да, мне попросту было тоскливо: не верил я не папе, ни деду. Убили они их, пушистиков. В землю зарыли. И кто? Мой родной дедушка. Папа. И мама. Все убили. Даже я. Я ведро нес. А они там, на дне ведра шебуршат… шебуршили.

 

А я их даже назвать не успел, да что там назвать – запомнить! Того, что с двумя белыми пятнышками на животике – Пандой, это да, сразу придумал, полосатенького можно было Тигром назвать, или же – Шер-ханом, кто ещё там был? Да, Пятнышка была, вся такая в пятнышку. И ещё были, штуки три. Может – больше, неважно. Важно то, что уже поздно, как кого наименовать. Так они и остались – НЕПОИМЕНОВАННЫМИ.  НЕПОИМЕНОВАННЫЕ

 

Затёртая это фраза: случилось это давно, а помню, словно бы всё случилось лишь вчера. Но – как уж есть, и не обессудьте, ежели мои эмоции…

 

Нет, по природе, и тем паче, по воспитанию я – истовый и близкий к фанатизму сангвиник, и даже если в моей крови и присутствуют подозрительные элементы, то это – никоим образом не желчь (холерики), и не черная желчь (добро пожаловать к меланхоликам), и, тем более – вода (флегматики даже в воде не тонут).

 

 Таких, как я, остальные человеческие расы ещё пофигистами называют, на что я лишь недоумеваю; поскольку жадничать – умею, работать до изнеможения – не хочу, но всегда согласен; а стремиться к чему-то светлому – так… «Возьмемся за руки, друзья»?. Люблю я друзей, люблю близких, дальних, наслаждаюсь природой, и на всё это мне отнюдь не пофиг. Ценю я всё это, и Боже Вас упаси обидеть сангвиника, или же окружение его.

 

Но вернемся с того, с чего начали, а именно с того, что давно случилось Нечто. Причем – не вчера; хотя для нас, сангвиников, ответ «вчера» при вопросе «когда ты ел?» - почто что вечность. Итак, было это в самом начале семидесятых, поскольку у папы ещё не было машины. Зато мои родители уже купили садовый участок на самой окраине города, и там росла малина, а справа от малины – черемуха.

 

Малину я трескал вплоть до самой осени, черемуха же позволяла себя вкушать лишь тогда, когда без курточки из дому уже и не выходи. Да, была ещё клубника, смородина и кружовник (похуже малины, пять с минусом), в теплице созревали огурцы и чудовищных размеров помидоры с пугающим названием «Бычье сердце» (на четверочку, но родители его под «Медвежью кровь» очинно жаловали).

 

Чуть ближе к дороге, на огороде, росли и вовсе бесполезные растения: картошка, котрую надо было окучивать, глупая длинная морковь, пачкотливая свекла, а также и вовсе несуразные бяки, навроде лука и чеснока. И вся эта непотребщина занимала пол-участка! Мало того: меня ею ещё и пичкали! Нет, представьте: ешь ты суп, к примеру, с курицей, синей от рождения, и что? Для того, чтобы освободить махонькое крылышко, ты просто вынужден столько ммммм…ррррр… ккк..ови, столько ль-лььукууууу наглотаться, что и мясо не в радость становится. Ничуть не лучше щи, борщ, и даже грибница: мои родители даже её умудрялись луком испохабить.

 

А я лук – не люблю! Грибы – люблю, а капусту – терпеть не могу! Мясо – обожаю, лук же с чесноком – не перевариваю! Мяса хочу! Малины! Морса! Мороженого! Молока! Маму люблю! Ой, и чего это всё на букву «М»?  

 

Ой, точно: вот сам и вспомнил, о чём рассказать-то хотел. О кошке же, её тоже на «М» звали, Муркой. Ну, как положено. И, хоть на кошек у меня и аллергия, и мама запрещала мне ее гладить, ссылаясь на невидимых и вездесущих блох, даже руки чуть ли не через каждые пять минут заставляла мыть. Я послушно их мыл, наивный, не зная еще, что на руках блохи не водятся. Мало того: подчас я даже купал кошку в корыте с водой, пользуясь стиральной доской и хозяйственным мылом, но каждый раз выходил… нет – выползал, шипя, побежденным. С расцарапанными руками, а порой – даже… За это страшное преступление меня принуждали учить наизусть «Конька-горбунка», и часа два не выпускали на улицу. Не верите? Да я и сейчас, через… Господи, неужто столько раз наша планетка вокруг Солнца успела обернуться? Сколько же это будет в километрах?!

 

Но однажды кошка внезапно потолстела и совсем пропала. Учитывая, что она – соседская, а к соседям без разрешения на участок заходить нельзя, я частенько усаживался с предварительно собранной малинкой (ах, запах-то какой!), на нашу завалинку, и высматривал эту хитрюгу: авось, объявится? Наконец папа, обеспокоившись вслед за мной пропажей Мурки, вооружившись лестницей, залез к нам на чердак, и отчего-то печально объявил, что кошка – там, и у неё появились котята.

 

Почему он такой задумчивый, мне было разъяснено вполне прозаично: мол, расплоятся тут, птичек поедят, а те кушают толстых противных шерстистых гусениц, и тогда злые гусеницы нам самим ничего не оставят на обед. И на ужин тоже ничего не будет, даже смородины, и той не будет: всё съедят. Такой вот круговорот: кошки – птичек, птички – гусениц, гусеницы (до чего же противные!) -  смородину. И – малину… А мы вроде и не при чём…

 

Да, в воскресенье это было, сразу после того, как папа нашел Мурку, да ещё и «со своим выводком». Это мама так сказала: выводок. Итак, приехал дедушка, взял лопату, и мы втроем невесть зачем, взяв с собой «выводок», пошли вместе в лес. Ведро с котятками я нёс сам, и то и дело посматривал, что они там делают внизу, крепыши. Мурка сперва бежала следом, орала, как оглашенная, но её (дуру, и еще что-то), отогнал лопатой любимый дедушка, и мы пошли на наше грибное место, хотя для грибов было ещё рановато. Зачем? Почему?

 

Потом мы с папой присели отдохнуть возле сосенки, дедушка же решил пойти с котятами дальше, чуть за горку, где сплошной папоротник, и никаких тебе грибов.

-Пап, а куда это он с котятами? – с наслаждением снял я ставшие маленькими за зиму прошлогодние сандалики.  

-Котят на волю отпускать, - отвернувшись, закурил отец.

 

-А….а лопата… лопата зачем? – ощутил я холодок на спине.

Папа поднялся на ноги, потянулся, походил туда-сюда, приглядываясь, и вздохнул:

-Не созрела ещё земляничка, рано ей. Вот и тебе тоже рано.

-Де… де…дедушка их что?... Их? – вскочил я. – Я! Их?!

 

-Тихо-тихо-тихо! – слегка придержал меня папа за плечо. – Отпустит, отпустит, ну что ты? Они уйдут, там деревня близко, они туда и пойдут. Иначе зачем, как ты думаешь, мы так далеко шли? Ничего плохого не станет с твоими котятками, правда ведь? Правда?

 

И тут меня охватило такое безволие, что я плюхнулся обратно на землю, и мне… да, мне попросту было тоскливо: не верил я не папе, ни деду. Убили они их, пушистиков. В землю зарыли. И кто? Мой родной дедушка. Папа. И мама. Все убили. Даже я. Я ведро нес. А они там, на дне ведра шебуршат… шебуршили.

 

А я их даже назвать не успел, да что там назвать – запомнить! Того, что с двумя белыми пятнышками на животике – Пандой, это да, сразу придумал, полосатенького можно было Тигром назвать, или же – Шер-ханом, кто ещё там был? Да, Пятнышка была, вся такая в пятнышку. И ещё были, штуки три. Может – больше, неважно. Важно то, что уже поздно, как кого наименовать. Так они и остались – НЕПОИМЕНОВАННЫМИ.  НЕПОИМЕНОВАННЫЕ

 

Затёртая это фраза: случилось это давно, а помню, словно бы всё случилось лишь вчера. Но – как уж есть, и не обессудьте, ежели мои эмоции…

 

Нет, по природе, и тем паче, по воспитанию я – истовый и близкий к фанатизму сангвиник, и даже если в моей крови и присутствуют подозрительные элементы, то это – никоим образом не желчь (холерики), и не черная желчь (добро пожаловать к меланхоликам), и, тем более – вода (флегматики даже в воде не тонут).

 

 Таких, как я, остальные человеческие расы ещё пофигистами называют, на что я лишь недоумеваю; поскольку жадничать – умею, работать до изнеможения – не хочу, но всегда согласен; а стремиться к чему-то светлому – так… «Возьмемся за руки, друзья»?. Люблю я друзей, люблю близких, дальних, наслаждаюсь природой, и на всё это мне отнюдь не пофиг. Ценю я всё это, и Боже Вас упаси обидеть сангвиника, или же окружение его.

 

Но вернемся с того, с чего начали, а именно с того, что давно случилось Нечто. Причем – не вчера; хотя для нас, сангвиников, ответ «вчера» при вопросе «когда ты ел?» - почто что вечность. Итак, было это в самом начале семидесятых, поскольку у папы ещё не было машины. Зато мои родители уже купили садовый участок на самой окраине города, и там росла малина, а справа от малины – черемуха.

 

Малину я трескал вплоть до самой осени, черемуха же позволяла себя вкушать лишь тогда, когда без курточки из дому уже и не выходи. Да, была ещё клубника, смородина и кружовник (похуже малины, пять с минусом), в теплице созревали огурцы и чудовищных размеров помидоры с пугающим названием «Бычье сердце» (на четверочку, но родители его под «Медвежью кровь» очинно жаловали).

 

Чуть ближе к дороге, на огороде, росли и вовсе бесполезные растения: картошка, котрую надо было окучивать, глупая длинная морковь, пачкотливая свекла, а также и вовсе несуразные бяки, навроде лука и чеснока. И вся эта непотребщина занимала пол-участка! Мало того: меня ею ещё и пичкали! Нет, представьте: ешь ты суп, к примеру, с курицей, синей от рождения, и что? Для того, чтобы освободить махонькое крылышко, ты просто вынужден столько ммммм…ррррр… ккк..ови, столько ль-лььукууууу наглотаться, что и мясо не в радость становится. Ничуть не лучше щи, борщ, и даже грибница: мои родители даже её умудрялись луком испохабить.

 

А я лук – не люблю! Грибы – люблю, а капусту – терпеть не могу! Мясо – обожаю, лук же с чесноком – не перевариваю! Мяса хочу! Малины! Морса! Мороженого! Молока! Маму люблю! Ой, и чего это всё на букву «М»?  

 

Ой, точно: вот сам и вспомнил, о чём рассказать-то хотел. О кошке же, её тоже на «М» звали, Муркой. Ну, как положено. И, хоть на кошек у меня и аллергия, и мама запрещала мне ее гладить, ссылаясь на невидимых и вездесущих блох, даже руки чуть ли не через каждые пять минут заставляла мыть. Я послушно их мыл, наивный, не зная еще, что на руках блохи не водятся. Мало того: подчас я даже купал кошку в корыте с водой, пользуясь стиральной доской и хозяйственным мылом, но каждый раз выходил… нет – выползал, шипя, побежденным. С расцарапанными руками, а порой – даже… За это страшное преступление меня принуждали учить наизусть «Конька-горбунка», и часа два не выпускали на улицу. Не верите? Да я и сейчас, через… Господи, неужто столько раз наша планетка вокруг Солнца успела обернуться? Сколько же это будет в километрах?!

 

Но однажды кошка внезапно потолстела и совсем пропала. Учитывая, что она – соседская, а к соседям без разрешения на участок заходить нельзя, я частенько усаживался с предварительно собранной малинкой (ах, запах-то какой!), на нашу завалинку, и высматривал эту хитрюгу: авось, объявится? Наконец папа, обеспокоившись вслед за мной пропажей Мурки, вооружившись лестницей, залез к нам на чердак, и отчего-то печально объявил, что кошка – там, и у неё появились котята.

 

Почему он такой задумчивый, мне было разъяснено вполне прозаично: мол, расплоятся тут, птичек поедят, а те кушают толстых противных шерстистых гусениц, и тогда злые гусеницы нам самим ничего не оставят на обед. И на ужин тоже ничего не будет, даже смородины, и той не будет: всё съедят. Такой вот круговорот: кошки – птичек, птички – гусениц, гусеницы (до чего же противные!) -  смородину. И – малину… А мы вроде и не при чём…

 

Да, в воскресенье это было, сразу после того, как папа нашел Мурку, да ещё и «со своим выводком». Это мама так сказала: выводок. Итак, приехал дедушка, взял лопату, и мы втроем невесть зачем, взяв с собой «выводок», пошли вместе в лес. Ведро с котятками я нёс сам, и то и дело посматривал, что они там делают внизу, крепыши. Мурка сперва бежала следом, орала, как оглашенная, но её (дуру, и еще что-то), отогнал лопатой любимый дедушка, и мы пошли на наше грибное место, хотя для грибов было ещё рановато. Зачем? Почему?

 

Потом мы с папой присели отдохнуть возле сосенки, дедушка же решил пойти с котятами дальше, чуть за горку, где сплошной папоротник, и никаких тебе грибов.

-Пап, а куда это он с котятами? – с наслаждением снял я ставшие маленькими за зиму прошлогодние сандалики.  

-Котят на волю отпускать, - отвернувшись, закурил отец.

 

-А….а лопата… лопата зачем? – ощутил я холодок на спине.

Папа поднялся на ноги, потянулся, походил туда-сюда, приглядываясь, и вздохнул:

-Не созрела ещё земляничка, рано ей. Вот и тебе тоже рано.

-Де… де…дедушка их что?... Их? – вскочил я. – Я! Их?!

 

-Тихо-тихо-тихо! – слегка придержал меня папа за плечо. – Отпустит, отпустит, ну что ты? Они уйдут, там деревня близко, они туда и пойдут. Иначе зачем, как ты думаешь, мы так далеко шли? Ничего плохого не станет с твоими котятками, правда ведь? Правда?

 

И тут меня охватило такое безволие, что я плюхнулся обратно на землю, и мне… да, мне попросту было тоскливо: не верил я не папе, ни деду. Убили они их, пушистиков. В землю зарыли. И кто? Мой родной дедушка. Папа. И мама. Все убили. Даже я. Я ведро нес. А они там, на дне ведра шебуршат… шебуршили.

 

А я их даже назвать не успел, да что там назвать – запомнить! Того, что с двумя белыми пятнышками на животике – Пандой, это да, сразу придумал, полосатенького можно было Тигром назвать, или же – Шер-ханом, кто ещё там был? Да, Пятнышка была, вся такая в пятнышку. И ещё были, штуки три. Может – больше, неважно. Важно то, что уже поздно, как кого наименовать. Так они и остались – НЕПОИМЕНОВАННЫМИ.  НЕПОИМЕНОВАННЫЕ

 

Затёртая это фраза: случилось это давно, а помню, словно бы всё случилось лишь вчера. Но – как уж есть, и не обессудьте, ежели мои эмоции…

 

Нет, по природе, и тем паче, по воспитанию я – истовый и близкий к фанатизму сангвиник, и даже если в моей крови и присутствуют подозрительные элементы, то это – никоим образом не желчь (холерики), и не черная желчь (добро пожаловать к меланхоликам), и, тем более – вода (флегматики даже в воде не тонут).

 

 Таких, как я, остальные человеческие расы ещё пофигистами называют, на что я лишь недоумеваю; поскольку жадничать – умею, работать до изнеможения – не хочу, но всегда согласен; а стремиться к чему-то светлому – так… «Возьмемся за руки, друзья»?. Люблю я друзей, люблю близких, дальних, наслаждаюсь природой, и на всё это мне отнюдь не пофиг. Ценю я всё это, и Боже Вас упаси обидеть сангвиника, или же окружение его.

 

Но вернемся с того, с чего начали, а именно с того, что давно случилось Нечто. Причем – не вчера; хотя для нас, сангвиников, ответ «вчера» при вопросе «когда ты ел?» - почто что вечность. Итак, было это в самом начале семидесятых, поскольку у папы ещё не было машины. Зато мои родители уже купили садовый участок на самой окраине города, и там росла малина, а справа от малины – черемуха.

 

Малину я трескал вплоть до самой осени, черемуха же позволяла себя вкушать лишь тогда, когда без курточки из дому уже и не выходи. Да, была ещё клубника, смородина и кружовник (похуже малины, пять с минусом), в теплице созревали огурцы и чудовищных размеров помидоры с пугающим названием «Бычье сердце» (на четверочку, но родители его под «Медвежью кровь» очинно жаловали).

 

Чуть ближе к дороге, на огороде, росли и вовсе бесполезные растения: картошка, котрую надо было окучивать, глупая длинная морковь, пачкотливая свекла, а также и вовсе несуразные бяки, навроде лука и чеснока. И вся эта непотребщина занимала пол-участка! Мало того: меня ею ещё и пичкали! Нет, представьте: ешь ты суп, к примеру, с курицей, синей от рождения, и что? Для того, чтобы освободить махонькое крылышко, ты просто вынужден столько ммммм…ррррр… ккк..ови, столько ль-лььукууууу наглотаться, что и мясо не в радость становится. Ничуть не лучше щи, борщ, и даже грибница: мои родители даже её умудрялись луком испохабить.

 

А я лук – не люблю! Грибы – люблю, а капусту – терпеть не могу! Мясо – обожаю, лук же с чесноком – не перевариваю! Мяса хочу! Малины! Морса! Мороженого! Молока! Маму люблю! Ой, и чего это всё на букву «М»?  

 

Ой, точно: вот сам и вспомнил, о чём рассказать-то хотел. О кошке же, её тоже на «М» звали, Муркой. Ну, как положено. И, хоть на кошек у меня и аллергия, и мама запрещала мне ее гладить, ссылаясь на невидимых и вездесущих блох, даже руки чуть ли не через каждые пять минут заставляла мыть. Я послушно их мыл, наивный, не зная еще, что на руках блохи не водятся. Мало того: подчас я даже купал кошку в корыте с водой, пользуясь стиральной доской и хозяйственным мылом, но каждый раз выходил… нет – выползал, шипя, побежденным. С расцарапанными руками, а порой – даже… За это страшное преступление меня принуждали учить наизусть «Конька-горбунка», и часа два не выпускали на улицу. Не верите? Да я и сейчас, через… Господи, неужто столько раз наша планетка вокруг Солнца успела обернуться? Сколько же это будет в километрах?!

 

Но однажды кошка внезапно потолстела и совсем пропала. Учитывая, что она – соседская, а к соседям без разрешения на участок заходить нельзя, я частенько усаживался с предварительно собранной малинкой (ах, запах-то какой!), на нашу завалинку, и высматривал эту хитрюгу: авось, объявится? Наконец папа, обеспокоившись вслед за мной пропажей Мурки, вооружившись лестницей, залез к нам на чердак, и отчего-то печально объявил, что кошка – там, и у неё появились котята.

 

Почему он такой задумчивый, мне было разъяснено вполне прозаично: мол, расплоятся тут, птичек поедят, а те кушают толстых противных шерстистых гусениц, и тогда злые гусеницы нам самим ничего не оставят на обед. И на ужин тоже ничего не будет, даже смородины, и той не будет: всё съедят. Такой вот круговорот: кошки – птичек, птички – гусениц, гусеницы (до чего же противные!) -  смородину. И – малину… А мы вроде и не при чём…

 

Да, в воскресенье это было, сразу после того, как папа нашел Мурку, да ещё и «со своим выводком». Это мама так сказала: выводок. Итак, приехал дедушка, взял лопату, и мы втроем невесть зачем, взяв с собой «выводок», пошли вместе в лес. Ведро с котятками я нёс сам, и то и дело посматривал, что они там делают внизу, крепыши. Мурка сперва бежала следом, орала, как оглашенная, но её (дуру, и еще что-то), отогнал лопатой любимый дедушка, и мы пошли на наше грибное место, хотя для грибов было ещё рановато. Зачем? Почему?

 

Потом мы с папой присели отдохнуть возле сосенки, дедушка же решил пойти с котятами дальше, чуть за горку, где сплошной папоротник, и никаких тебе грибов.

-Пап, а куда это он с котятами? – с наслаждением снял я ставшие маленькими за зиму прошлогодние сандалики.  

-Котят на волю отпускать, - отвернувшись, закурил отец.

 

-А….а лопата… лопата зачем? – ощутил я холодок на спине.

Папа поднялся на ноги, потянулся, походил туда-сюда, приглядываясь, и вздохнул:

-Не созрела ещё земляничка, рано ей. Вот и тебе тоже рано.

-Де… де…дедушка их что?... Их? – вскочил я. – Я! Их?!

 

-Тихо-тихо-тихо! – слегка придержал меня папа за плечо. – Отпустит, отпустит, ну что ты? Они уйдут, там деревня близко, они туда и пойдут. Иначе зачем, как ты думаешь, мы так далеко шли? Ничего плохого не станет с твоими котятками, правда ведь? Правда?

 

И тут меня охватило такое безволие, что я плюхнулся обратно на землю, и мне… да, мне попросту было тоскливо: не верил я не папе, ни деду. Убили они их, пушистиков. В землю зарыли. И кто? Мой родной дедушка. Папа. И мама. Все убили. Даже я. Я ведро нес. А они там, на дне ведра шебуршат… шебуршили.

 

А я их даже назвать не успел, да что там назвать – запомнить! Того, что с двумя белыми пятнышками на животике – Пандой, это да, сразу придумал, полосатенького можно было Тигром назвать, или же – Шер-ханом, кто ещё там был? Да, Пятнышка была, вся такая в пятнышку. И ещё были, штуки три. Может – больше, неважно. Важно то, что уже поздно, как кого наименовать. Так они и остались – НЕПОИМЕНОВАННЫМИ.  НЕПОИМЕНОВАННЫЕ

 

Затёртая это фраза: случилось это давно, а помню, словно бы всё случилось лишь вчера. Но – как уж есть, и не обессудьте, ежели мои эмоции…

 

Нет, по природе, и тем паче, по воспитанию я – истовый и близкий к фанатизму сангвиник, и даже если в моей крови и присутствуют подозрительные элементы, то это – никоим образом не желчь (холерики), и не черная желчь (добро пожаловать к меланхоликам), и, тем более – вода (флегматики даже в воде не тонут).

 

 Таких, как я, остальные человеческие расы ещё пофигистами называют, на что я лишь недоумеваю; поскольку жадничать – умею, работать до изнеможения – не хочу, но всегда согласен; а стремиться к чему-то светлому – так… «Возьмемся за руки, друзья»?. Люблю я друзей, люблю близких, дальних, наслаждаюсь природой, и на всё это мне отнюдь не пофиг. Ценю я всё это, и Боже Вас упаси обидеть сангвиника, или же окружение его.

 

Но вернемся с того, с чего начали, а именно с того, что давно случилось Нечто. Причем – не вчера; хотя для нас, сангвиников, ответ «вчера» при вопросе «когда ты ел?» - почто что вечность. Итак, было это в самом начале семидесятых, поскольку у папы ещё не было машины. Зато мои родители уже купили садовый участок на самой окраине города, и там росла малина, а справа от малины – черемуха.

 

Малину я трескал вплоть до самой осени, черемуха же позволяла себя вкушать лишь тогда, когда без курточки из дому уже и не выходи. Да, была ещё клубника, смородина и кружовник (похуже малины, пять с минусом), в теплице созревали огурцы и чудовищных размеров помидоры с пугающим названием «Бычье сердце» (на четверочку, но родители его под «Медвежью кровь» очинно жаловали).

 

Чуть ближе к дороге, на огороде, росли и вовсе бесполезные растения: картошка, котрую надо было окучивать, глупая длинная морковь, пачкотливая свекла, а также и вовсе несуразные бяки, навроде лука и чеснока. И вся эта непотребщина занимала пол-участка! Мало того: меня ею ещё и пичкали! Нет, представьте: ешь ты суп, к примеру, с курицей, синей от рождения, и что? Для того, чтобы освободить махонькое крылышко, ты просто вынужден столько ммммм…ррррр… ккк..ови, столько ль-лььукууууу наглотаться, что и мясо не в радость становится. Ничуть не лучше щи, борщ, и даже грибница: мои родители даже её умудрялись луком испохабить.

 

А я лук – не люблю! Грибы – люблю, а капусту – терпеть не могу! Мясо – обожаю, лук же с чесноком – не перевариваю! Мяса хочу! Малины! Морса! Мороженого! Молока! Маму люблю! Ой, и чего это всё на букву «М»?  

 

Ой, точно: вот сам и вспомнил, о чём рассказать-то хотел. О кошке же, её тоже на «М» звали, Муркой. Ну, как положено. И, хоть на кошек у меня и аллергия, и мама запрещала мне ее гладить, ссылаясь на невидимых и вездесущих блох, даже руки чуть ли не через каждые пять минут заставляла мыть. Я послушно их мыл, наивный, не зная еще, что на руках блохи не водятся. Мало того: подчас я даже купал кошку в корыте с водой, пользуясь стиральной доской и хозяйственным мылом, но каждый раз выходил… нет – выползал, шипя, побежденным. С расцарапанными руками, а порой – даже… За это страшное преступление меня принуждали учить наизусть «Конька-горбунка», и часа два не выпускали на улицу. Не верите? Да я и сейчас, через… Господи, неужто столько раз наша планетка вокруг Солнца успела обернуться? Сколько же это будет в километрах?!

 

Но однажды кошка внезапно потолстела и совсем пропала. Учитывая, что она – соседская, а к соседям без разрешения на участок заходить нельзя, я частенько усаживался с предварительно собранной малинкой (ах, запах-то какой!), на нашу завалинку, и высматривал эту хитрюгу: авось, объявится? Наконец папа, обеспокоившись вслед за мной пропажей Мурки, вооружившись лестницей, залез к нам на чердак, и отчего-то печально объявил, что кошка – там, и у неё появились котята.

 

Почему он такой задумчивый, мне было разъяснено вполне прозаично: мол, расплоятся тут, птичек поедят, а те кушают толстых противных шерстистых гусениц, и тогда злые гусеницы нам самим ничего не оставят на обед. И на ужин тоже ничего не будет, даже смородины, и той не будет: всё съедят. Такой вот круговорот: кошки – птичек, птички – гусениц, гусеницы (до чего же противные!) -  смородину. И – малину… А мы вроде и не при чём…

 

Да, в воскресенье это было, сразу после того, как папа нашел Мурку, да ещё и «со своим выводком». Это мама так сказала: выводок. Итак, приехал дедушка, взял лопату, и мы втроем невесть зачем, взяв с собой «выводок», пошли вместе в лес. Ведро с котятками я нёс сам, и то и дело посматривал, что они там делают внизу, крепыши. Мурка сперва бежала следом, орала, как оглашенная, но её (дуру, и еще что-то), отогнал лопатой любимый дедушка, и мы пошли на наше грибное место, хотя для грибов было ещё рановато. Зачем? Почему?

 

Потом мы с папой присели отдохнуть возле сосенки, дедушка же решил пойти с котятами дальше, чуть за горку, где сплошной папоротник, и никаких тебе грибов.

-Пап, а куда это он с котятами? – с наслаждением снял я ставшие маленькими за зиму прошлогодние сандалики.  

-Котят на волю отпускать, - отвернувшись, закурил отец.

 

-А….а лопата… лопата зачем? – ощутил я холодок на спине.

Папа поднялся на ноги, потянулся, походил туда-сюда, приглядываясь, и вздохнул:

-Не созрела ещё земляничка, рано ей. Вот и тебе тоже рано.

-Де… де…дедушка их что?... Их? – вскочил я. – Я! Их?!

 

-Тихо-тихо-тихо! – слегка придержал меня папа за плечо. – Отпустит, отпустит, ну что ты? Они уйдут, там деревня близко, они туда и пойдут. Иначе зачем, как ты думаешь, мы так далеко шли? Ничего плохого не станет с твоими котятками, правда ведь? Правда?

 

И тут меня охватило такое безволие, что я плюхнулся обратно на землю, и мне… да, мне попросту было тоскливо: не верил я не папе, ни деду. Убили они их, пушистиков. В землю зарыли. И кто? Мой родной дедушка. Папа. И мама. Все убили. Даже я. Я ведро нес. А они там, на дне ведра шебуршат… шебуршили.

 

А я их даже назвать не успел, да что там назвать – запомнить! Того, что с двумя белыми пятнышками на животике – Пандой, это да, сразу придумал, полосатенького можно было Тигром назвать, или же – Шер-ханом, кто ещё там был? Да, Пятнышка была, вся такая в пятнышку. И ещё были, штуки три. Может – больше, неважно. Важно то, что уже поздно, как кого наименовать. Так они и остались – НЕПОИМЕНОВАННЫМИ.  НЕПОИМЕНОВАННЫЕ

 

Затёртая это фраза: случилось это давно, а помню, словно бы всё случилось лишь вчера. Но – как уж есть, и не обессудьте, ежели мои эмоции…

 

Нет, по природе, и тем паче, по воспитанию я – истовый и близкий к фанатизму сангвиник, и даже если в моей крови и присутствуют подозрительные элементы, то это – никоим образом не желчь (холерики), и не черная желчь (добро пожаловать к меланхоликам), и, тем более – вода (флегматики даже в воде не тонут).

 

 Таких, как я, остальные человеческие расы ещё пофигистами называют, на что я лишь недоумеваю; поскольку жадничать – умею, работать до изнеможения – не хочу, но всегда согласен; а стремиться к чему-то светлому – так… «Возьмемся за руки, друзья»?. Люблю я друзей, люблю близких, дальних, наслаждаюсь природой, и на всё это мне отнюдь не пофиг. Ценю я всё это, и Боже Вас упаси обидеть сангвиника, или же окружение его.

 

Но вернемся с того, с чего начали, а именно с того, что давно случилось Нечто. Причем – не вчера; хотя для нас, сангвиников, ответ «вчера» при вопросе «когда ты ел?» - почто что вечность. Итак, было это в самом начале семидесятых, поскольку у папы ещё не было машины. Зато мои родители уже купили садовый участок на самой окраине города, и там росла малина, а справа от малины – черемуха.

 

Малину я трескал вплоть до самой осени, черемуха же позволяла себя вкушать лишь тогда, когда без курточки из дому уже и не выходи. Да, была ещё клубника, смородина и кружовник (похуже малины, пять с минусом), в теплице созревали огурцы и чудовищных размеров помидоры с пугающим названием «Бычье сердце» (на четверочку, но родители его под «Медвежью кровь» очинно жаловали).

 

Чуть ближе к дороге, на огороде, росли и вовсе бесполезные растения: картошка, котрую надо было окучивать, глупая длинная морковь, пачкотливая свекла, а также и вовсе несуразные бяки, навроде лука и чеснока. И вся эта непотребщина занимала пол-участка! Мало того: меня ею ещё и пичкали! Нет, представьте: ешь ты суп, к примеру, с курицей, синей от рождения, и что? Для того, чтобы освободить махонькое крылышко, ты просто вынужден столько ммммм…ррррр… ккк..ови, столько ль-лььукууууу наглотаться, что и мясо не в радость становится. Ничуть не лучше щи, борщ, и даже грибница: мои родители даже её умудрялись луком испохабить.

 

А я лук – не люблю! Грибы – люблю, а капусту – терпеть не могу! Мясо – обожаю, лук же с чесноком – не перевариваю! Мяса хочу! Малины! Морса! Мороженого! Молока! Маму люблю! Ой, и чего это всё на букву «М»?  

 

Ой, точно: вот сам и вспомнил, о чём рассказать-то хотел. О кошке же, её тоже на «М» звали, Муркой. Ну, как положено. И, хоть на кошек у меня и аллергия, и мама запрещала мне ее гладить, ссылаясь на невидимых и вездесущих блох, даже руки чуть ли не через каждые пять минут заставляла мыть. Я послушно их мыл, наивный, не зная еще, что на руках блохи не водятся. Мало того: подчас я даже купал кошку в корыте с водой, пользуясь стиральной доской и хозяйственным мылом, но каждый раз выходил… нет – выползал, шипя, побежденным. С расцарапанными руками, а порой – даже… За это страшное преступление меня принуждали учить наизусть «Конька-горбунка», и часа два не выпускали на улицу. Не верите? Да я и сейчас, через… Господи, неужто столько раз наша планетка вокруг Солнца успела обернуться? Сколько же это будет в километрах?!

 

Но однажды кошка внезапно потолстела и совсем пропала. Учитывая, что она – соседская, а к соседям без разрешения на участок заходить нельзя, я частенько усаживался с предварительно собранной малинкой (ах, запах-то какой!), на нашу завалинку, и высматривал эту хитрюгу: авось, объявится? Наконец папа, обеспокоившись вслед за мной пропажей Мурки, вооружившись лестницей, залез к нам на чердак, и отчего-то печально объявил, что кошка – там, и у неё появились котята.

 

Почему он такой задумчивый, мне было разъяснено вполне прозаично: мол, расплоятся тут, птичек поедят, а те кушают толстых противных шерстистых гусениц, и тогда злые гусеницы нам самим ничего не оставят на обед. И на ужин тоже ничего не будет, даже смородины, и той не будет: всё съедят. Такой вот круговорот: кошки – птичек, птички – гусениц, гусеницы (до чего же противные!) -  смородину. И – малину… А мы вроде и не при чём…

 

Да, в воскресенье это было, сразу после того, как папа нашел Мурку, да ещё и «со своим выводком». Это мама так сказала: выводок. Итак, приехал дедушка, взял лопату, и мы втроем невесть зачем, взяв с собой «выводок», пошли вместе в лес. Ведро с котятками я нёс сам, и то и дело посматривал, что они там делают внизу, крепыши. Мурка сперва бежала следом, орала, как оглашенная, но её (дуру, и еще что-то), отогнал лопатой любимый дедушка, и мы пошли на наше грибное место, хотя для грибов было ещё рановато. Зачем? Почему?

 

Потом мы с папой присели отдохнуть возле сосенки, дедушка же решил пойти с котятами дальше, чуть за горку, где сплошной папоротник, и никаких тебе грибов.

-Пап, а куда это он с котятами? – с наслаждением снял я ставшие маленькими за зиму прошлогодние сандалики.  

-Котят на волю отпускать, - отвернувшись, закурил отец.

 

-А….а лопата… лопата зачем? – ощутил я холодок на спине.

Папа поднялся на ноги, потянулся, походил туда-сюда, приглядываясь, и вздохнул:

-Не созрела ещё земляничка, рано ей. Вот и тебе тоже рано.

-Де… де…дедушка их что?... Их? – вскочил я. – Я! Их?!

 

-Тихо-тихо-тихо! – слегка придержал меня папа за плечо. – Отпустит, отпустит, ну что ты? Они уйдут, там деревня близко, они туда и пойдут. Иначе зачем, как ты думаешь, мы так далеко шли? Ничего плохого не станет с твоими котятками, правда ведь? Правда?

 

И тут меня охватило такое безволие, что я плюхнулся обратно на землю, и мне… да, мне попросту было тоскливо: не верил я не папе, ни деду. Убили они их, пушистиков. В землю зарыли. И кто? Мой родной дедушка. Папа. И мама. Все убили. Даже я. Я ведро нес. А они там, на дне ведра шебуршат… шебуршили.

 

А я их даже назвать не успел, да что там назвать – запомнить! Того, что с двумя белыми пятнышками на животике – Пандой, это да, сразу придумал, полосатенького можно было Тигром назвать, или же – Шер-ханом, кто ещё там был? Да, Пятнышка была, вся такая в пятнышку. И ещё были, штуки три. Может – больше, неважно. Важно то, что уже поздно, как кого наименовать. Так они и остались – НЕПОИМЕНОВАННЫМИ.  НЕПОИМЕНОВАННЫЕ

 

Затёртая это фраза: случилось это давно, а помню, словно бы всё случилось лишь вчера. Но – как уж есть, и не обессудьте, ежели мои эмоции…

 

Нет, по природе, и тем паче, по воспитанию я – истовый и близкий к фанатизму сангвиник, и даже если в моей крови и присутствуют подозрительные элементы, то это – никоим образом не желчь (холерики), и не черная желчь (добро пожаловать к меланхоликам), и, тем более – вода (флегматики даже в воде не тонут).

 

 Таких, как я, остальные человеческие расы ещё пофигистами называют, на что я лишь недоумеваю; поскольку жадничать – умею, работать до изнеможения – не хочу, но всегда согласен; а стремиться к чему-то светлому – так… «Возьмемся за руки, друзья»?. Люблю я друзей, люблю близких, дальних, наслаждаюсь природой, и на всё это мне отнюдь не пофиг. Ценю я всё это, и Боже Вас упаси обидеть сангвиника, или же окружение его.

 

Но вернемся с того, с чего начали, а именно с того, что давно случилось Нечто. Причем – не вчера; хотя для нас, сангвиников, ответ «вчера» при вопросе «когда ты ел?» - почто что вечность. Итак, было это в самом начале семидесятых, поскольку у папы ещё не было машины. Зато мои родители уже купили садовый участок на самой окраине города, и там росла малина, а справа от малины – черемуха.

 

Малину я трескал вплоть до самой осени, черемуха же позволяла себя вкушать лишь тогда, когда без курточки из дому уже и не выходи. Да, была ещё клубника, смородина и кружовник (похуже малины, пять с минусом), в теплице созревали огурцы и чудовищных размеров помидоры с пугающим названием «Бычье сердце» (на четверочку, но родители его под «Медвежью кровь» очинно жаловали).

 

Чуть ближе к дороге, на огороде, росли и вовсе бесполезные растения: картошка, котрую надо было окучивать, глупая длинная морковь, пачкотливая свекла, а также и вовсе несуразные бяки, навроде лука и чеснока. И вся эта непотребщина занимала пол-участка! Мало того: меня ею ещё и пичкали! Нет, представьте: ешь ты суп, к примеру, с курицей, синей от рождения, и что? Для того, чтобы освободить махонькое крылышко, ты просто вынужден столько ммммм…ррррр… ккк..ови, столько ль-лььукууууу наглотаться, что и мясо не в радость становится. Ничуть не лучше щи, борщ, и даже грибница: мои родители даже её умудрялись луком испохабить.

 

А я лук – не люблю! Грибы – люблю, а капусту – терпеть не могу! Мясо – обожаю, лук же с чесноком – не перевариваю! Мяса хочу! Малины! Морса! Мороженого! Молока! Маму люблю! Ой, и чего это всё на букву «М»?  

 

Ой, точно: вот сам и вспомнил, о чём рассказать-то хотел. О кошке же, её тоже на «М» звали, Муркой. Ну, как положено. И, хоть на кошек у меня и аллергия, и мама запрещала мне ее гладить, ссылаясь на невидимых и вездесущих блох, даже руки чуть ли не через каждые пять минут заставляла мыть. Я послушно их мыл, наивный, не зная еще, что на руках блохи не водятся. Мало того: подчас я даже купал кошку в корыте с водой, пользуясь стиральной доской и хозяйственным мылом, но каждый раз выходил… нет – выползал, шипя, побежденным. С расцарапанными руками, а порой – даже… За это страшное преступление меня принуждали учить наизусть «Конька-горбунка», и часа два не выпускали на улицу. Не верите? Да я и сейчас, через… Господи, неужто столько раз наша планетка вокруг Солнца успела обернуться? Сколько же это будет в километрах?!

 

Но однажды кошка внезапно потолстела и совсем пропала. Учитывая, что она – соседская, а к соседям без разрешения на участок заходить нельзя, я частенько усаживался с предварительно собранной малинкой (ах, запах-то какой!), на нашу завалинку, и высматривал эту хитрюгу: авось, объявится? Наконец папа, обеспокоившись вслед за мной пропажей Мурки, вооружившись лестницей, залез к нам на чердак, и отчего-то печально объявил, что кошка – там, и у неё появились котята.

 

Почему он такой задумчивый, мне было разъяснено вполне прозаично: мол, расплоятся тут, птичек поедят, а те кушают толстых противных шерстистых гусениц, и тогда злые гусеницы нам самим ничего не оставят на обед. И на ужин тоже ничего не будет, даже смородины, и той не будет: всё съедят. Такой вот круговорот: кошки – птичек, птички – гусениц, гусеницы (до чего же противные!) -  смородину. И – малину… А мы вроде и не при чём…

 

Да, в воскресенье это было, сразу после того, как папа нашел Мурку, да ещё и «со своим выводком». Это мама так сказала: выводок. Итак, приехал дедушка, взял лопату, и мы втроем невесть зачем, взяв с собой «выводок», пошли вместе в лес. Ведро с котятками я нёс сам, и то и дело посматривал, что они там делают внизу, крепыши. Мурка сперва бежала следом, орала, как оглашенная, но её (дуру, и еще что-то), отогнал лопатой любимый дедушка, и мы пошли на наше грибное место, хотя для грибов было ещё рановато. Зачем? Почему?

 

Потом мы с папой присели отдохнуть возле сосенки, дедушка же решил пойти с котятами дальше, чуть за горку, где сплошной папоротник, и никаких тебе грибов.

-Пап, а куда это он с котятами? – с наслаждением снял я ставшие маленькими за зиму прошлогодние сандалики.  

-Котят на волю отпускать, - отвернувшись, закурил отец.

 

-А….а лопата… лопата зачем? – ощутил я холодок на спине.

Папа поднялся на ноги, потянулся, походил туда-сюда, приглядываясь, и вздохнул:

-Не созрела ещё земляничка, рано ей. Вот и тебе тоже рано.

-Де… де…дедушка их что?... Их? – вскочил я. – Я! Их?!

 

-Тихо-тихо-тихо! – слегка придержал меня папа за плечо. – Отпустит, отпустит, ну что ты? Они уйдут, там деревня близко, они туда и пойдут. Иначе зачем, как ты думаешь, мы так далеко шли? Ничего плохого не станет с твоими котятками, правда ведь? Правда?

 

И тут меня охватило такое безволие, что я плюхнулся обратно на землю, и мне… да, мне попросту было тоскливо: не верил я не папе, ни деду. Убили они их, пушистиков. В землю зарыли. И кто? Мой родной дедушка. Папа. И мама. Все убили. Даже я. Я ведро нес. А они там, на дне ведра шебуршат… шебуршили.

 

А я их даже назвать не успел, да что там назвать – запомнить! Того, что с двумя белыми пятнышками на животике – Пандой, это да, сразу придумал, полосатенького можно было Тигром назвать, или же – Шер-ханом, кто ещё там был? Да, Пятнышка была, вся такая в пятнышку. И ещё были, штуки три. Может – больше, неважно. Важно то, что уже поздно, как кого наименовать. Так они и остались – НЕПОИМЕНОВАННЫМИ.  НЕПОИМЕНОВАННЫЕ

 

Затёртая это фраза: случилось это давно, а помню, словно бы всё случилось лишь вчера. Но – как уж есть, и не обессудьте, ежели мои эмоции…

 

Нет, по природе, и тем паче, по воспитанию я – истовый и близкий к фанатизму сангвиник, и даже если в моей крови и присутствуют подозрительные элементы, то это – никоим образом не желчь (холерики), и не черная желчь (добро пожаловать к меланхоликам), и, тем более – вода (флегматики даже в воде не тонут).

 

 Таких, как я, остальные человеческие расы ещё пофигистами называют, на что я лишь недоумеваю; поскольку жадничать – умею, работать до изнеможения – не хочу, но всегда согласен; а стремиться к чему-то светлому – так… «Возьмемся за руки, друзья»?. Люблю я друзей, люблю близких, дальних, наслаждаюсь природой, и на всё это мне отнюдь не пофиг. Ценю я всё это, и Боже Вас упаси обидеть сангвиника, или же окружение его.

 

Но вернемся с того, с чего начали, а именно с того, что давно случилось Нечто. Причем – не вчера; хотя для нас, сангвиников, ответ «вчера» при вопросе «когда ты ел?» - почто что вечность. Итак, было это в самом начале семидесятых, поскольку у папы ещё не было машины. Зато мои родители уже купили садовый участок на самой окраине города, и там росла малина, а справа от малины – черемуха.

 

Малину я трескал вплоть до самой осени, черемуха же позволяла себя вкушать лишь тогда, когда без курточки из дому уже и не выходи. Да, была ещё клубника, смородина и кружовник (похуже малины, пять с минусом), в теплице созревали огурцы и чудовищных размеров помидоры с пугающим названием «Бычье сердце» (на четверочку, но родители его под «Медвежью кровь» очинно жаловали).

 

Чуть ближе к дороге, на огороде, росли и вовсе бесполезные растения: картошка, котрую надо было окучивать, глупая длинная морковь, пачкотливая свекла, а также и вовсе несуразные бяки, навроде лука и чеснока. И вся эта непотребщина занимала пол-участка! Мало того: меня ею ещё и пичкали! Нет, представьте: ешь ты суп, к примеру, с курицей, синей от рождения, и что? Для того, чтобы освободить махонькое крылышко, ты просто вынужден столько ммммм…ррррр… ккк..ови, столько ль-лььукууууу наглотаться, что и мясо не в радость становится. Ничуть не лучше щи, борщ, и даже грибница: мои родители даже её умудрялись луком испохабить.

 

А я лук – не люблю! Грибы – люблю, а капусту – терпеть не могу! Мясо – обожаю, лук же с чесноком – не перевариваю! Мяса хочу! Малины! Морса! Мороженого! Молока! Маму люблю! Ой, и чего это всё на букву «М»?  

 

Ой, точно: вот сам и вспомнил, о чём рассказать-то хотел. О кошке же, её тоже на «М» звали, Муркой. Ну, как положено. И, хоть на кошек у меня и аллергия, и мама запрещала мне ее гладить, ссылаясь на невидимых и вездесущих блох, даже руки чуть ли не через каждые пять минут заставляла мыть. Я послушно их мыл, наивный, не зная еще, что на руках блохи не водятся. Мало того: подчас я даже купал кошку в корыте с водой, пользуясь стиральной доской и хозяйственным мылом, но каждый раз выходил… нет – выползал, шипя, побежденным. С расцарапанными руками, а порой – даже… За это страшное преступление меня принуждали учить наизусть «Конька-горбунка», и часа два не выпускали на улицу. Не верите? Да я и сейчас, через… Господи, неужто столько раз наша планетка вокруг Солнца успела обернуться? Сколько же это будет в километрах?!

 

Но однажды кошка внезапно потолстела и совсем пропала. Учитывая, что она – соседская, а к соседям без разрешения на участок заходить нельзя, я частенько усаживался с предварительно собранной малинкой (ах, запах-то какой!), на нашу завалинку, и высматривал эту хитрюгу: авось, объявится? Наконец папа, обеспокоившись вслед за мной пропажей Мурки, вооружившись лестницей, залез к нам на чердак, и отчего-то печально объявил, что кошка – там, и у неё появились котята.

 

Почему он такой задумчивый, мне было разъяснено вполне прозаично: мол, расплоятся тут, птичек поедят, а те кушают толстых противных шерстистых гусениц, и тогда злые гусеницы нам самим ничего не оставят на обед. И на ужин тоже ничего не будет, даже смородины, и той не будет: всё съедят. Такой вот круговорот: кошки – птичек, птички – гусениц, гусеницы (до чего же противные!) -  смородину. И – малину… А мы вроде и не при чём…

 

Да, в воскресенье это было, сразу после того, как папа нашел Мурку, да ещё и «со своим выводком». Это мама так сказала: выводок. Итак, приехал дедушка, взял лопату, и мы втроем невесть зачем, взяв с собой «выводок», пошли вместе в лес. Ведро с котятками я нёс сам, и то и дело посматривал, что они там делают внизу, крепыши. Мурка сперва бежала следом, орала, как оглашенная, но её (дуру, и еще что-то), отогнал лопатой любимый дедушка, и мы пошли на наше грибное место, хотя для грибов было ещё рановато. Зачем? Почему?

 

Потом мы с папой присели отдохнуть возле сосенки, дедушка же решил пойти с котятами дальше, чуть за горку, где сплошной папоротник, и никаких тебе грибов.

-Пап, а куда это он с котятами? – с наслаждением снял я ставшие маленькими за зиму прошлогодние сандалики.  

-Котят на волю отпускать, - отвернувшись, закурил отец.

 

-А….а лопата… лопата зачем? – ощутил я холодок на спине.

Папа поднялся на ноги, потянулся, походил туда-сюда, приглядываясь, и вздохнул:

-Не созрела ещё земляничка, рано ей. Вот и тебе тоже рано.

-Де… де…дедушка их что?... Их? – вскочил я. – Я! Их?!

 

-Тихо-тихо-тихо! – слегка придержал меня папа за плечо. – Отпустит, отпустит, ну что ты? Они уйдут, там деревня близко, они туда и пойдут. Иначе зачем, как ты думаешь, мы так далеко шли? Ничего плохого не станет с твоими котятками, правда ведь? Правда?

 

И тут меня охватило такое безволие, что я плюхнулся обратно на землю, и мне… да, мне попросту было тоскливо: не верил я не папе, ни деду. Убили они их, пушистиков. В землю зарыли. И кто? Мой родной дедушка. Папа. И мама. Все убили. Даже я. Я ведро нес. А они там, на дне ведра шебуршат… шебуршили.

 

А я их даже назвать не успел, да что там назвать – запомнить! Того, что с двумя белыми пятнышками на животике – Пандой, это да, сразу придумал, полосатенького можно было Тигром назвать, или же – Шер-ханом, кто ещё там был? Да, Пятнышка была, вся такая в пятнышку. И ещё были, штуки три. Может – больше, неважно. Важно то, что уже поздно, как кого наименовать. Так они и остались – НЕПОИМЕНОВАННЫМИ.  НЕПОИМЕНОВАННЫЕ

 

Затёртая это фраза: случилось это давно, а помню, словно бы всё случилось лишь вчера. Но – как уж есть, и не обессудьте, ежели мои эмоции…

 

Нет, по природе, и тем паче, по воспитанию я – истовый и близкий к фанатизму сангвиник, и даже если в моей крови и присутствуют подозрительные элементы, то это – никоим образом не желчь (холерики), и не черная желчь (добро пожаловать к меланхоликам), и, тем более – вода (флегматики даже в воде не тонут).

 

 Таких, как я, остальные человеческие расы ещё пофигистами называют, на что я лишь недоумеваю; поскольку жадничать – умею, работать до изнеможения – не хочу, но всегда согласен; а стремиться к чему-то светлому – так… «Возьмемся за руки, друзья»?. Люблю я друзей, люблю близких, дальних, наслаждаюсь природой, и на всё это мне отнюдь не пофиг. Ценю я всё это, и Боже Вас упаси обидеть сангвиника, или же окружение его.

 

Но вернемся с того, с чего начали, а именно с того, что давно случилось Нечто. Причем – не вчера; хотя для нас, сангвиников, ответ «вчера» при вопросе «когда ты ел?» - почто что вечность. Итак, было это в самом начале семидесятых, поскольку у папы ещё не было машины. Зато мои родители уже купили садовый участок на самой окраине города, и там росла малина, а справа от малины – черемуха.

 

Малину я трескал вплоть до самой осени, черемуха же позволяла себя вкушать лишь тогда, когда без курточки из дому уже и не выходи. Да, была ещё клубника, смородина и кружовник (похуже малины, пять с минусом), в теплице созревали огурцы и чудовищных размеров помидоры с пугающим названием «Бычье сердце» (на четверочку, но родители его под «Медвежью кровь» очинно жаловали).

 

Чуть ближе к дороге, на огороде, росли и вовсе бесполезные растения: картошка, котрую надо было окучивать, глупая длинная морковь, пачкотливая свекла, а также и вовсе несуразные бяки, навроде лука и чеснока. И вся эта непотребщина занимала пол-участка! Мало того: меня ею ещё и пичкали! Нет, представьте: ешь ты суп, к примеру, с курицей, синей от рождения, и что? Для того, чтобы освободить махонькое крылышко, ты просто вынужден столько ммммм…ррррр… ккк..ови, столько ль-лььукууууу наглотаться, что и мясо не в радость становится. Ничуть не лучше щи, борщ, и даже грибница: мои родители даже её умудрялись луком испохабить.

 

А я лук – не люблю! Грибы – люблю, а капусту – терпеть не могу! Мясо – обожаю, лук же с чесноком – не перевариваю! Мяса хочу! Малины! Морса! Мороженого! Молока! Маму люблю! Ой, и чего это всё на букву «М»?  

 

Ой, точно: вот сам и вспомнил, о чём рассказать-то хотел. О кошке же, её тоже на «М» звали, Муркой. Ну, как положено. И, хоть на кошек у меня и аллергия, и мама запрещала мне ее гладить, ссылаясь на невидимых и вездесущих блох, даже руки чуть ли не через каждые пять минут заставляла мыть. Я послушно их мыл, наивный, не зная еще, что на руках блохи не водятся. Мало того: подчас я даже купал кошку в корыте с водой, пользуясь стиральной доской и хозяйственным мылом, но каждый раз выходил… нет – выползал, шипя, побежденным. С расцарапанными руками, а порой – даже… За это страшное преступление меня принуждали учить наизусть «Конька-горбунка», и часа два не выпускали на улицу. Не верите? Да я и сейчас, через… Господи, неужто столько раз наша планетка вокруг Солнца успела обернуться? Сколько же это будет в километрах?!

 

Но однажды кошка внезапно потолстела и совсем пропала. Учитывая, что она – соседская, а к соседям без разрешения на участок заходить нельзя, я частенько усаживался с предварительно собранной малинкой (ах, запах-то какой!), на нашу завалинку, и высматривал эту хитрюгу: авось, объявится? Наконец папа, обеспокоившись вслед за мной пропажей Мурки, вооружившись лестницей, залез к нам на чердак, и отчего-то печально объявил, что кошка – там, и у неё появились котята.

 

Почему он такой задумчивый, мне было разъяснено вполне прозаично: мол, расплоятся тут, птичек поедят, а те кушают толстых противных шерстистых гусениц, и тогда злые гусеницы нам самим ничего не оставят на обед. И на ужин тоже ничего не будет, даже смородины, и той не будет: всё съедят. Такой вот круговорот: кошки – птичек, птички – гусениц, гусеницы (до чего же противные!) -  смородину. И – малину… А мы вроде и не при чём…

 

Да, в воскресенье это было, сразу после того, как папа нашел Мурку, да ещё и «со своим выводком». Это мама так сказала: выводок. Итак, приехал дедушка, взял лопату, и мы втроем невесть зачем, взяв с собой «выводок», пошли вместе в лес. Ведро с котятками я нёс сам, и то и дело посматривал, что они там делают внизу, крепыши. Мурка сперва бежала следом, орала, как оглашенная, но её (дуру, и еще что-то), отогнал лопатой любимый дедушка, и мы пошли на наше грибное место, хотя для грибов было ещё рановато. Зачем? Почему?

 

Потом мы с папой присели отдохнуть возле сосенки, дедушка же решил пойти с котятами дальше, чуть за горку, где сплошной папоротник, и никаких тебе грибов.

-Пап, а куда это он с котятами? – с наслаждением снял я ставшие маленькими за зиму прошлогодние сандалики.  

-Котят на волю отпускать, - отвернувшись, закурил отец.

 

-А….а лопата… лопата зачем? – ощутил я холодок на спине.

Папа поднялся на ноги, потянулся, походил туда-сюда, приглядываясь, и вздохнул:

-Не созрела ещё земляничка, рано ей. Вот и тебе тоже рано.

-Де… де…дедушка их что?... Их? – вскочил я. – Я! Их?!

 

-Тихо-тихо-тихо! – слегка придержал меня папа за плечо. – Отпустит, отпустит, ну что ты? Они уйдут, там деревня близко, они туда и пойдут. Иначе зачем, как ты думаешь, мы так далеко шли? Ничего плохого не станет с твоими котятками, правда ведь? Правда?

 

И тут меня охватило такое безволие, что я плюхнулся обратно на землю, и мне… да, мне попросту было тоскливо: не верил я не папе, ни деду. Убили они их, пушистиков. В землю зарыли. И кто? Мой родной дедушка. Папа. И мама. Все убили. Даже я. Я ведро нес. А они там, на дне ведра шебуршат… шебуршили.

 

А я их даже назвать не успел, да что там назвать – запомнить! Того, что с двумя белыми пятнышками на животике – Пандой, это да, сразу придумал, полосатенького можно было Тигром назвать, или же – Шер-ханом, кто ещё там был? Да, Пятнышка была, вся такая в пятнышку. И ещё были, штуки три. Может – больше, неважно. Важно то, что уже поздно, как кого наименовать. Так они и остались – НЕПОИМЕНОВАННЫМИ.  НЕПОИМЕНОВАННЫЕ

 

Затёртая это фраза: случилось это давно, а помню, словно бы всё случилось лишь вчера. Но – как уж есть, и не обессудьте, ежели мои эмоции…

 

Нет, по природе, и тем паче, по воспитанию я – истовый и близкий к фанатизму сангвиник, и даже если в моей крови и присутствуют подозрительные элементы, то это – никоим образом не желчь (холерики), и не черная желчь (добро пожаловать к меланхоликам), и, тем более – вода (флегматики даже в воде не тонут).

 

 Таких, как я, остальные человеческие расы ещё пофигистами называют, на что я лишь недоумеваю; поскольку жадничать – умею, работать до изнеможения – не хочу, но всегда согласен; а стремиться к чему-то светлому – так… «Возьмемся за руки, друзья»?. Люблю я друзей, люблю близких, дальних, наслаждаюсь природой, и на всё это мне отнюдь не пофиг. Ценю я всё это, и Боже Вас упаси обидеть сангвиника, или же окружение его.

 

Но вернемся с того, с чего начали, а именно с того, что давно случилось Нечто. Причем – не вчера; хотя для нас, сангвиников, ответ «вчера» при вопросе «когда ты ел?» - почто что вечность. Итак, было это в самом начале семидесятых, поскольку у папы ещё не было машины. Зато мои родители уже купили садовый участок на самой окраине города, и там росла малина, а справа от малины – черемуха.

 

Малину я трескал вплоть до самой осени, черемуха же позволяла себя вкушать лишь тогда, когда без курточки из дому уже и не выходи. Да, была ещё клубника, смородина и кружовник (похуже малины, пять с минусом), в теплице созревали огурцы и чудовищных размеров помидоры с пугающим названием «Бычье сердце» (на четверочку, но родители его под «Медвежью кровь» очинно жаловали).

 

Чуть ближе к дороге, на огороде, росли и вовсе бесполезные растения: картошка, котрую надо было окучивать, глупая длинная морковь, пачкотливая свекла, а также и вовсе несуразные бяки, навроде лука и чеснока. И вся эта непотребщина занимала пол-участка! Мало того: меня ею ещё и пичкали! Нет, представьте: ешь ты суп, к примеру, с курицей, синей от рождения, и что? Для того, чтобы освободить махонькое крылышко, ты просто вынужден столько ммммм…ррррр… ккк..ови, столько ль-лььукууууу наглотаться, что и мясо не в радость становится. Ничуть не лучше щи, борщ, и даже грибница: мои родители даже её умудрялись луком испохабить.

 

А я лук – не люблю! Грибы – люблю, а капусту – терпеть не могу! Мясо – обожаю, лук же с чесноком – не перевариваю! Мяса хочу! Малины! Морса! Мороженого! Молока! Маму люблю! Ой, и чего это всё на букву «М»?  

 

Ой, точно: вот сам и вспомнил, о чём рассказать-то хотел. О кошке же, её тоже на «М» звали, Муркой. Ну, как положено. И, хоть на кошек у меня и аллергия, и мама запрещала мне ее гладить, ссылаясь на невидимых и вездесущих блох, даже руки чуть ли не через каждые пять минут заставляла мыть. Я послушно их мыл, наивный, не зная еще, что на руках блохи не водятся. Мало того: подчас я даже купал кошку в корыте с водой, пользуясь стиральной доской и хозяйственным мылом, но каждый раз выходил… нет – выползал, шипя, побежденным. С расцарапанными руками, а порой – даже… За это страшное преступление меня принуждали учить наизусть «Конька-горбунка», и часа два не выпускали на улицу. Не верите? Да я и сейчас, через… Господи, неужто столько раз наша планетка вокруг Солнца успела обернуться? Сколько же это будет в километрах?!

 

Но однажды кошка внезапно потолстела и совсем пропала. Учитывая, что она – соседская, а к соседям без разрешения на участок заходить нельзя, я частенько усаживался с предварительно собранной малинкой (ах, запах-то какой!), на нашу завалинку, и высматривал эту хитрюгу: авось, объявится? Наконец папа, обеспокоившись вслед за мной пропажей Мурки, вооружившись лестницей, залез к нам на чердак, и отчего-то печально объявил, что кошка – там, и у неё появились котята.

 

Почему он такой задумчивый, мне было разъяснено вполне прозаично: мол, расплоятся тут, птичек поедят, а те кушают толстых противных шерстистых гусениц, и тогда злые гусеницы нам самим ничего не оставят на обед. И на ужин тоже ничего не будет, даже смородины, и той не будет: всё съедят. Такой вот круговорот: кошки – птичек, птички – гусениц, гусеницы (до чего же противные!) -  смородину. И – малину… А мы вроде и не при чём…

 

Да, в воскресенье это было, сразу после того, как папа нашел Мурку, да ещё и «со своим выводком». Это мама так сказала: выводок. Итак, приехал дедушка, взял лопату, и мы втроем невесть зачем, взяв с собой «выводок», пошли вместе в лес. Ведро с котятками я нёс сам, и то и дело посматривал, что они там делают внизу, крепыши. Мурка сперва бежала следом, орала, как оглашенная, но её (дуру, и еще что-то), отогнал лопатой любимый дедушка, и мы пошли на наше грибное место, хотя для грибов было ещё рановато. Зачем? Почему?

 

Потом мы с папой присели отдохнуть возле сосенки, дедушка же решил пойти с котятами дальше, чуть за горку, где сплошной папоротник, и никаких тебе грибов.

-Пап, а куда это он с котятами? – с наслаждением снял я ставшие маленькими за зиму прошлогодние сандалики.  

-Котят на волю отпускать, - отвернувшись, закурил отец.

 

-А….а лопата… лопата зачем? – ощутил я холодок на спине.

Папа поднялся на ноги, потянулся, походил туда-сюда, приглядываясь, и вздохнул:

-Не созрела ещё земляничка, рано ей. Вот и тебе тоже рано.

-Де… де…дедушка их что?... Их? – вскочил я. – Я! Их?!

 

-Тихо-тихо-тихо! – слегка придержал меня папа за плечо. – Отпустит, отпустит, ну что ты? Они уйдут, там деревня близко, они туда и пойдут. Иначе зачем, как ты думаешь, мы так далеко шли? Ничего плохого не станет с твоими котятками, правда ведь? Правда?

 

И тут меня охватило такое безволие, что я плюхнулся обратно на землю, и мне… да, мне попросту было тоскливо: не верил я не папе, ни деду. Убили они их, пушистиков. В землю зарыли. И кто? Мой родной дедушка. Папа. И мама. Все убили. Даже я. Я ведро нес. А они там, на дне ведра шебуршат… шебуршили.

 

А я их даже назвать не успел, да что там назвать – запомнить! Того, что с двумя белыми пятнышками на животике – Пандой, это да, сразу придумал, полосатенького можно было Тигром назвать, или же – Шер-ханом, кто ещё там был? Да, Пятнышка была, вся такая в пятнышку. И ещё были, штуки три. Может – больше, неважно. Важно то, что уже поздно, как кого наименовать. Так они и остались – НЕПОИМЕНОВАННЫМИ.  

Рейтинг: +15 632 просмотра
Комментарии (27)
Егор Демьянов # 16 апреля 2012 в 16:54 +1
Мне очень понравился рассказ, прочел весь и даже не заметил объем) жду новых.
С уважением,
Егор Демьянов.
Дмитрий Криушов # 21 апреля 2012 в 18:08 +2
Так, похоже, опять с первого раза у меня ничего не получилось: не разобрался ещё. Так что буду тренироваться на Вас, Егор, уж не обессудьте. Итак, при первоначальной попытке Вам ответить я говорил Вам "спасибо", и всячески раскланивался: первый рецензент, как-никак. Так что придется Вам, как ни крути, быть моим Вергилием в этом месте, куда я по совету моего товарища с "Прозы" попал. Итак: приветствуется ли здесь публикация больших форм? Стоит ли, как на Прозе, разделять абзацы пробелом? Сильно ли раздражаются авторы, если ты комментируешь их вещи не в самом благоприятном для них виде?
Поясню: я ОЧЕНЬ приветствую критику в мой адрес, и похвала мне, разумеется, как всякому коту, приятна, но я же еще и человек, вот в чем закавыка. Итак: насколько грамотно здесь рецензируют? Или же, как у нас, на Прозе? "Чмоки-чмоки", или же "Да пошел ты!"? Ну, что, попробуем отправить.... Очень буду признателен за ответ. С ув. - Д.К.
Татьяна Лютько # 28 апреля 2012 в 18:48 +1
Надо перезалить материал. Вернусь обязательно почитать.
Михаил Заскалько # 16 мая 2012 в 21:47 +2
Привет,Дмитрий.
Что-то текст какой-то обгрызенный с боков...утомился гадать. Извините,но надо бы перезалить, как уже упомянула Татьяна Лютько.
На Ваши вопросы Вергилий не ответил, попробую сыграть его роль.
Я в сети давно, в смысле на литсайтах, пишу в основном "кирпичи"...читают большой объём не шибко, и потом всё зависит от темы: набредёт любитель не глянет на объём, будет дёргать за полы: ещё,давай проду...Но в основном читатель почитывает стишки,да миниатюрки.
В целом рецензии здесь ничем не отличаются от той же Прозы: и чмоков предостаточно и встречаются(очень-очень редко) набредёт читатель и даст приличную рецензию. Если же хотите получить действительно рецензию, а не скудный комент- поместите вещь в Мастерскую.
Да, желательно абзацы отделять пробелом- читатель тоже человек и когда текст сплошной стеной глазки утомляет.
На счёт реакции на комменты...да всякие бывают.Кто-то с охотой и благодарностью примет даже минусовой комент, а кто-то...в лучшем случае пошлёт подальше.
Будьте здравы и удачи во всём!
Дмитрий Криушов # 16 мая 2012 в 22:27 +1
Ой.... И вправду, обгрызенный.... Извините, что не понял сразу, что значит "перезалить". Сделаю.
А "кирпичи" я обожаю: это пища для ума, для души, а не для пустопорожнего хихихиканья. Потому и пробую, по совету друга, выложить на Парнасе вещи, что на Прозе не очень-то и идут. А с мастерской тоже покумекаю, спасибо.
Искренне Ваш - Д.К.
Дмитрий Криушов # 18 мая 2012 в 20:21 +2
Это опять я, Михаил. Будете ругать? Впрочем, есть за что: пытался впихнуть в рекомендуемую Вами Мастерскую чегой-нибудь - не хотИт! Или туда только новые вещи надо размещать?
Ну, новичок я на сайте, чего Вы так? Алгоритм мне непонятен, вот и всё: было б указано - кнопочка такая, затем - вот та, что с краюшку, и нате. Наверное, мне на Ай-Кью пора провериться, как думаете?
Петр Шабашов # 27 мая 2012 в 19:40 +2
Дима, задумчиво по содержанию, но затянуто (в который раз!) по форме. Если коротко - много многоточий. Такое впечатление, что ты пишешь для недорослей. Люди и так всё понимают, не надо им разжевывать прописные истины. Пиши резко, кратко, как в автобиографии. Если эту твою вещицу подредактировать - жахнет! Как из пушки! А ты всё - мыслию по древу... Извини, это моё мнение - человека, который пишет прозу уже лет ...дцать. И переписывает свои опусы тоже раз по ...дцать. Без этого - никак.
Дмитрий Криушов # 28 мая 2012 в 00:23 +2
Хе-хе. Енто верно: переписывать. Нет, право слово, захочу - перепишу. Ну, не люблю я мелкие вещи перечитывать... С многоточиями... Моя любовь - это люди. Их жизнь, история моей Родины (а, и ругай меня за высокопарность словес). Короче: работаешь - так работай. Страшно? Не берись.
Мне страшно до сих пор. Но я - напишу.
юрий елистратов # 5 июня 2012 в 21:51 +1
Прочитал - аж мурашки по коже пошли!
Детские переживания на долго остаются в памяти.
С чем вас и поздравляю.
Успехов вашему замечательному творчеству v
Дмитрий Криушов # 6 июня 2012 в 10:59 +2
Про детские воспоминания - это верно. Последние события легко стираются из памяти, наиболее цепко нас держат именно те, из детства и молодости. Намек ясен? Диагноз чего? Правильно: склероз это, батенька.
Привет мурашкам! 30
Леонард Зиновьев # 6 июня 2012 в 11:21 +2
По-моему, изложение хорошее. Аж котяток стало жалко kata v
Дмитрий Криушов # 12 июня 2012 в 21:27 +2
А меня?
Игорь Ро # 12 июня 2012 в 08:30 +2
Понравилось. Улыбнуло в начале и в середине и взгрустнулось в конце. Люблю рассказанные так истории. Спасибо!
С уважением, Игорь.
Дмитрий Криушов # 12 июня 2012 в 21:30 +2
Такие истории, Игорь, хоть так, хоть сяк рассказывай, - всё одно будешь грустить, да улыбаться. kata
Андрей Канавщиков # 30 июля 2012 в 12:53 +2
Трогательная история. А все затяжки, отвлечения в данном случае - только на пользу, лучше детская непосредственность ощущается, интонация того, утраченного.
Дмитрий Криушов # 30 июля 2012 в 16:43 +2
Здравствуйте, андрей! Признаться, я не уверен, что на ползу, но... "так я вижу", как говорят художники. Так написалось. Оно же само, не правда ли?
Галина Емельянова # 21 октября 2012 в 21:16 +1
Зачем брать ребенка не поняла,может -это чисто мужской взгляд на воспитание,но чего ?Я а типичный интроверт,ну как же о себе забыть. soln
Алексей Мирою # 28 ноября 2012 в 11:00 +1
Дмитрий, Ваша проза поэтична, в этом Ваш плюс. Мне очень понравилось! Мой отец при мне утопил котят в унитазе, с тех пор я не смотрю "Белый Бим - Чёрное ухо" - жалко собаку. Желаю творческих успехов!
Дмитрий Криушов # 28 ноября 2012 в 19:14 0
Увы, Алексей, она ещё и прозаична. Потому, ежели так любите собак, не читайте моих Волков: вредно это. Впрочем, предполагаю, что Вы поступите с точность до наоборот. И всё же: лучше не читать.
skripka katrin # 16 декабря 2012 в 11:42 +1
Я думаю не стоит детям это видеть, скрываем от них многое,вот и убиенных котят этих, надо... ребенок должен верить в сказки, успеет еще мордой в грязь._Катерина.
Дмитрий Криушов # 16 декабря 2012 в 21:02 0
"Но родился я, жил я, и выжил,\\ дом на первой Мещанской, в конце". Что же касается сказок и грязи... Может, стОит написать сказку про Грязь? Не, не буду. Спасибо за отклик! 30
Валерий Сифоров # 25 февраля 2013 в 20:25 +1
да, не стоило ребёнка брать с собой.
Дмитрий Криушов # 26 февраля 2013 в 20:11 0
Да ну, чего там. Уж лучше так. Сразу.
Виктор Винниченко # 22 сентября 2013 в 21:35 +1
Рассказ затронул за душу. Родители не разрешали мне в детстве иметь животных. Сейчас, когда мне за 60, то не хватает родителей, а животных теперь у меня много и все бездомные. С уважением
Дмитрий Криушов # 23 сентября 2013 в 18:25 0
Спасибо за похвалу (и кошке приятно), Виктор! Только вот не понял, - это как: "животных теперь у меня много и все бездомные"? Ежели они у Вас, то уже, значит, не совсем... Шучу, прошу простить. Характер такой. sad И дай нам всем Бог, чтобы нашим детям и внукам не хватало нас! Тогда, значит, и жизнь прожил не зря. Ну, вот, опять глупость написал...
Дмитрий Сергеевич Гавриленко # 31 декабря 2014 в 09:32 +1
Тревожно. Это след зоркости души.
С Новым годом!
Дмитрий Криушов # 31 декабря 2014 в 16:10 0
И Вам всего самого доброго в наступающем году! shampa
 

 

Популярная проза за месяц
158
125
120
106
98
95
93
93
Повар Света 22 октября 2017 (Тая Кузмина)
93
Подруги 11 ноября 2017 (Татьяна Петухова)
92
91
88
86
84
84
81
79
78
77
76
74
73
71
70
70
69
Тёщин сон 3 ноября 2017 (Тая Кузмина)
63
60
60
56